Почему мой дед никогда не скучал

К тому времени, как я выросла, дед уже совсем состарился. Мы сидели у него на кухне.
– Скучно у тебя, дед. – сказала я.
– Что ж, в картишки?
– Надоело в картишки.
– Поборемся?
– Я тебя одним пальцем одолею теперь, неинтересно будет.
Дед при среднем росте весил килограммов сорок. Он был жилистый и сухой, но еще бодрый.
Я огляделась. Пусто у него было. Ну совсем нечем заняться. Ни игр, ни телевизора, ни даже радио. Книжки ни одной. Мама всегда удивлялась, как можно так скучно жить, да еще в одиночестве.
Но дед вдруг вздрогнул, как будто что-то придумал, и сказал:
– Так. Значит детские игры тебе надоели. Взрослая!
Я кивнула с достоинством. Шестнадцать лет все-таки.
– Ну, знаю я взрослую игру. Только перепугаешься ведь.
Я хмыкнула.
А дед пожевал губами. Было видно, что ему страшно хочется о чем-то рассказать.
– Ладно. Покажу я тебе игрушку одну. Только уговор – маме ни слова!
Я кивнула, но без энтузиазма. Что у деда могла быть за игра, про которую нельзя маме говорить? Наверняка он просто хотел туману напустить.
Дед похрустел костяшками, потом тронул мою руку и произнес:
– Карта – большая, сложность, – он оценивающе взглянул на меня, – средняя, герой – вот он. Бонус – моя мать. Сценарий.... случайный!
Последним, что я увидела, было то, как дед потирает руки. А в его голубых глазах плясали чертята.

***

Первым заболел папа.

– Серега, доешь за меня? Я что-то не голоден. – сказал он за завтраком.
Серега набросился на отцовские бутерброды. Серегин клон тоже протянул руку к одному, но тот погрозил ему пальцем.
А вот мама устремила на папу озабоченный взгляд.
– Ой не надо! – махнул он рукой. – Первый раз не доел, и уже эти взоры.
Но именно "первый раз" маму и насторожил. Она отлично знала, что ее муж был не из тех, кто отказывается от плотной трапезы. В свои рабочие перерывы он звонил маме, чтобы узнать, что будет на ужин. Выслушивая описания блюд, папа блаженно жмурился и сглатывал слюну.
– А к курочке бы персиков со сливками! – вставлял он и тут же пугался. – А у нас нету! Я после работы прикуплю.

Мама строго сказала:
– Луковые протирания!
И папа тут же убежал на работу. И правильно сделал, потому что мамины методы лечения приносили массу страданий и никогда не помогали. При простудах она обкладывала несчастному нос раскаленными яйцами, заставляла пить масло, что вызывало лишь рвотные позывы, мазала грудь барсучьим салом, от которого воняла вся квартира. При гриппе она заворачивала больного в плотный кокон из вымоченных в кипятке полотенец и простынь и не давала пошевелиться, пока пот из ушей не польется.
Несмотря на такие издевательства, больной через неделю выздоравливал, и мама считала это своей заслугой.

Вечером папа вернулся домой бодрый и потребовал ужина. Мама радостно выставила перед ним тарелку с супом из осетрины, запеченный со сметаной картофель и баранью ножку, благоухающую чесноком. Ни одно из этих блюд папа не оставил без внимания, и мама передумала его "лечить".

На следующее утро я проснулась от ворчания мамы и зашла на кухню. У серегиного клона отвалилась рука, и весь пол был в крови.
– Я не шучу, эти клоны разваливаются все быстрее. – твердила мама, вытирая пол.
Клон топтался на месте, сжимая здоровой рукой отвалившуюся. Он хотел взять у мамы тряпку, но она закричала:
– Иди в ванну! Сейчас всю кухню мне уделаешь!
Клон повиновался.
Я аккуратно обошла кровавые потеки и уселась за кухонный стол. Клоны вызывали у меня двойственные ощущения, но они были удобны в хозяйстве. Конечно, когда не разваливались на куски.
После того, как один из первых клонированных людей убил своего хозяина и украл его личность, клонам стали специально повреждать мозг. Такие тупицы не испытывали боли и эмоций и не были способны на коварство.
Прабабушка Анна рассказывала мне, что раньше клонирование было запрещено, потому что существовала такая вещь как религия. Еще она рассказывала, что во время ее молодости были церкви и молитвы. Церковь она мне нарисовала, так что я знала, как она выглядит. А вот молитвы я ни одной не запомнила. Только фраза "отче наш что-то там на небеси" иногда вертелась в голове. В учебниках говорилось, что "любая религия тормозит научный прогресс". Когда все религии запретили,  наука рванула вперед. Так нас учили.
Прабабушка Анна говорила еще много чего. Она не всегда была в своем уме, и я не всегда к ней прислушивалась. Но одно ее необъяснимое опасение мне все же передалось.
– Помни, детка, если тебя поцелует вдова, все пропало.
Почему, она не могла объяснить. Но я все равно не разрешала ни одной женщине, кроме мамы, себя целовать.

