Про Тоську. глава 4. Завод

И Тоська стала работать на заводе в модном информационно-вычислительном центре, который занимался подсчетом зарплаты рабочих и служащих. А может, еще чем-то...
Все работники ходили в белых халатах. И все это напоминало советский фильм об ученых в инопланетном пространстве...
Хотя сотрудники, с которыми работала Тоська, были живее пресных героев фантастических фильмов.
Умная и энергичная Софья Яковлевна, начальница отдела. У нее был сын-школьник Яша. Яша был не по-детски практичен. Он покупал билет в автобусе на поездку в школу, ехал без билета, а потом продавал билет.
  – И что – покупали?
  – Еще как! Он же – со скидкой продавал!
(Интересно, кем он станет, когда вырастит? Олигархом, не меньше! Вряд ли – поэтом).
Еще там работала интеллигентная женщина-математик, разбирающаяся в советских фильмах и артистах. Звали ее Анна Викторовна.
Крепкая кареглазая Алевтина, не любившая Райкина за то, что он смеется над русскими и не смеется над евреями. Удивительно, что она говорила это при начальнице... Еще Алевтина багровела, если кто-то в разговоре произносил такие слова, как гибон, гондурас... или другие, напоминающие ей что-то неприличное. Еще она гордилась, что дочь не ходит в туалет в школе, терпит до дома. Позже Тоська узнала, что у нее повесился муж. И это как-то страшно дополнили ее суть.
Алевтине обязательно надо было определить национальность людей, отделить «чистых» от нечистых», русских от евреев.
В детстве Тоська считала всех людей советскими, а тех, кто грамотно говорит на русском языке – русскими. Дома говорили на русском языке и вопросов не возникало.
Первый вопрос, который посеял сомнение у Тоськи в том, кто она, был вопрос паспортистки, когда она пришла получать паспорт: «Какая же ты русская?» – усмехнулась паспортистка, пожилая женщина, пробежав глазами ее анкету, где она в графе национальность написала: русская.
– А кто я? – опешила Тоська: – Я родилась здесь. Мой родной язык – русский! Глупый вопрос. Не надо было спрашивать. В детстве таких вопросов не было.
Она помнит, как зимой им всегда приходила посылка. Тоська прибегала домой после школы, а на кухне на широком подоконнике стоял фанерный ящик. Это была посылка «от родных». Так говорила мама. Папа подцеплял верхнюю фанерку, и она отходила вместе с блестящими гвоздиками. Под газетой в фанерном ящике лежали упругие кольца домашней колбасы, большой кусок розового сала со шкуркой, обсыпанный крупной солью, связки сушеных грибов. Колбасу резали на кусочки и жарили на сковороде. Кусочки шкворчали и лопались, и кухня наполнялась чесночным ароматом! А за окном шел снег. И Тоська знала, что где-то далеко живут хорошие добрые люди, их родные. Они ходят в лес за грибами, кормят поросят, пьют молоко от своей коровы. Они говорят на другом языке, на котором мама читает ей стихи. Газету из посылки Тоська забирала себе. Газета была холодная и аппетитно пахла. Тоська разворачивала ее и «читала», вслух произнося запомнившиеся строчки маминых стихов: акая и твердо выговаривая букву «р»...
– А родители твои кто? Какой у них родной язык?
– Родители говорят на русском. Но они знают еще один язык!
– Вот! Надо родителей русских иметь, чтобы русской быть! – с каким-то удовлетворением сказала паспортистка, заполняя страничку паспорта.
Тоська почувствовала себя обманщицей. И разоблачила ее эта чужая женщина за старым столом под светом тусклой электрической лампы. Казалось, что она выдает не паспорта, а истину в последней инстанции. И в ее власти дать Тоське определение как человека и записать это в ее паспорт, к примеру: «человек плохой», или «человек сомнительный», или еще что-нибудь...
Инженер Алевтина напоминала эту паспортистку.
В сибирской деревне, где Тоська работала, о национальностях и о евреях вообще не говорили, может, потому что не знали, кто такие евреи и как они выглядят...
А здесь они были постоянно на слуху!
Начало положил случай в Москве. Когда Тоська с Глебом приехали поездом из Сибири, то пошли прогуляться по городу. На улице Горького увидели толпу людей. Зеваки стояли, задрав головы и что-то обсуждали. Тоська с Глебом присоединились. Тоже задрали головы. В окне высотки женщина держала плакат: «Отпустите к сыну в Израиль!» А сверху, наполовину высунувшись из своего окна, чтобы попасть поточнее, поливала плакат патриотически настроенная соседка. Толпа ждала милицию, оживленно переговариваясь и осуждая тетку с плакатом. Тетку, поливающую плакат водой, понимали и действия ее одобряли. Глядя на это, Тоське казалось, что ей открывается неизвестная сторона жизни. Как в песнях Галича...
Те зеваки были единомышленниками Алевтины.
Был в отделе еще один сотрудник. Альпинист Леонид. Его пускали в связке первым. Он был крепким калодержателем.
У него тоже были свои единомышленники. Один из них – Фаддей Булгарин: Лёня не любил Пушкина. Тоська как-то спросила его: «А за что ты его не любишь?» Он поднял брови так, что собралась кожа на бритом сизом черепе: «А за что его любить? Долгов наделал и умер!» Вот и Фаддей Булгарин тоже сказал о поэте: «Препустой был человек!»

