Нескладный Михей и другие кежмари

УЛОВ

Каждый из нас чем-то отличается от других. Этой своей непохожестью мы и запоминаемся друг другу. Был у нас Михей Ильич – очень необычен он. Я школу заканчивал, когда Михей на пенсию пошёл. Но и те, кому он был знаком молодым, знали Ильича таким же. «Не от мира сего» – говорят про таких людей. Нет, не думайте, что у него с умом недостача вышла. Ещё как умён наш Михей! Просто какой-то нескладный. И случались с ним истории, которые других стороной обходили.
Мальчонкой я был, когда Михея Ильича еле живого из весенней Ковы вытащили. Тогда целлюлозно-бумажного комбината в Усть-Илимске ещё не было, а в Ангаре и в Кове стерлядь водилась. Вы теперь только понаслышке знаете о стерлядке и самоловах – браконьерских снастях. Спозаранку поплыл наш Михей самоловы проверять. Не всякий раз выезды удачными были, а тогда подфартило поковинцу, попалась на самолов крупная рыба.
Сбросил он груз, а тот, волочась по дну, сплав замедлил – чтобы лодку не пронесло мимо добычи. На радостях или в спешке, но случилось то, что случилось. Ильич самолов выбирал. Вот она, совсем рядом, стерлядка. Крупная попалась, сильная. И выпрыгивала из воды, показывая неуёмность характера, и в глубину под лодку тетиву самолова уводила, и рывками пыталась избавиться от ненавистных ей самоловных крючков. Но к самой лодке подвёл до- бычу Михей – не по силам стерлядке бывалому самоловщику противостоять.
 Радуется рыбак, что такой крупный деликатес в руки идёт. Размышляет ме-жду делом, как ему в лодку улов перевалить. Опёрся коленом о борт, поднатужился, а стерлядь в тот момент так рванула, что незадачливый рыболов, потеряв равновесие, рядом с добычей очутился. И не просто выпал из лодки. Четыре крючка в тело вонзились. А сколько за одежду зацепились – не считал, не до того было.
Интересная компания вышла. Хоть и притормаживают траки, но сносит течением лодку. Михей от борта не отпускается, чтобы самолов на дно не утянул. А уды* впились в тело нешуточно. Рыбак с лодкой и самоловный трак за собой тянут. И хотел бы, да не отцепиться. Пока пытался одну уду отцепить, ещё две впились в тело. Боль ещё нестерпимее, когда стерлядка бьётся – тоже от самоловных крючков избавиться пытается.               
Вынесло лодку из ямы, совсем медленно пошла она, вот-вот остановится. И остановилась. Превозмогая боль, подтянулся наш Михей вдоль борта на несколько сантиметров, перехватился ближе к носу лодки и одной рукой за тетиву самолова ухватился. Это чтобы рывки стерлядки смягчить. Впившиеся в тело уды стали менее болезненны. Онемевшими руками с большим трудом держится на течении. Благо, что стерлядь рядом успокоилась: силы копит для новых рывков.
Сквозь низко нависшие тучи забрезжил рассвет, близится необычное для Михея утро.
«Каким будет сегодня день? А не всё ли равно сейчас? Главное – как живым выйти из этой переделки», – размышляет узник собственного самолова. «А тишина-то какая! Птицы ещё не проснулись – они защебечут, закрякают и зачирикают, когда подойдёт пора восхода солнца. И добрые люди спят в этот ранний час. Однако нет – бабы уже встали, коров чилькают*».
«Будто в такт молочным струйкам, ударяющимся о стенки ведра, бьётся о борта и нос лодки речная зыбь плёса», – подмечает Ильич. «Наверное, около часа уже трепыхаюсь», – как в тумане мыслит потерявший счёт времени рыбак.
Словно улетающий на юг журавлиный клин, медленно и так же удалённо в сознании проплыли картинки из далёкого и яркого, но безвозвратно минувшего детства. Вспомнилось, как мама, доярка, оставляла детвору под при-смотром старших сестрёнок. Потом отчётливо, будто это было вчера, увидел карусель на льду. Тогда парни в лёд на Кове вмораживали ось от телеги, к колесу крепили жердь – получалась карусель. Санки привязывали к жерди.
Совсем маленьких катали медленно. Тех мальчишек и девчонок, которые были постарше, раскручивали так, что санки относило далеко за жердь, они катились боком. При малейшем препятствии детский транспорт переворачивался, а ездока отбрасывало, и он на спине или на животе катился по льду подальше от карусели. Ни слёз, ни хныканья, только общий заливистый смех.