Я вынула из клетки красного попугайчика Вольдемара. Он был настоящим. Попугайчики-клоны не разговаривали и вообще были скучными.
– Иди в ванну! – крикнул Вольдемар, и мама улыбнулась.
Ее раздражение уже улеглось.
– Отправить заявку на нового клона? – спросила я.
– Да, малыш. – сказала мама – Ты уж подсоби, пока я тут убираюсь.
Я зашла на сайт "Всемирной научной организации" и заказала нового Серегу. Мы обычно клонировали моего братца, потому что он был здоровенным и очень выносливым.

Около часа позвонил папа – узнать, что будет на ужин. Мама включила громкую связь, чтобы не отвлекаться от своих хлопот.
– Телячьи щечки под мятным соусом. – нараспев сказала она.
– Ммм... – сказал папа. – С перчиком?
– С перчиком и с белыми грибами.
И вдруг вклинился чей-то гулкий голос:
– Я тебя съем.
– Кто это? – ахнула мама.
– Э... – произнес папа.
– Я тебя съем, тварь! – гаркнул голос с каким-то металлическим отзвуком.
Мама вздрогнула и чуть не выронила тряпку. Она знала, что никто из папиных сотрудников не позволил бы себе такого розыгрыша. Работники Всемирной кабельной компании были серьезными людьми.
– Это телевизор. – сказал папа. – Мне пора.

– С каких пор он смотрит на работе телевизор? – спросила мама саму себя. – И что это за передача такая ужасная?
– Придет – спросим. – сказала я и потянулась.
Из окна немного дуло, и я решила застегнуть воротничок ночнушки, но под пальцами не оказалось привычных пластиковых кругляшков.
– Надо же, как это все пуговицы разом отвалились. – произнесла я, посмотрев себе на грудь.
Мама тоже воззрилась на мою ночнушку:
– Знаешь, у меня на куртке тоже не хватает пуговиц. Как интересно!
Но ее внимание почти сразу же переключилось на пятнышко засохшей крови, которое она проглядела.
– Ладно, пойду в душ. – сказала я.
Я зашла в ванную и чуть не упала, поскользнувшись в лужице крови. У меня вылетело из головы, что в ванной устроился серегин клон.
– Ааааых? – спросил он, протянув мне свою нижнюю челюсть.
– Ой, фу, убери!
Длинный язык клона болтался на полосочке плоти, грозя последовать примеру челюсти.
Я протерла пол и достала из-под раковины растворитель "71". Клон смотрел на мои манипуляции с доброжелательным любопытством. Я лила средство в ванну, а он игрался со струйками, пока мог. Оставив его на пятнадцать минут, я вернулась, спустила красно-розовую жидкость и обработала ванну. Такая неприятная уборка была все же не слишком большой ценой за безотказного и неутомимого работника.

Вечером папа пришел домой с цветами.
– По какому поводу? – спросила мама, зардевшись, как девушка.
– Мне не нужен повод. – сказал папа с улыбкой.
Губы у него были синеватыми, как после красного вина.
– У вас был банкет? – спросила мама.
– Банкет?
– Твои губы тебя выдали!
Папа взглянул на свое отражение и рассеянно прикоснулся ко рту:
– А... ну да.
Мы сели ужинать. Папа, почти не жуя, поглощал телячьи щечки. Наверно, проголодался после своего отравления.
– Так что это был за жуткий голос по телефону? – спросила мама.
– Видимо, кто-то случайно вклинился в нашу линию.
Мама кашлянула. От нее, конечно, не укрылось расхождения папиных ответов, но она не имела обыкновения допрашивать кого-либо прилюдно, а потому перевела тему на ухудшение качества клонов.
– Разваливаются все быстрее и быстрее.
– Я, кстати, то же самое слышал на работе. – сказал папа. – Надеюсь, скоро это исправят.
В тот день мы убрали со стола сами – серегиного клона должны были доставить только через неделю.

