Сенокос

Природа пробуждалась после ночного забытья: в молодых берёзовых рощицах весело заливались пением соловьи, радостно носились друг за другом в поднебесье юркие жаворонки, в благоухающих медовых коврах сотканных  из диких цветов и густых трав, гудели труженики-пчёлы. Над  яровыми пшеничными полями неспешно  вздымалось июньское солнце, озаряя их нежным, золотистым светом; вдали за   перелеском, тихим отголоском деревенской жизни раздавались ритмичные пощёлкивания пастушьего кнута и, отзывалось ему, сонное мычание колхозного стада, выгоняемого  с фермы на утреннюю пастьбу. Лето уверенно и широко распахивало  двери, вновь впуская в земной, многоцветный мир, своё  знойное дыхание...

 В дверь постучали. Я, протирая от ранней побудки глаза, недоумевающе взглянул на деда. Дед нехотя поднялся и, ворча, надев на босые ноги сапоги, пошёл открывать нежданному гостю дверь. В избу, словно прячась за широкой спиной хозяина, вошёл Валька Лебедев. Приземистый, коренастый,  он, тем не менее, обладал необычайной силой и трудолюбием. Валька слыл чуть ли не первым в колхозе трактористом. Да и как иначе, коль отец его — Николай, пахарь,  лет с пяти уже брал Вальку с собой в поля и обучал всем премудростям механизаторского ремесла.
— Павлина Иванна, наше вам почтеньице! — заливисто поздравствовался Валька с моей бабушкой уже с раннего утра вовсю колдующей у печи.
— Утра доброго, Валентин, чем пожаловал, соколик?— отозвалась она, щедро одаривая гостя улыбкой.
— Так, энто, травы встали ужо, с Петрова дня по погоде косьбу бы начать. А лучше деда Алексея, косу то никто не отобьёт. Вот, пришёл с уваженьицем. Сами то мы в поля с трактором, а планы свои так по вечеру обкосим.
Слушая Вальку, я, молча соглашался с ним. Действительно, мой дед, косы -"литовки" готовил к покосу загодя, на всю деревню. Бывало, из других деревень приходили. Никому дед не отказывал. Косовище под рост подгонит, а косы  так отбивает, что песня поётся, долго, без подточки, на покосе обходились. Радовались люди. Хотя и многие могли отбивать, но деда уважали, к нему ходили.
— Ты, Валька, к завтрему подходи, к вечеру. На остру косу много сенокосу! — дед улыбнулся почти беззубой улыбкой  и, махнув рукой на дальний угол в сенях, продолжил, —  там всё оставь, найду!..
 Через несколько минут за окном послышался рык  МТЗ. Старый трактор прокашлялся клубами сизого дыма и ловко управляемый Валькой, скрылся в пелене  пыли, оставив напоминанием о своём недавнем присутствии неглубокие земляные выщерблины.

 Пока дед занимался в доме "заглавными" делами, я решил так, на всякий случай, узнать у бабушки подробней про  "Петров день".
— Ба, а, ба! — с многозначительным видом начал я, — вот скажи, что за день такой "Петров", опосля которого покосы начинаются. Уж не тот ли день будет, когда наш председатель  всем "добро" раздаёт?
Бабушка, обнимая меня своими сухонькими руками весело и задорно рассмеялась: — Да Господь с тобой, милок. Не от председателя дни то такие. Старый, очень старый день энтот. Он, почитай, для нас самый  настоящий, крестьянский. С энтого дня всем миром на покос выходили, со свету. А ещё старики нам так сказывали: — "Чем трава росистее, тем косьба легче",  и наказ дан был,  первую траву да сноп полю оставить, в дар стало быть.
 Вот удивительная у меня бабушка,  всё то она знает, всё разъясняет, и терпеливо так, спокойно! Каждое её слово проникает в меня и прорастает в глубине сознания, превращаясь со временем в полноценные,  созревшие колосья мудрости и знаний. К слову, начало сенокоса вообще стало для меня событием весьма  новым и незаурядным. Как, впрочем, и многие другие,  происходившие в моей жизни.

 Мимолётом позабыв про "Петров день", я продолжал свои беззаботные, но весьма интересные и поучительные исследования насыщенной деревенской жизни, подмечая, как дедушка прищуриваясь, ежедневно поглядывает на небо, и сосредоточенно о чём то думает.
— Ну, малец, готовься, завтра по рассвету пойдём планы выкашивать.
— Далече идти то? — я вопрошающе взглянул на деда словно мой вопрос мог изменить расстояние от дома до покоса.
 — Да нет, недалече будя, километра три, до соседской деревни, а там, за избой Мурашёвых, и планы наши. Ныне там покос починать станем.
 — Поди, внучок, со стола обед в корзину собери, да в сени вынеси,— выходя из сарая деловито наказала мне бабушка. И сбегай, опосля, до Винокурихи, передай, дед на грабли зубья новые сейчас приладит, готовы будут. Пущай заходит на чаёк. А как возвернёшься, сам ужинай, да спать ложись.