Даже ссадины не могли испортить настроение, порождённое зимней забавой.
Представились явью походы на молоканку. Там ручным, а позднее электрическим сепаратором перегоняли весь удой. Полстакана свежих сливок для                ребёнка – не убыток для колхоза. А для малыша – приятные воспоминания на всю жизнь. Если молоко было просепарировано на момент прихода кого-то из малышей, женщины в ручных маслобойках из сметаны сбивали масло. Тогда угощали свежей пахтой – вкусностью, остающейся от сметаны после получения главного продукта. В пахте плавали мелкие крупинки масла, отчего она была только вкуснее.
Память привела Михея и в бондарку, где строгий дядя Максим Викторов разрешал детям посмотреть, как делаются бочки для сбора «сосновых слёз» – живи;цы. Он клал на пол обруч, вставлял внутрь его строганные дощечки, клёпки, обхватывал верхние концы клёпок тонким тросом и аккуратно стягивал ручной лебёдкой. Если какая-то из клёпок при стягивании ломалась, то в этот момент наблюдатели сидели «тише воды и ниже травы». Не любил дядя Максим детских советов «под руку», мог и выгнать всех вместе с советчиком.
Иногда он делал кадки для воды, которые ставили обычно в бани, чтобы вода успевала прогреться. Коров с телятами и овцами поить лучше не ледяной водой из проруби, а тёплой. И лагуны для браги – тоже его рук дело. Красивые, аккуратные, небольших размеров, они походили на деревянные игрушки. Находилось среди мужчин немало тех, кто «заигрывался» около тех «игрушек» для взрослых.
К счастью Михея, под берегом моторка проходила. И, срывая голос, звать на помощь – дело бесполезное. Даже беседующие в одной лодке, чтобы друг друга услышать, старались перекричать рёв мотора. Сидящим в моторке не видно полощущееся за лодкой тело, но Михеево судёнышко они признали. Поняли, случилось что-то неладное, рассуждают:
– Не уснул же Михей, коль спозаранку на рыбалку отправился? Да и лодка заякорилась не на рыбном месте.
Когда моторка подплывала к казавшейся безлюдной лодке, стерлядь стала биться с такой силой, что часть уд вырвалась и из неё, и из рыболова. От боли Михей потерял сознание, но пальцы судорожно вцепились в борт и тетиву самолова. Безысходность и ужас последнего мгновения исчезающего сознания отразились во взгляде стерлядкиного компаньона, нанизанного на самоловные крючки.
– Вот так улов! – не сдержали удивления подплывшие односельчане.
– Как добычу делить будем? Кому стерлядку, кому Михея? – шутили рыбаки, когда еле живой незадачливый рыбак и добыча оказались в лодке.
– Половину стерлядки мне, а вы вторую половину делите, – распорядился пришедший в сознание Михей.
Уды* – самоловные крючки. (примечания автора)
Чилькают* – (диалектное) доят

В БАНЕ «ПО-ЧЁРНОМУ»

Знали толк в изяществе, умели ценить красоту предки тех прокопьевцев, с которыми мне довелось жить в детстве. Около трёх столетий минули с той давней поры, когда появилось село. Сносились отслужившие старые дома, строились новые, более просторные и добротные в сравнении с первыми, срубленными на скорую руку. Время шло, а место таёжного селения осталось неизменным.
От речки до горы за селом природой сделаны два уступа. Неширокая рав-нинная полоска в половодье скрывалась от глаз людских. Когда большая вода уходила, Кова входила в своё русло, на низине оставались небольшие озёрца. Правильнее сказать, лужи, вода в которых прогревалась, а дно покрывала мягкая молодая трава. Вот раздолье-то было ребятне, готовой плескаться в тёплой водице мелководья даже без обеда! Дальше от реки высоченный угор. На нём-то и расположилось Прокопьево – деревня почти на всём протяжении в одну улицу с домами к реке. 
На готовку пищи, для бани и стирки воду носили из Ковы. Тяжело подниматься на угор с полными вёдрами под коромыслом, да только красота стоила того. Сараи, амбары, стайки, бани и прочие строения – всё на задах огородов было построено, в улицу своей неприглядности не выказывало, красоту не нарушало. За огородами, почти вплотную к ним, растянулась озерина*, неширокая полоска воды, куда летом выпускали гусей и уток. Зимой на том водоёме лошади из проруби пили.