На следующий день папа не позвонил с работы, чтоб осведомиться об ужине. Мама вся извелась, и готовка не доставила ей удовольствия.
Когда папа, наконец, вернулся, все увидели, что губы у него по-прежнему синие. В уголках рта виднелись кровоподтеки.
– Да что такое с тобой? – спросила мама.
– Ну, химическое вино какое-то попалось. Подделка.
– Нет, ты пойдешь к врачу.
Судя по тому, что она даже не применила к мужу ни один из своих садистских методов лечения, мама действительно волновалась.
Папа как-то странно дернул головой – мне на мгновение показалось, что он разозлен.

Мы пошли в больницу втроем – папа, мама и я. Серега был на работе. После продолжительного обследования врач вышел из кабинета и поманил мою маму. Они отошли в сторонку, но говорили достаточно громко, и я все слышала.
– У вашего мужа редкое расстройство – парорексия.
Мама распахнула глаза, напуганная незнакомым словом.
– Это нарушение приема пищи. У больного возникает навязчивое желание поедать несъедобные предметы.
– Никогда такого не было! – заявила мама.
– В желудке вашего мужа обнаружены посторонние предметы. Их необходимо будет извлечь.
– Нет, это ошибка. – сказала мама и тут же добавила, противореча сама себе. – И как с этим бороться?
– Обычно парорексия – следствие психологической травмы. У вашего мужа бывали сильные стрессы?
Но мама вдруг расплакалась и не смогла говорить.
– Не волнуйтесь, это лечится. – сказал врач.

Вечером у папы из желудка достали дюжину пуговиц, два красных пера, четыре скрепки, комок замши, обломок карандаша и застежку от "молнии". Мама была в шоке, а папа казался смущенным.
– Когда это началось?
– Дня три назад. – сказал папа и снова странно дернул головой.
Еще через два дня его отпустили домой, посоветовали взять отпуск и назначили курс сеансов с психотерапевтом. Мама не спускала с него глаз, и папа ел только съедобное. Пуговицы перестали пропадать.
Но я все же заметила – несмотря на то, что за столом папа, как раньше, налегал на еду, он как будто немного похудел. Когда он посещал туалет, я прокрадывалась в ванную и слушала. И, наконец, убедилась в том, что папа регулярно избавляется от съеденного. Извергая содержимое желудка, папа нажимал на слив, чтобы заглушить предательские звуки.
Я поделилась своим открытием с мамой и попросила ее не выдавать меня.

Родители долго ругались, но в итоге оба расплакались и помирились. Папа торжественно поклялся кушать только нормальную еду и удерживать ее в желудке.
Мама на радостях ушла в магазин за фаршем, чтобы приготовить тефтельки, а мне поручила нарубить зелени. Вдруг раздался звонок в дверь – привезли серегиного клона.
– Извините. Мы произвели несколько бракованных партий. Вам будет начислена компенсация. – сказал курьер.
Я поблагодарила его и закрыла за ним дверь, а клона заставила разуться.
– Обедать? – спросил он дебело.
– Работать. – ответила я.
Клоны были страшно прожорливыми, и обычно их кормили опилками, хрящами и овощными очистками. Но они все равно не теряли надежды когда-нибудь отведать хозяйской еды.
Зайдя на кухню, я увидела, что изо рта у папы торчал трепыхающийся хвост Вольдемара. Я подбежала к нему и попыталась выхватить птичку, но папа ухитрился укусить мой палец. Во рту у него хрустнуло, и красный хвостик перестал трепыхаться. Я так перепугалась, что даже не стала оплакивать Вольдемара.
– Пап, тебе плохо?
Молчание. Только хруст крохотных сухожилий и стекающая по щетинистому подбородку кровь. На кухонный стол, кружась, приземлилось перышко.
Проглотив Вольдемара, папа сунул себе в рот уголок скатерти и начал жевать его, прямо как козел.
– Невкусно, – сказал клон.
Папа взглянул на него, поперхнулся и выплюнул скатерть.
– Что произошло? – спросил он, дрожа.
– У тебя проблемы, пап. – сказала я, готовая при необходимости обратиться в бегство.
Папа посмотрел на лежащее на столе перышко, потом на пустую клетку, и с каким-то шипением втянул в себя воздух.
– Малыш, скорее вызывайте скорую! Я пропадаю. То есть, то нет меня. – торопливо произнес он, вскочив со стула.
Клон немедленно толкнул его, и папа снова сел, схватившись за голову.
Наконец вернулась мама.
– Я тебя съем, тварь! – заорал папа голосом, как будто исходящим из бочки.
Он рванулся вперед с резвостью, несвойственной такому тяжеловесному человеку.
Мама завизжала. Клон обнял папу своими ручищами и повалил его на пол.