Уже через месяц Тоська самостоятельно составляла простенькие программы, выбивала их на перфоленте и шла в операционный зал, где стояла фантастическая электронно-вычислительная машина Минск 22.
Она садилась за нее, как за пианино, представляя пульт клавиатурой. Если в написанной программе были ошибки, машина начинала капризничать.
И Тоська, нажимая на клавиши, «играла», исправляя ошибки.
Если ошибок не было, машина благосклонно гудела, проглатывала перфоленту и давала сигнал на барабанный скоростной принтер АЦПУ-128. Тогда стоящие в зале огромные шкафы взбадривались и, трясясь и стрекоча, выдавали длинные, широкие, как полотенца, листы с напечатанными цифрами и таблицами отчетного документа – табуляграммы!
Директор Сергей Леонидович тоже на программиста не учился, компьютерного дела не знал и заглядывал в отдел только по административным делам. А когда вводили в работу новую программу для планово-экономических или бухгалтерских расчетов, то он всегда присутствовал в компьютерном зале, как бы участвуя. Стоял за спиной Софьи Яковлевны, испуганно и непонимающе заглядывая на длинную бумажную ленту с отпечатанным текстом расчетов. Но как только ему начинали что-то объяснять, и он слышал первое, страшное своей непонятностью слово «табуляграмма», то вскидывал перед собой пухлые ладони: «Не мешаю, не мешаю!..» и, колыхаясь животом под белой сорочкой, исчезал.
«Обрушу град я эпиграмм на все листы табуляграмм! По проволоке дама идет табуляграммой!» – на ходу придумывала Тоська, разглядывая на стене листы с распечатками портретов Джоконды и Эйнштейна…
Такими распечатками и снабжал своих знакомых незадачливый новосибирский инженер Сева, ухажер ее подруги Марины… 
 И улыбалась Джоконда, показывал язык Эйнштейн: «Что, забыла о них?..»
Забыла! Захватила ее новая жизнь…
Она потихоньку осваивалась в коллективе, входила не только в его производственные дела, но и в бытовые, хозяйственные: переписывала рецепты цукатов из арбуза, перерисовывала схему вязания шапочки крючком.
В отделе никогда не говорили о литературе, о книгах. То ли их не читали, то ли не было принято. Разговаривали о фильмах, обсуждали их и делали это с удовольствием. Фильмы вносили разнообразие в повседневную жизнь женщин.
Анна Викторовна любила советские фильмы с актерами старой школы. Она не любила современных артистов. Не видела в них ровни себе по интеллекту. Новый сериал «Хождение по мукам» она восприняла как оскорбление: «Катя и Даша в исполнении молодых артисток – не личности!» – объясняла она в обеденный перерыв за кофе с бутербродами.
– Они не понимают, кого играют! Им далеко до Нифонтовой и Веселовской!
– Мне тоже они не понравились! – согласилась Алевтина.
– А какими вы представляли героинь, когда читали роман Толстого? – спросила Тоська.
– Я? Я не читала. Мне достаточно судить по фильму!
Решали, подходит ли артист Тихонов для роли Штирлица? Начальница сразу сказала, что не подходит, потому что у него руки рабочие и его сразу должны были разоблачить. Он же – аристократ, фон! А все фоны – благородные и руками не работают! Когда она его руки успела разглядеть?
Обсуждая «Иронию судьбы», спорили о красоте польской актрисы, вспоминали ее роли в польских фильмах, где она снялась голой в любовной сцене. В этом месте обсуждения Алевтина опять багровела и убегала в коридор. Вот тогда Тоське и объяснила спокойным шепотом про мужа ясноглазая сотрудница Майя.
Тоська тоже начала принимать участие в обсуждении фильмов и вскоре стала замечать, что ей это нравится! Еще она замечала, что, глядя на маленькие кисти рук начальницы, уверенно пробегающие по клавиатуре машины, исправляющие ее ошибки, она следит не за ошибками, а разглядывает золото ее колец, блеск синтетических камней! Ей тоже вдруг захотелось иметь такие вот кольца на своих красивых длинных пальцах. И еще ей хотелось такую же норковую шапочку и норковый воротничок на пальто, как у Софьи Яковлевны! Ей бы такая шапочка была бы больше к лицу, чем краснолицей начальнице!
Однажды Софья Яковлевна, низенькая и полная, в своей норке, серьгах с блестящими камешками, кольцах, с губами в красной помаде зашла в продуктовый универсам-«стекляшку». Она не любила туда ходить, но кончились кости для ее собаки. В мясной отдел была очередь. Софье Яковлевне показалось, что стоят за колбасой. Суповые наборы лежали за стеклом прилавка. Она протиснулась сбоку и объяснила очереди, что ей нужны только кости для собаки.
– Меня чуть не побили! – возмущенно рассказывала она на следующий день на работе и удивлялась: – Какие же люди злые!
– Так надо было в очередь стать!
– Я же не знала, что очередь стояла за этими костями!Представляете, они их едят!
И Тоська вдруг с некоторым страхом поняла, что она сама изменилась. Ее не возмущают слова начальницы, она слушает ее спокойно и, кажется, даже может поддержать ее! У нее пропадал дух ироничного и непочтительного отношения к авторитетам.