Там же воду и для другой домашней скотины набирали. Рыба в озерине не водилась – домашние пернатые мигом проглотили бы всякую живность, случись ей появиться из занесённых дикими птицами икринок. Да и откуда         взяться икринкам? Даже во время перелёта не садились на ту воду ни утки, ни гуси и никакие другие дикие птицы. Наверное, в генетической памяти за-ложено у них пролетать мимо этого места, чтобы охотники не перестреляли.
Местные водоплавающие часто ныряли и доставали что-то съедобное. Никто там не купался. Почему? А вы представьте, что плывёт кто-то из вас, а рядом пристраивается гусь и клювом долбит плывущего по темечку – другие-то части тела под водой. Тюк да тюк, и так раз за разом. Это вам смешно, а рискнул бы кто-нибудь там оказаться? Гуси ревностно оберегали свой водоём от посягательств любого бескрылого существа. Даже тогда, когда они отдыхали на берегу, при приближении детворы гусаки вытягивали шеи и с шипением преследовали убегающих, не желающих быть пощипанными сильными клювами.
Но рассказ мой про баню «по-чёрному». Теперь такую и не отыщете. Сквозь камни топки-каменки дым выходил в баню, а из неё через открытую дверь на улицу. Встречались баньки и с трубой. Дым в них сначала сквозь камни топки в помещение идёт, потом, когда прогреется, весь вытягивается в трубу.
Приехал тогда студент – Артём Брюханов – на каникулы. Пора покоса подступала, а отец, Михей Ильич, средь бела дня дома.
– Здравствуй, батя? Чего это ты праздникуешь?
– И впрямь, не время праздники отмечать в будний-то день. Хвороба меня прихватила, поя;сница распоясалась.
В слове «поясни;ца» отец сделал ударение на второй слог.
– Потерпи, батя. Вот отойду от болтанки в перелёте, истоплю баньку и попарю тебя от чистого сердца да от всей души.
Всё так и сделал. Баню Михей ещё не переделал, по-чёрному топилась, но с трубой. Пока протапливалась банька, успел Тёма свежий берёзовый веник наломать, а в придачу – крапивный. Благо, что за крапивой идти никуда не надо, в огороде вдоль забора наросла. Берёзовый веник распариваться положил, а крапивный – на полочку, чтобы от кипятка не размяк, как тряпка не стал.
Приковылял Михей в баню, дошло дело до пропаривания. Прошёлся сын по отцову телу берёзовым веником туда-сюда-обратно и взялся за крапивный. Плеснул на каменку ковш кипятка, обдал паром крапивный веник и продолжил парить больного отца, уже крапивой.
Попытался Михей вывернуться из-под веника, но понял бесполезность этого занятия при больной-то пояснице. Прижал Тёма хворого к полк;, парит да приговаривает:
– Терпи – это, батя, из тебя хвороба так выходит. Банька с вениками радикулит твой как рукой снимут. Будь мужиком. Или ты и фельдшерицу Марию Васильевну упрашиваешь не ставить тебе уколы от того, что болючие?
– Изверг, а не сын ты мне. Муки-то какие! Сам, небось, не пробовал так лечиться. Терпежа нет, горит спина-то, – кряхтя от жгучей боли, ворчит отец.
– Ничего, обвыкнешься, зато здоровым будешь, – успокаивает сын, продолжая экзекуцию. – И по сидельнице твоей пройдёмся, разгоним кровь.
Парит сын, утешает больного, а Михею Ильичу вспомнилось, как шестилетнего Тёму раза три-четыре брючным ремнём стеганул. Тогда с дружками, под стать самому, курил его челядёнок*. И ни где-нибудь, а сидя на завалинке начальной школы. А перед тем курением завалинки открыли для просушки стен. Детвора о пожаре не подумала, а сухим-то опилкам, что в завалинках, немного надо для возгорания – искры от самокрутки вполне хватило бы.
«Не в отместку ли за то сын так безжалостно хлещет теперь?» – подумалось отцу.
– Тёма, сынок, не издевайся над отцом, пожалей хворого. Христом Богом прошу пощадить, – взмолился больной.
Через оконце в баню проникает немного света, не замечает Тёма, какая спина
у отца. Сын твёрдо стоит на своём, усердно врачует, удерживая батю на    полк;. Пока веник гулял по наболевшим местам, с трудом, но терпел Михей Ильич. Когда же крапива прошлась по икрам ног, вырвался болезный. В чём был, в огород выскочил, крутнулся там и, махнув на всё рукой, с воплями: «Ошпарил, окаянный! Как есть ошпарил крапивою», – трусцой засеменил к озерине.