Мы навестили папу в больнице. Несмотря на ударные дозы успокаивающих, он постоянно пытался разорвать фиксирующие ремни. В нем как будто были два человека. Один щелкал челюстями, пучил глаза и угрожал нам, другой дрожал и умолял помочь ему. Врач сказал, что такая странная и внезапная перемена могла объясняться опухолью мозга, но обследования пока ничего не выявили.
– Ну-ка, покажите руку? – прищурился врач, заметив мой укушенный палец.
Я неохотно протянула ему ладонь. Ранку я обработала, но она еще побаливала.
– Человеческие укусы плохо заживают. – сказал врач. - Давайте сделаем вам перевязку.

Мама осталась в больнице, а нас с Серегой отправила домой. Мне на следующий день нужно было в школу, а Сереге на работу.
Я легла спать и увидела сон про прабабушку Анну. Она листала передо мной молитвенник и рассказывала о религиозных церемониях.
– Это очень важно. – произнесла прабабушка Анна.
– Почему? – спросила я, пытаясь запомнить хоть какие-то строки.
Но прабабушка уже исчезла.
Наутро я проснулась, не помня ни слова из текстов молитвенника. Серега уже ушел на работу. Без него и Вольдемара на кухне было скучно. Серегин клон с глупой улыбкой вытирал пыль на кухне. Вдруг он подошел ко мне и промокнул тряпкой стол рядом с моей рукой.
– Чего тебе?
– Грязно. – пояснил клон. – Мокро.
Тут я заметила, что из моей повязки натекла лужица розоватой жидкости. Я снова обработала ранку и решила после школы спросить об этом врача.

В тот день мне было сложно сосредоточиться на том, что говорила учительница. Я рассеянно рисовала в тетради и боролась с дремотой. В какой-то момент я заснула и, вроде бы, тут же проснулась, но урок уже закончился.
– Останься. – сказала мне учительница.
Остальные ребята начали собирать свои вещи, бросая на меня сочувственные взгляды.

– Тебе нужно быть осторожнее. – сказала учительница, когда мы остались наедине.
– В смысле?
– Нельзя рисовать такие вещи. У тебя могут быть неприятности.
– Ммм. Хорошо. Спасибо. – сказала я, не имея понятия, о чем она говорит.
Я вышла из класса и открыла свою тетрадь. Помимо моих обычных каракулей там была нарисована маленькая церковь. Вздрогнув от страха, я стерла рисунок и собралась уже отправится на поиски своих девчонок, как вдруг услышала голос одноклассника. Одноклассник был задиристым парнем. Краткие периоды адекватности обычно чередовались у него с поисками какой-нибудь жертвы для насмешек и унижений.
– Как будто делаешь это с куском мяса. – рассказывал одноклассник своим друзьям. – Ей ваще побоку. Но прикольно, что она как сеструха моя выглядит.
Я поняла, что одноклассник сделал что-то неправильное с клоном своей сестры, и меня накрыла волна отвращения. Утратив над собой контроль, я подошла к нему и толкнула его в грудь.
– Ты что? – удивился одноклассник, отступив на пару шагов.
Его друзья смотрели на меня с враждебным любопытством.
– Не смей этого делать! – сказала я. – Это неправильно!
Одноклассник уже оправился от неожиданности и усмехнулся:
– А все остальное правильно?

Слова одноклассника крепко засели у меня в голове. В них было значение, о котором я раньше никогда не задумывалась. А что, если мы не имеем права создавать клонов, "модифицировать" их, ставить себе на службу? Мы считаем, что они ничего не понимают, а вдруг понимают? Каким был бы Серегин клон, если бы ему не повредили мозг? Пришел бы он в ужас от осознания того, что он есть?
Я задала эти вопросы маме, когда она вернулась домой. Но мама сказала, что нельзя спрашивать о таких вещах если не хочешь, чтобы тебя поставили на учет. Скоро она легла спать, чтобы набраться сил и утром снова поехать в больницу, а я пошла в душ. От контакта с водой ранка на моем пальце начала отчаянно чесаться, но это был хороший признак. Чешется – значит заживает.