Лев Николаич Толсто-ой,
Не ел он ни рыбы, ни мя-аса,
        Ходил по аллеям босой…

Пропадало и ироничное отношение к себе, которое воспитывала «Литературка» с ядовитыми и умными сатириками: Ивановом и Трифоновым, Гориным, Хайтом, Курляндским...
И у недавних выпускников политеха, нынешних сотрудников ИВЦ, ироничный молодой дух уступал место цинизму и солидной карьерной корысти. И корысти к людям вообще. Это было как-то в духе времени. Тоська привыкала к общему поведению, и оно уже не раздражало, как не раздражали молодые сотрудники с галстуками, договаривающиеся по телефону с кем-то из торговых людей о сервелате на праздник и о модных джемперах.
Чтобы не отставать от тенденций современного поведения, она перешила на себя нейлоновую рубашку мужа в модный батничек, выщипала брови и нацепила на шею бусы из модных поделочных камней.
И уже кто-то ей что-то доставал.
И она, ушибленная суетным городом после тихой деревни, вписалась в коллектив.

***

В отделе программирования ИВЦ случались командировки.
Начальница Софья Яковлевна с ясноглазой Майей регулярно ездили в Минск на курсы переобучения. «Для повышения квалификации», – как авторитетно говорила начальница. Возвращались они довольные, привозили колбасу и белорусский трикотаж. Рассказывали про какую-то Элку, про импортную мебель в ее большой квартире в центре Минска и про саму: «Как куколка!» Тоська вспоминала тетю Нелю: она так же говорила про себя, и эти слова у нее означали, что и сама хороша, и одета шикарно.
Элка – это их бывшая коллега. В одной из таких командировок в Минск она познакомилась с обкомовским работником и вышла за него замуж. Женщины говорили о ней так, как рассказывали бы о какой-нибудь наследной принцессе – без зависти, как о чем-то недоступном для них: Элка была из семьи местного крупного чиновника и всегда жила в достатке и роскоши, как та принцесса и то, что она продолжила и дальше так жить, вызывало только почтительное отношение к ней.
В командировку в Узбекистан в составе бригады наладчиков и инженеров послали Алевтину. «Сами – за колбасой, а меня в Махмудию комбайны ремонтировать!» – разозлилась Алевтина.
  В «Махмудии» командированных ожидали коньяк и плов, жаркое из барашков, манты, лепешки, огромные арбузы и дыни-торпеды! Жатвенные агрегаты чинить было не надо: «Узбеки сказали, что починить их нельзя. Подписали акты. Заказали новые!» Из командировки возвращались загорелые, сытые, привозили огромные дыни.
Алевтина приехала недовольная, оскорбленная улыбчивыми узбеками, их узкими черными глазками, которыми они смотрели на нее и постоянно говорили: «Ajabo! Shirin shaftoli!»
«Мне казалось, что они хотят меня изнасиловать! Вся командировка – в страхе! Только перед отъездом мне перевели их слова. Они говорили, что я как сладкий пэрсик!» – багровела от негодования Алевтина.
Тоську в командировки не посылали. Она не была ценным кадром в отделе. Она была блатной. Поэтому, когда приходили на отдел разнарядки: в заводской цех, на заводскую стройку, в подшефный колхоз на сбор капусты, то ее с чистой совестью туда тут же и определяли.
– Ты же понимаешь, что ты за нас работу в отделе не сделаешь! Ну и потом ты – молодая! Тебе и карты в руки!
Карты были не козырные, одни – шестерки!
На стройке работали «на урок». Это значит, работы было на весь день, но если работать без перерывов на обед и отдых, то можно закончить раньше и уйти домой. Как в «Записках из Мертвого дома»: заключенные просили дать «урок», чтобы можно было выполнить «урок» пораньше и возвратиться в барак. И здесь тоже спешили выполнить «урок»: разгрести кучи мусора, убрать завалы строительных материалов. И Тоська спешила вместе со всеми.