В тот раз гуси при виде бегущего с криками, переваливаясь, разбежались в разные стороны. Почти рядом с берегом, где вода чуть выше колен, с маха плюхнулся Михей в мутную жижу, сплошь покрытую гусиными и утиными перьями. Подбегающий Артём кричит, чтоб отец услышал, а сам хохот унятьне может:               
– Ох, уморил ты, батя, всю округу! Смотри, даже лес на всей горе чуть не попадал от смеха при виде стремительности твоего побега. Жалко, сабли при тебе не было. Это для полноты зрелищности отступления.
Отец из озерины вторит ему:
– По-чёрному ты меня в баньке отходил, ляд* проклятушший. Неужели для этого я тебя растил, изверг ты мой, издеватель хладнокровный да жестокий?! И как у тебя рука поднялась? Ошпарил отца крапивой-то. Как кипятком обдал. Как я теперь жить, работать-то буду?
С этими словами вернулись к Ильичу ощущения. Чувствует купальщик, что не болит поясница. От контраста температур пара и воды в озерине, от крутого настоя птичьего помёта в месте «купания» или от крапивного веника, только прошёл Михеев радикулит. Надолго прошёл. А сплошной крапивный волдырь от шеи до икр длиною за три-четыре дня исчез.
«Свой своему поневоле друг», – гласит пословица. Лишь сошёл след ожога, тогда же Михеевы обиды на сына и забылись.
*Озерина – (диалектное) в значении озерцо.
*Челядёнок – (диалектное) ребёнок.
*Ляд – (диалектное) нехороший человек, иногда – нечистая сила.
 
БОЙ БЕЗ ПРАВИЛ

Пять собак взяли след и рванули в погоню. Михей, которому тогда перевалило за сорок, скомандовал юному сыну:
– Пошли, Тёма. Зверь может ходом пойти. Тогда собаки не смогут задержать его. Чем больше просудачим да проваландаемся, тем дольше будет погоня. Снег небольшой. Наста, какой весной бывает, нет – ходко идёт лесной бродяга.
Широкая размеренная поступь сохатого отчётливо видна на снегу в цепочке следов, оставленных собаками. Вскоре неожиданно услышали собачье повизгивание. Оказалось, что две молодые самки вернулись, отказались от преследования.
– С чего бы это, батя? – поинтересовался Артём.
– Значит, есть причина. Пойдём, узнаем, что заставило их вернуться.
Собаки поплелись следом. Через сотню метров Тёма, идущий впереди отца, с недоумением сообщил:
– На след сохатого вышли чужие собаки. Откуда им тут взяться? Неужели кто-то решил поохотиться на наших угодьях?
– Решили и нас не спросили. Они здесь хозяева. Их-то и опасаются наши питомцы. На след сохатого вышли волки. Смотри, как на собаках шерсть вздыбилась. Порвут зверя наши конкуренты. Их пятеро. Собак по следу только трое пошло, надо поспевать пока и собачек не загрызли, – поторопил Михей сына.
Спасовавшие ранее самки, видя, что хозяева пошли вперёд полные решимо-сти, тоже помчались по образовавшейся тропе. Оказавшись на взгорке, охотники услышали злобный лай дерущихся с волками собак. К ним добавился более звонкий – подоспевших на помощь самок. Михей не отставал от сына, легко скользящего по недавно притоптанному снегу.
– Держи ухо востро, а ружьё наготове. Подходим к месту побоища, – предупредил сына отец.
Вышли на небольшую поляну на берегу замёрзшего и припорошенного снегом таёжного ручья. Там волки напали на могучего сохатого. На несброшенных ещё разлапистых рогах алела кровь. Стало понятно, что одного из нападавших лесной великан тяжело ранил рогами, а потом нещадно затоптал,   превратив в месиво. Другого клыкастого постигла иная судьба…
Когда подбежали первые собаки, три волка оставили жертву, но не бросились врассыпную, а пошли в наступление на недружелюбных незваных гостей. Волк, оставшийся в живых после удара копытом, был им не помощник. Не пустились они наутёк и тогда, когда к собачьей стае примкнули ещё две обладательницы безжалостных пастей.
Всё кружилось и кувыркалось, как в невообразимом аттракционе. В этой непрекращающейся круговерти стрелять прицельно не представлялось возможным. Взбудораженный азартом погони, поражённый невиданным ранее зрелищем, Тёма всё-таки выстрелил. Один из волков осел, стал отползать от места схватки, огрызаясь и отбиваясь от неотступно следующего пса.