Состояние папы ухудшилось, но ведь часто бывает, что после переломного кризиса наступает выздоровление!
Я передумала показывать свою ранку врачу. Она совсем не затягивается, и я боюсь, что меня тоже положат в больницу. Но этого не должно произойти. Причина папиной болезни вовсе не в инфекции, я в этом уверена. Тут кроется что-то другое. Что-то, о чем врач не будет слушать. Думаю, прабабушка Анна знает ответ.

Серега стал каким-то рассеянным. Наверное, от расстройства. Сегодня я заметила, что ему мерещится всякое. Мы сидели за завтраком, и он вдруг начал вертеть головой словно следя за полетом невидимого насекомого.
– Что ты сказала? – вдруг спросил он меня, хотя я не издала ни звука.

В последнее время мне каждую ночь снятся кошмары. Сегодня приснилось, что в комнату ко мне зашел папа и сел в кресло. Мы очень весело поболтали, и у меня уже возникла уверенность в том, что скоро все будет хорошо, как вдруг папа сказал:
– Я скоро начну заговариваться, малыш. Ты не обращай внимания. У меня просто мозг гниет.
И он виновато и грустно улыбнулся.
После кошмаров я рисую маленькую церковь, и наступает кратковременное облегчение. Но помогает это средство все меньше. Оно как антибиотик, к которому у бактерий вырабатывается сопротивляемость.

Серегу тоже положили в больницу – он начал биться в конвульсиях, когда пришел навестить папу.
Мне кажется, что и мама заболела. Она иногда натыкается на вещи и внимательно следит за "насекомыми". Если ее заберут, я останусь одна.

Сегодня в больнице было столпотворение. Привезли столько пациентов, что ими оказались забиты коридоры. У стены сидела женщина средних лет. Врачи еще не успели ей заняться, и она жевала уголок своей юбки, тихонько мыча. Когда я попыталась пройти мимо, она схватила меня за штанину и скороговорной произнесла:
– Человечки поднесли себя на блюдечке, даже вспотеть не пришлось.
Я готова была поклясться, что ее голос был тем же самым, которым в последнее время часто говорил папа. Не женский - не мужской голос, словно исходящий из бочки. Дернув ногой, я стряхнула ее руку и пошла дальше.
Я нашла маму – она сидела у серегиной койки, и предложила ей поехать домой. Нам обеим нужно было поспать. Мама согласилась. Мы вышли из больницы, сели в сверхзвуковой монорельс и через пять минут оказались на своей станции. Но вместо того, чтобы пойти по направлению к дому, мама быстрым шагом двинулась к набережной.
– Ты куда? – спросила я, догнав ее.
– К реке. Я хочу есть.
– Дома поедим. В реке нет еды.
Мама покорно развернулась и пошла со мной. Я знала, что она была не в себе, но не хотела передавать ее на руки врачам. В конце концов, ни папе, ни Сереге от врачебного ухода не стало лучше.
Дома я попыталась накормить маму, но ее сразу вырвало. Уложив ее и накинув сверху плед, я включила телевизор, чтобы немного отвлечься от тревожных мыслей.
– Наука продолжает скорым шагом двигаться вперед! – с гордой улыбкой чеканил ведущий. – В ближайшие несколько недель ожидается решение проблемы распадающихся клонов. Внутренний враг сеет панику среди сознательного населения, распространяя слухи о некой эпидемии. Но граждане мира не должны поддаваться провокациям и паниковать. Вы в надежных и любящих руках Всемирной научной организации. Напоминаем: о всех распространителях слухов незамедлительно сообщайте через свой личный кабинет сайта ВНО.
Мама, наконец, заснула, хотя постоянно металась. Я решила воспользоваться моментом: взяла лист и карандаш, села в кресло и нарисовала маленькую церковь. Пристально вглядываясь в нее, я начала засыпать, пытаясь настроить себя на встречу с прабабушкой Анной.