Она побывала во многих цехах завода. Ей выдавали черный халат, жесткие рукавицы или хлопчатые безразмерные перчатки. Косынку она повязывала на голову, как работающие там женщины, и ничем не отличалась от них. В цехах было разное производство, но всё оно было одинаково гудящее, холодное, продуваемое сквозняком. Были цеха и жаркие. В таких всегда стояли автоматы с газированной водой. На них – граненый стакан и залапанная банка с сырой крупной солью. Тоське нравилась эта шипучая вода. Запах мокрого железа, заполнявший цех, дополнял ее вкус.
А в другом цеху Тоська услышала про «аспирид». Тетки советовали им мыть руки. Что за «аспирид» такой? Оказалось, что они так называют растворитель «Уайт спирит». Тоська мыть им руки не рискнула.
Однажды ее поставили на работу на большой агрегат, по которому непрерывно двигалась цепь с крючками. Когда крючки, выдвигаясь откуда-то сверху, подъезжали к ней, она должна была быстро навешивать на них тяжелые железные детали, похожие на раздвоенные копыта фантастических железных существ.
Она навешивала, и они исчезали в утробе агрегата, чтобы пройдя через резервуар с черной краской, вынырнуть где-то с другой стороны уже выкрашенными и высушенными. Там их снимала другая женщина и складывала в ящики.
– А для чего эти детали? – поинтересовалась Тоська у нее.
– А-а... Это – там! – махнула она рукой куда-то в сторону.
Тоська глянула. Там что-то тоже двигалось и грохотало. Работа была непрерывная и утомительно тяжелая. Тоська так уставала, что в обед ей не хотелось есть. Она выходила из цеха, садилась на скамеечку под деревьями, снимала платок и подставляла лицо солнцу. Отдыхала.
Однажды к ней на скамейку подсел незнакомый парень в рабочей спецовке. Глянул с любопытством, заговорил...
– Ты что... в нашем цеху работаешь?
– Ага! – кивнула Тоська.
– А что это я тебя раньше не видел? Ты из конторских?
– Нет. Я – цеховая! На конвейере работаю.
– А чего это ты? – парень с интересом разглядывал ее.
– А чего я?
– Ну... красивая, молодая... Такие – или в конторе, или в секретаршах...
– Или – в манекенщицах... – продолжила Тоська, поглядывая на его реакцию.
– Ну да. Манекенщицей...
– Что я, шалава, что ли? – строго сказала она и встала со скамейки. – На рабочее место пора!
Пошла к цеху, оглянулась. Парень смотрел ей вслед. Светило солнце и какой у него был взгляд, она не поняла.
Перерыв еще не закончился. Конвейер не работал. Тоська присела на ящик, подперла щеку рукой, задумалась...
Вообще, зачем она здесь? Тоже, как и мама, от неумения правильно жить?
Помнится в школе на летние каникулы им раздали отпечатанные в типографии листочки с графами: дата, место работы, название работы, печать и подпись. Ученики должны были ходить с ними по учреждениям города и предлагать свой труд. И работать. Бесплатно. В листочке место работы должно быть отмечено. К началу учебы надо было сдать их в школьный секретариат. У кого окажется больше печатей, тот победил, и ему дадут грамоту и ценный подарок. Интересно, кто это придумал?
Тоська тогда окончила пятый класс. Где как и, главное, какой свой труд предлагать, она еще не знала и не умела. Подружки – тоже. Но нашлась девочка, не намного взрослее, но намного практичнее их. Она сколотила из них бригаду, стала бригадиршей. Искала места для работы, договаривалась приводила их и получала за это печать вместе со всеми, не работая. Ей и досталась и грамота, и «ценный» подарок. А Тоська свой листок не сдала.
  Приключилась с ней такая история: поставили ей в одном детском саду, где убиралась, сразу две печати! Случайно. (А, может, просто пожалели?) Она обнаружила это потом, когда уже ушли оттуда. И разволновалась: печать получена нечестно! Как быть?  Вернуться и отработать эту печать? Посоветовалась с «бригадиршей». Она засмеялась: «Дура!», взяла листок и рядом с лишней печатью написала: «Подметала дорожки в саду». Это было неправдой, но признаться теперь, значит подвести ее. И Тоська промолчала. А листок не сдала. Стыдно было обманывать.
История, как с огурцом в рассказе Носова.