Самый проворный, хоть и не самый рослый пёс, сподобился сцепить клыки на загривке другого дикого зверя. Они оба покатились по утоптанному пятачку. Одна из самок успевала вонзать зубы то в ноги, то в бока барахтающегося вечного врага всех собак. Клыки другой пары питомцев злобно вырывали клочья шерсти, расправляясь с третьим противником.
Волк, «обласканный» копытом, пытался отползти от места схватки. Собакам было не до него. Михей добил его первым, потом – Тёминого подранка, и в упор застрелил задыхающегося зверя, которому пёс успел перенести хватку с загривка на глотку.
– Не стреляй, с последним они сами расправятся. Пусть почувствуют свою победу. В другой раз смелее будут, – посоветовал отец.
Бока истекающего кровью сохатого вздымались, словно ему не хватало воздуха. Успели дикие преследователи добраться до гортани лесного великана. Голова его подвёрнута так, будто затуманенным взглядом он следил, как собаки расправляются с его губителями.
Ах, лучше бы подростку никогда не видеть тех глаз. Мольба о помощи, немой укор и ещё что-то бросали пространству эти блекнущие глаза. Тёма даже съёжился, его сковало, ноги, словно налитые свинцом, отяжелели, не слушались. Как загипнотизированный, смотрел паренёк на картину уходящей жизни.
– В таких боях без правил не всегда побеждает сильнейший – в них свои неписаные законы, – поведал сыну Михей прописную истину, поглаживая питомцев, изрядно потрёпанных в схватке с побеждёнными волками.
Эти слова доносились до Тёмы как-то приглушённо, лишённые оттенков речи. Казалось, что отец разговаривает не с ним, а с кем-то, из погреба или из глубины пещеры.

ОХОТА НА МЕДВЕДЯ
   
Осенью, когда Михей Ильич приехал на свои охотничьи угодья, оказалось, что до него охотничье зимовье успел посетить лесной Миша. Остававшиеся банки тушёнки и сгущёнки оказались прорваны мощными медвежьими когтями, а содержимое высосано. Сухарей будто вовсе не было – всё подобрано до крошки.
– Нехорошо поступаешь, соседушка. Ну, погоди, найду я на тебя управу, – пообещал подразорившийся охотник.
В ноябре, когда белковал, наткнулся Михей на берлогу. Снег покрыл землю на два десятка сантиметров, морозцы по ночам перевалили за двадцать, вот и залёг косолапый до весенней оттепели. Выдыхаемое тепло не даёт метелям закупорить медвежье жилище – снег протаивает, образуя отдающий желтизной куржак. Жадность ли была причиной или желание показать людям, что и он «не лыком шит», да только в отсутствие Артёма, теперь студента в Красноярске, никого не позвал Михей, пошёл на медведя с дочкой.
Восьмиклассница Люська до того рябчиков выстрелом сшибала с веток, как хороший снайпер мишени в тире, – била без промаха. Ружьё Тёмы тяжеловато для девчонки, вот и снабдил отец дочку привычной для неё тозовкой. От лошади, запряжённой в сани, километра два Михей тянул нарты, сооружённые им ещё дома. Это для подвоза к саням медвежьего мяса.
«Идти по люськиной лыжне легче, чем по целику. Обратно по натоптанной и подмёрзшей лыжне нарты и с грузом хорошо пойдут. Благо, что обратно почти везде под уклончик будет», – размышлял Ильич на подходе к берлоге.
Поставив ружьё к сосне, чтобы успеть воспользоваться им, охотник вырубил жердь и утоптал снег. Это чтобы не запнуться в спешке. Люську поставил за сосну поодаль, заставив стрелять, как только медведь появится из берлоги. Протиснул Михей жердь в медвежье убежище и стал шуровать, пытаясь нащупать зверя. Ощутив, что жердь упирается в мягкое, стал орудовать безжалостно.
Сначала хозяин жилища ухватил беспокоящий предмет зубами, но в какой-то момент отпустил, а Ильич резким усилием вырвал орудие и продолжил шуровать. Разъярённый зверь молниеносно выскочил из берлоги и набросился на обидчика раньше, чем тот дотянулся до ружья. Медведь не обратил внимания на щелчок тозовочного выстрела. Маленькая пуля не помешала подмять Михея и расправляться с полушубком. Огромные сильные когти легко входили в одежду, цепляя и тело. Из глубоких рваных ран на руке и груди хлынула кровь. Ильич ощутил её тепло и крикнул:
– Люська, стреляй!