Мне было четыре года, и мама привезла меня в гости к прабабушке Анне. Мама едва терпела ее, но все же соглашалась с тем, что ей нужно хоть изредка видеться с правнучкой.
Лицо прабабушки Анны было таким старым, что немного пугало меня. Она усадила меня в кресло и положила на стол библию. С этого начинались все наши разговоры. По стенам единственной комнаты были развешаны красно-желто-коричневые картины, не очень красивые. Еще висел старый календарь, изображающий какое-то массовое купание в бассейне внутри храма. Прабабушка попыталась заинтересовать меня текстами библии, но в них не было картинок, и я блуждала взглядом.
Тогда прабабушка сказала:
– А знаешь, как я буду лежать, когда меня похоронят?
– Как? – спросила я, оживившись.
Анна сложила тощие руки на плоской груди и откинулась назад на спинку дивана.
– А на глаза мне положат монетки.
– Зачем?
– Чтобы они не открывались.
И вдруг я вспомнила, что мне вовсе не четыре года, и что нельзя терять времени.
– Почему ты сказала в прошлый раз, что важно запомнить молитвы? – торопясь, произнесла я.
– Потому что иначе придет Д.
Вдруг мама, до сих пор молча сидевшая на стуле, подошла ко мне и закрыла мне уши руками.
– Хватит дурить ребенку голову. Она спать ночью не сможет.
– Милая, как ты не понимаешь...
– Сама сумасшедшая и других с ума свести хочешь! – перебила мама. – Всемирная научная организация математически доказала невозможность существования Д! И если это для тебя ничего не значит...
– Д. есть. – твердо сказала прабабушка Анна. – Д – это разрушительное коллективное сознание.
Мама обхватила меня поперек тела и сильно потянула, но я ухватилась за спинку кресла.

Я начала просыпаться, но-прежнему ощущая, что меня тянут. Открыв глаза, я поняла, что мама успела перебраться с кровати ко мне в кресло и крепко обняла меня.
– О чем сон смотрим? – спросила она с улыбкой, совсем не похожей на ее улыбку.
Было такое впечатление, что мама полностью утратила память о человеческой мимике.

– Это, – "мама" указала пальцем на рисунок маленькой церкви. – не поможет. Ты слишком мало знаешь. Нет того, кто бы знал достаточно. ВНО оказала мне большую-пребольшую услугу.
– Ты меня убьешь?
– Нет, зачем же так глупо тратить ресурсы. – удивилась "мама". – Ты - бомба замедленного действия. Для тебя нужно подобрать наиболее удачный момент.
Она погладила мой укушенный палец, а потом поцеловала меня в лоб. От этого мое сознание вдруг стало оранжевым. Каком-то невероятным образом я поняла, что папа умер. Скончался в больнице десять минут назад. Поцелуй вдовы состоялся.
Вдруг произошло какое-то переключение, и мама обмякла в кресле. Я достала из шкафа один из папиных галстуков и связала ей руки за спиной. Вряд ли это могло ее удержать, если бы она действительно захотела освободиться, но я должна была предпринимать хоть какие-то действия. Велев серегиному клону не спускать с нее глаз, я вышла из дома. Нужно был найти кого-нибудь. Не врача, отрицающего все, кроме науки, а кого-то другого. Кого-то, кто знает, что делать. Я заехала в школу, но там было совершенно пусто, несмотря на урочное время. Тогда я снова села в монорельс и решила ехать до самого конца. Я слышала, что на конечной станции начинались трущобы. Папа говорил, что там люди живут по-другому. С них нечего взять, и им нечего терять, поэтому полиция не хочет с ними связываться. Было время, когда папиных слов мне было достаточно для того, чтобы держаться подальше от чего-либо или кого-либо, но теперь это безмятежное время ушло.
Несмотря на впечатляющую скорость монорельса, понадобилось полчаса, чтобы доехать до конечной.
Я вышла из вагона и огляделась. Станция была заброшенной. Прямо от платформы начиналась свалка, уходящая за горизонт. Я хотела было двинуться по направлению к полуразвалившемуся зданию склада, но от стены станции вдруг отделился полицейский, которого я сначала не заметила, и подошел ко мне вплотную.
– Что вы здесь делаете?
По неотрывному взгляду я поняла, что полицейский не отвяжется.
– Гуляю.
– Вы здесь не живете. Гуляйте в своем районе.
– Послушайте, вы видите, что происходит в городе?
Я вдруг чихнула, не успев отвернуться, и полицейский слегка скривился.
– В городе все спокойно. Вы разве не смотрели обращение ВНО? – сказал он, и подчеркнутой брезгливостью вытер свое лицо рукавом.
Я не решилась говорить ему о том, что ВНО врет. Арестованная, я не смогла бы помочь своей семье и другим больным, а полицейский уже держал руку на прицепленных к своему поясу наручниках. Он был длинноногим и поджарым, и убежать от него я бы не смогла.
Дождавшись обратного монорельса, я села в вагон и приникла к окну. Огромные серые высотки, рассчитанные на десятки тысяч человек, наводили уныние, но иногда можно было увидеть одинокое деревце с зеленой листвой. Когда монорельс проезжал над бетонным мостом, я увидела внизу троих людей – мужчину, женщину и ребенка. Это зрелище было настолько удивительным, что я на всякий случай моргнула. Люди двигались как-то странно, и я не могла понять, что с ними не так. И вдруг все трое одновременно споткнулись на одну и ту же ногу. Мне стало по-настоящему страшно.
Чем ближе монорельс продвигался к центру города, тем больше становилось людей. Они как будто плевали на то, что прогулки в группах более чем из двух человек на сто квадратных метров были запрещены. Группы двигались молча и совершенно синхронно. К тому времени, как я доехала до центра, людей стало так много, что я не решилась покинуть поезд. Поскольку я была единственным пассажиром, я нажала на кнопку отправления, и монорельс снова двинулся к окраине. Я не хотела больше смотреть в окно и просто ждала прибытия.
Прабабушка Анна говорила мне, что раньше монорельсом управлял живой человек. Я как-то сказала папе, что эта идея мне очень нравится, и он рассмеялся и назвал меня непрактичной. Это были хорошие времена. Суждено ли мне снова увидеться с мамой, папой или Серегой?
Когда я снова вышла из вагона на конечной, полицейский был занят тем, что пытался съесть свои наручники. Он переломал себя все зубы, и изо рта у него шла кровь. Увидев меня, он пояснил свое поведение:

Съем железа, щебня, праха,
Отращу себе я рог.
Человек визжит от страха –
Умер им забытый Бог!

После этих слов он улыбнулся и пожал плечами, словно извиняясь. Я побежала, но полицейский со смехом махнул рукой и вернулся к своему жуткому занятию.
Через несколько минут я добрела до заброшенного склада. В полумраке переговаривались живые люди. При виде меня некоторые из них шарахнулись в стороны, другие выступили вперед, держа наготове ножи и палки.

У меня остался последний лист бумаги. Эти люди ничего не знают о Б. и не могут мне помочь. Они сторонятся меня, но не проявляют агрессии. Я им безразлична. Никто из них не одержим. Никто из них не владеет клонами – они слишком бедны. Теперь я почти уверена в том, что между клонированием и одержимостью существует связь.
Снаружи бродят синхронизированные группки людей. Они что-то кричат, и у всех них одинаковый голос. Но никто из них не пытается зайти внутрь склада. Временами мне кажется, что их голоса раздаются не с улицы, а непосредственно из моего мозга. Мне хочется стать с ними одним целым. А еще очень хочется съесть немного фанеры или картона. Железо тоже звучит аппетитно.
Голос только что приказал активировать бомбу замедленного действия. Не знаю, к кому он обращается.

Девушка, пришедшая из города, сидела тихо. Она, видимо, тоже чувствовала себя обреченной и утратила волю к жизни и борьбе. Постепенно обитатели трущоб перестали обращать на нее внимание. И вдруг ее голова взорвалась, брызнув во все стороны аэрозолем из оранжевых спор. Обитатели склада начали чихать и кашлять.

***

Дед хлопнул себя по коленям и хрипло расхохотался:
– Ну, будешь теперь говорить, что я взрослых игр не знаю?
Я обхватила свою голову – она была на месте.
– Что? Подожди. Папа умер! ВНО... Клоны.
– Все. – сказал дед. – Ты проиграла. Я выиграл. Я в эту игру с детства играю. Ничего, научишься.
– Но тебя там не было!
– Я был Д.
Я уставилась на деда, но не смогла издать ни звука.
– Ну а кто таков Б.? – спросил дед экзаменаторским тоном.
– Б-бог?
– Бог... Бабка твоя покойная! Видимся мы с ней так иногда. Здесь-то уже не увидеться. Ну, чаю выпей, трясешься вся.
Я выпила чаю, который был больше похож на чифир. Мы долго молчали. Потом я все-таки ухитрилась произнести более связную фразу, чем предыдущие:
– Да, дед.... Теперь я понимаю, почему тебе никогда не скучно.