– На месте уже? – мимо прошла женщина в черном комбинезоне, в больших мужских ботинках. Это та, которая с другой стороны. Напарница.
– Готова. Деталей остался один ящик.
– Сейчас мастер подвезет! Не уходи, включаю конвейер.
Конвейер загудел, сверху опять поехали крючки...
Тоська надела рукавицы и принялась за работу. Скоро мастер, мужик в спецовке и кепке, подвез на электрокаре ящики с деталями. Выгрузил...
– До конца работы хватит? – деловито крикнул ей.
– Должно хватить! – подражая напарнице, деловито крикнула Тоська и даже рукой махнула. Мастер укатил.
На конвейере в цеху завода работать было тяжело. Особенно в ночную смену. Лица рабочих в ночном свете ламп выглядели изможденными.
В обеденный перерыв Тоська ходила в столовую. Усталые сонные люди ели молча.
Женщина в пестрой косынке с выбившимися прядями волос поставила свой поднос на ее стол. Села напротив, вывалила макароны с котлетой в тарелку со щами и стала есть. Тоська уткнулась к себе в тарелку. Эту пеструю косынку она видела: женщина грузила металлические прутья в тележку. Тяжелая работа! Силы нужны!
Как там у Брюсова?
 
Здравствуй, тяжкая работа,
        Плуг, лопата и кирка!
        Освежают капли пота,
        Ноет сладостно рука!..

Сам-то он знал, о чем пишет? Или это опять его фантазии в добротном каменном доме на Цветном?
Однажды Тоська простудилась, заболела. Ее больничный до цеха не дошел, и ей не выплатили заработанные на конвейере деньги. Обидно! Она пошла в цех к начальству. Мастер цеха в промасленной спецовке усмехнулся:
– А я подумал, ты сбежала! Велел не платить!
– Я не сбежала! Я заболела! У меня есть больничный. Я его сдала в свой отдел! Запросите!
– А я думал, сбежала! – бубнил он. Тоська не выдержала:
– Но даже если и сбежала, я же целый месяц работала на конвейере! И в ночную – тоже! Я что? Не заработала денег за свой труд?
– Ладно, не качай права! Заплатим задним числом! – опять усмехнулся он.
Заплатили, только не всё! Но Тоська больше к мастеру не пошла.

Дома ее ждали дела по хозяйству, телевизор, вечерний чай всей семьей. Свекровь была ею довольна. Не шалава, золотая девка!
Ходит работать на завод инженером, все ее интересы внутри семьи: уборка, стирка, глажка... И одевается, как подобает замужней женщине, не заводит шашни на стороне.
Вот сейчас Тоська стирает на круглой стиральной машине. Когда-то давно, когда еще «девушкой была», свекрови приходилось стирать вручную на доске, а потом с матерью ходить к реке и полоскать белье в ледяной воде в полынье. Теперь вот сама может сидеть смотреть телевизор, когда невестка в ванной комнате мудохается со стиркой: тяжело скрипят тугие резиновые валики: это она с трудом крутит их за ручку: простыни с пододеяльниками выжимает...
Телевизор смотрят все, и Глеб тоже...
Ему интересна эстрадная программа, где девичья подтанцовка в коротких юбочках. Ему нравится эта мода. Он с интересом смотрит и не думает, что надо помочь жене. Он думает, что ей тоже можно сшить такую же, чтобы открыть ее красивые ноги...
В НИИ, куда его устроил друг Генка, молодые лаборантки носят такие юбки под халатиками и соглашаются фотографироваться топлес. Сидят за приборами, руки – на тумблерах, улыбаются в камеру... Глеб – хороший фотограф. Он и Тоську фотографировал. Только она, как будто через себя переступить не может: не очень нравится ей позировать, а веселым лаборанткам нравится.
В институте работает много молодых сотрудников. Глеб себя видит Витькой Корнеевым из отдела Универсальных Превращений из повести Стругацких «Понедельник начинается в субботу» – грубым, но прекрасным и остроумно-ироничным.
Остроумия Глебу не занимать. На тяжелый скрип валиков, которые с трудом крутит жена Тоська и грохот стиральной машины он, не вставая с места, замечает:
– В ванной, как будто барабашка живет: иногда скрипит, иногда стучит, иногда шуршит!..