Но девчонка была напугана столь резким поворотом страшных событий. Руки её тряслись. Она не стреляла, боясь попасть в отца. Помогли собаки, набросившиеся на промыслового зверя. Михею удалось дотянуться и выхватить из ножен охотничий нож. Лёжа, вонзил его в подрёберье зверя, корёжащего и рвущего жертву.
А лесной Миша при этом успевал отбиваться от разъярённых собак. Ещё неимоверное усилие, и в толстой шкуре топтыгина появился разрез, из которого стали выпирать внутренности. Медведь сел и с недоумением глянул на то непонятное, которое продолжало вылезать из него. В этот миг прозвучал второй щелчок.
Лесного богатыря оглушило, но не звуком выстрела. В ухо попала пуля. Заметив Люську, медведь резко развернулся и готов был к прыжку, чтобы расправиться с незваной гостьей, причинившей боль. Разворачиваясь, косолапый когтями задней лапы вспорол ногу и пах Михея. Отцу было не до ощущений собственной боли. В жизни дочери могли остаться мгновения. Он дотянулся до заряженного пулями ружья, упёр приклад в землю и, не целясь, выстрелил в направлении разъярённого грозного хищника.
Медведь рухнул. Сначала его ноги, а потом только стопы мелко задёргались. Вставшему на дыбы лесному великану пули раздробили мозжечок и через пробитое темя вынесли из черепа часть мозгов. Люська, еле живая от страха за отца, бросилась перевязывать его, а он расплылся в широченной улыбке, радуясь, что его девочка жива и невредима. По мужскому лицу текли слёзы радости. Чтобы остановить кровь, пришлось пожертвовать отцовой рубашкой и Люськиным бельём. В горячке Михей умудрился перерезать горло зверя и, вспоров живот, выпустить большую часть кишок.
Ильич, лёжа в нартах, помогал девчонке в упряжке, отталкиваясь здоровой ногой. Собаки ходить в нартах не приучены, да и упряжи для них не было. Дотянула отца Люська до саней. Пригодились нарты. Медвежью тушу при-везли в село на следующий день.

ДЕТСКИЙ ДЕТЕКТИВ

Встревоженная Марья Колпакова пришла к председателю сельсовета Каминскому ещё до открытия. Увидев её, полный неподдельного внимания Кирьян Николаевич спросил:
– В чём проблема, Марья? Не стряслось ли чего?
– То-то и оно, что стряслось. Насилу утра дождалась. Ночью не пошла будить Вас. Достаточно, что Марию Васильевну из постели подняла. Изверг проклятушший в деревне объявился – Михей Ильич, забубённая его голова. Вчера вечером в Никишку мово из ружья шмальнул. Задержи его да первым самолётом в Кежму отправь. В каталажке его место. Угробить ведь мог мальца.
– Погодь, Марья. И задержать, и сопроводить, и в тюрьму посадить завсегда успеется. Где это случилось? Вдруг случайным был выстрел?
– Сторожил молоканку да колхозный двор он. С ружьём сторожил. Дети недалече играли, а он в мово Никишку, как снайпер какой, дробью саданул.
– Чего-то я ничего в толк не возьму. Сторожил? Ружьё? Дробью саданул? Не суетись. Тут надо во всём основательно разбираться.
Аннушке, часто исполняющей роль посыльной-рассыльной, наказал:
– Давай-ка мне сюда председателя колхоза, да этого «ворошиловского стрелка», Михея Ильича. Не забыла, небось, что Верхотурова Алексеем Семёновичем зовут?
Алексея Семёновича Аннушка разыскала первым. Он и пришёл раньше. Кирьян Николаевич попросил Марью идти домой, но согласился, что та подождёт на улице.
– Как же так случилось, что здоровый мужик у тебя молоканку сторожит? Там же, вроде, Шалапутины дед с бабкой трудодни зарабатывают? – поинтересовался Каминский.
– Они самые и работают. Только тётка Стюра приболела, а дед Данила уже не так крепок, чтобы на вторые сутки пойти. Он в выходной сутки отсторожил. Да и за больной женой дома уход нужён. А кто у нас безотказный, сам знаешь, Михей Ильич. Вот и попросил я его подменить стариков. Он и сегодня, после сторожения, на покос уехал бы. Да оставил я его из-за ночной стрельбы. Без него зарод смечут. Знаю, без разборок не обойдётся. Хотя, он утверждает, что в пестуна стрелял. Я и сам не пойму, откуда в деревне пестуну взяться. Все собаки охотничьи, за версту бы медведя учуяли.