 С третьими петухами все поднялись на ноги. Ночь продолжала цепляться за небо, но лёгкий румянец зари уже касался горизонта. Мы вышли на прохладную, не прожжёную дневными солнечными лучами пыльную дорогу и слушая, как в полях раскатисто рокотали трактора, двинулись на планы. Каждый из нас нёс свою поклажу. Дед, перекинув через плечо косу и грабли, вышагивал впереди, я следом — с корзиной, наполненной различной снедью, а бабушка, замыкала наше шествие, неся узелок, в котором вполне уютно уместились две дедовы рубахи, мои потёртые тряпичные тапочки с кепкой, да небольшая цветастая скатерь. Спустя час мы вошли в Николу и, обойдя узенькой тропинкой выкрашенную по прошлой весне  избу Мурашёвых, прибыли к выделенному плану, на котором нам предстояло начинать косьбу. Как выяснилось, тётки Дуси и дяди Вани  в доме не было. Оказывается, они собрались и уехали на несколько дней  в посёлок, к своей  родне, но бабушка узнала об этом чуть позже.
 Пока дед готовился к покосу, я направился к колодцу за водой. Солнце поднималось  выше, воздух прогревался быстрей,  становился  жарким и более душным. Приоткрыв колодезную крышку, я ощутил на своём лице удивительную свежесть и прохладу.  Воды было много, и я, опустив ведро на цепи подчерпнул её и медленно вытянул наверх. Когда я вернулся, дед уже вовсю косил, а бабушка, подвязав на голову лёгкий платок, неспешно шла следом, подворачивая граблями  свежескошенную траву в ровный  и аккуратный вал. Косьбу мне пока не доверяли, но и без дела сидеть не давали. Бегая меж валов, я выдёргивал из них репейник  и скошенный мелкий кустарник. Дед зорко следил, чтобы в траве не затесались крупные растения и сено вышло мягким и душистым.
 Я извлёк из только что подвёрнутого вала необычное растение. Длинный стебель украшали  гроздья жёлтых пятилистных цветков, и мягкие на ощупь, тёмно-зелёные листочки. Вдохнув необыкновенно  душистый и яркий аромат этого растения, я протянул его бабушке.
— Ба, а это что за цвет такой?
— Энто не просто цвет, внучок, энто травка лечебная, полезная. Зверобой — стало быть. Ты его, собирай, да покуда вечер не станет, к колодцу в тень сноси. Опосля заберём. Просушим, да настойку сделаем, деду для суставов хорошо, а тебе профилактика, зимой  от простуды, чтобы школу не отгуливал. Знамо нам, как по прошлой зиме ты лёгкими кашлял. Мать сказывала. Вот и пригодится.
 Солнце взошло в зенит. Жара усилилась, да к тому же, неистерпимо стали одолевать назойливые мухи и слепни. Дед, завершив прокос, аккуратно приложил косу с граблями к бревну, возле которого мы  расположились пообедать. Бабушка бережно расстелила скатерть и выложила на неё наш скромный обед: ломоть ароматного ржаного хлеба, пучок свежей зеленушки, варёные яйца, и картошку в "мундире"; скрасив эту скромную снедь небольшим бутылём домашнего кисло-сладкого кваса, выстоявшегося в бочке...
 Когда солнце почти приблизилось к закату, из Березниц на тракторе приехал дядя Коля Лебедев. Вальку, он отправил сразу с  полей домой, а сам, решил сделать за нами крюк. Протрясённые в пустой телеге на колдобинах, под наступающие сумерки  мы,  наконец, возвернулись  с покоса домой.
 Сенокос в деревне — испытание не из  лёгких. Ежедневная косьба, просушка собранных на плану валов под палящим солнцем, и хорошо, если грозовые тучи стороной обойдут. Но в наших краях летние дожди дело обыденное, особенно — грозовые. Вот тут и приходится покрутиться. То валы в копну собери, да до дождя успей, а то, как распогодится, да солнце выглянет, обратно раскидывай и перебивай пока не просохнет. Бабушка так  приговаривала: "Суши сено, пока солнце светит". Сено сберечь важно было. Зимой для скота оно как нельзя кстати: и сытный корм, и  тёплая подстилка.
  ...Так вот и жили. Работали. Радовались. К ужину бывало, соберутся у нас мужики застольем, по рюмке замахнут и за гармонь, а бабушка, — песни запевала...      
 Звонко так, памятно...