– Вот и от тебя ясности не добавилось. Послушаем ещё, что нам сам Ильич растолкует. А то и впрямь придётся в Кежму везти, в милицию сдавать. Лё-гок на помине, Михей Ильич. Аннушка, побудь пока с Марьей. Рассказывай, откуда было взяться пестуну? Спросонья что ли шмальнул, – поинтересовался Каминский.
– Не было никакого сна. Да и время, хоть и темно, не позднее было. Эвон, молодяшки ещё шалили вовсю. После обхода сижу я в молоканке, лампу не зажигаю, задумался чего-то, вдруг треск слышу. Будто доски кто-то ломает. В оконце выглянул, никого не вижу. Вышел, а тут из-за угла рыканье медвежье. Не поверил, а оттуда и впрямь пестун появился. Меня увидел, да как рявкнет, будто и не пестун вовсе, а взрослый медведь. Кричать на него бесполезно. «Дайка я тебе шумну», – думаю. Вернулся по-быстрому, выскакиваю, а пестун ружьё увидел и от меня опять за угол хотел убежать. Убегает, я и решил «шумнуть» в него солью. Вот, председатель сам сказал мне, что патроны с солёной начинкой, когда просил посторожить.
– Да, Кирьян Николаевич, всегда так и было. Ума не приложу, откуда взялись дробовые заряды. Я же сразу на выстрел прибежал. И патронташ с ружьём забрал. А там, кроме солевых, ещё два дробовых заряда оказалось. У Михея, знаю точно, одно ружьё двенадцатого, другое – шестнадцатого калибра. А у сторожа – пухолка, тридцать второй калибр. И все патроны в патронташе родные. Не думаю, что Михей из дома принёс да перезарядил.
– Не было ни нужды, ни желания нести патроны из дома, да ещё и перезаряжать их, – возмутился Михей Ильич. – Только перебили вы меня. Сразу-то я не сообразил, что как-то неуклюже шёл пестун, а потом убегал. Только слышу, из-за угла кричат мне: «Не стреляй, дядя Михей. Это не медведь»!
– Бросил я ружьишко у двери и бегом туда. А оттуда, девчонки убегают, будто воробьи слетают со скирды необмолоченных снопов. А следом за ними парни пестуна того волокут, как пьяного мужика из горящего дома. Ясно, что не медведя прут с такой лёгкостью, а в толк взять, что к чему, не могу. Не побежал я за молодяшками, сторожить остался. А вскоре и Верхотуров вот, тут как тут появился. Про патронташ он уже сказал.
– Не хочешь ли сказать, что Никитка был под медвежьей шкурой, если дробовой заряд его нашёл? – поинтересовался Кирьян Николаевич.
– Выходит, что так оно и было. Хотя удивляюсь, что при всей неуклюжести медвежьей походки, для человека в шкуре шёл и бежал он очень ловко и проворно.
Чуть поразмыслив, председатель сельсовета возмутился:
– Я кто тебе, мальчик что ли? Что ты мне детский детектив рассказываешь? Иди и до прилёта самолёта сухари суши. Да не вздумай в лес в бега податься. Так, глядишь, разберутся, дадут год или два, а с побегом мало не покажется, – строго предупредил Михея Каминский.
Ушёл Михей, а Марья напирает:
– Зачем отпустили злодея? Хотите, чтобы он челядёнка совсем порешил жизни, если сразу не получилось?
– Остынь, Марья. Не всё тут так просто, как тебе кажется. Поразбираемся до прилёта самолёта. И не вздумай на рацию бежать, милицию будоражить. Надо будет, сам вызову. Я предупрежу, чтобы тебя к рации близко не подпускали. Не обижайся ни на меня, ни на радиста. Не тридцать девятый год, чтобы по навету человека в тюрьму садить. Разберусь, – пообещал представитель власти и страж законности в одном лице.
Понурая ушла Марья, только и она заподозрила, что не всё ей Никишка рассказал.
Заневестившаяся Нюрка, которая в тот вечер была с парнями у молоканки, не утерпела и утром всё рассказала матери. Оказывается, студент Толька Бабашкин на летние каникулы приехал из Новосибирска с магнитофоном – штуковиной невиданной по тем временам в таёжной глухомани. Перед поездкой домой побывал в зоопарке, где записал сначала рыки медведя, а потом – рёв. Ему было интересно, как отреагируют на магнитофонного медведя деревенские собаки – охотничьи ведь. Но ещё больше не терпелось парню похвастать дорогой вещицей перед «дремучими» земляками. Это он и сделал в первую очередь.
Кому-то пришла в голову мысль:
– А давайте, бабу Стерву разыграем.
Бабушка Стюра, полное имя Анастасия, и впрямь была не безобидным созданием. От неё и сплетни, и небылицы про односельчан шли постоянно. Придёт в магазин, посудачит с женщинами, а потом про кого-то из отсутствующих такое выдаст, что трудно не поверить. Молодёжи вечером парочкой на глаза бабке вовсе нельзя попадаться. Назавтра так нафантазирует, что хоть на улицу потом не выходи. Оттого-то и звали её взрослые – тётей Стервой, а молодёжь – в соответствии возрасту.
Для полноты картины пригодилось турсуновское чучело пестуна, о котором за два года успели подзабыть. Тимофей Турсунов в ту зиму медведицу с пестуном из берлоги взял. Обезжирил шкуры, продубил – выделал так, что хоть дублёнку шей. Только тяжёлая бы получилась дублёнка, хоть и мягкая. Из шкур Тимофей тогда два чучела сделал, пополнил свою коллекцию. У него уже были: пара волков, рысь, глухари, барсук. На «святое» дело розыгрыша зловредной бабки уговаривать Ваську, сына Тимофея, долго не пришлось.
Подростки, предупредив о секретности, предложили нескольким мальчиш-кам побывать в медвежьей шкуре. Ходить в ней так же споро, как девятилетнему Никитке, не удалось никому. Все дружно сошлись, что быть в розыгрыше медвежонком именно Никите. Одно не знала молодёжь, что в бабкину смену на молоканке Михей окажется.
Неудобно смотреть через глазные отверстия, но вовремя заметил парнишка одним глазом, что не бабка вышла, а дядька Михей, да ещё и с ружьём. Сообразил мальчуган в шкуре, что плохи его дела, развернулся и хотел спрятаться за угол. Тут-то и достал его дробовой заряд. Историю про розыгрыш Кирьяну Николаевичу рассказала Нюркина мать. Можно ли скрывать правду, когда мужику тюрьмой пахнет. Председателю сельсовета оставалось выяснить, как сильно пострадал мальчишка. Мария Васильевна рассказывала:
– Кто бы видел тогда Никитку. Слезами, в голос ревел мой оперируемый. Сделала я ему местное обезболивание в обе «ягодки». Подействовали уколы, а всё одно ведь для мальчонки-то… не в чужом теле пинцет орудовал. Я тогда удивлялась, почему дробь у поверхности застряла. В птицу, хоть там и перья, дробь глубоко заходит. Теперь знаю, медвежья шкура спасла. Большая часть не пробила маскарадный костюм, но в общей сложности девять дробин я из любителя розыгрышей извлекла.
В дождливый день, когда на сенокосе делать нечего, собрал Каминский всех участников розыгрыша вместе с родителями в сельском клубе. Предупредил:
– Окажись тогда на работе бабушка Стюра, мог розыгрыш намного плачевнее закончиться. Ей и без того по сей день Мария Васильевна ходит уколы ширяет. А каково было бы с её-то больным сердцем, окажись она там? Групповая была бы обеспечена всем участникам розыгрыша.
И вины Михея Ильича в случившемся нет, – продолжал председатель. – Не  мог он знать, что дед Данила несколько патронов перезарядил, чтобы со-болька добыть, да отдать для Турсуновской коллекции. Выходного-то отдавать, было бы жаль – шкурка денег стоит. А от летнего зверька только и толк, что на чучело.
Соболь под молоканкой крыс промышлять повадился. Вот такой детский детектив с недетскими последствиями получился. Жаль, что никто тогда о последствиях розыгрыша не додумался, не предостерёг зачинщиков. Радуйтесь, родители, что сыновья в армию, а не в тюрьму пойдут. Они-то – не Никитка – все до статьи доросли, – подытожил Кирьян Николаевич.

ЗМЕЙКА

Нелёгкая была крестьянская доля той поры. Днём – работа в колхозе, а вечерами – на своё подворье выкладывались. Молодые выдерживали, а тех, кто постарше, выматывало не на шутку. Михей Ильич не был исключением. В тот день на пойменном берегу Чикилеи, левого притока Ковы, две колхозных скирды сена метали. Большие зароды, не то, что для своих бурёнок теперь ставят – центнеров под сто в каждом.
Скрутило тогда Ильича так, что дышать стало трудно. А надо навильники высоко на скирду набрасывать. Пожелтел-позеленел бедолага. Бригадир распорядился без Михея справляться. Сам в тень под кусты больного отвёл и снова за работу принялся. Отвозить и переправлять через Кову в деревню некому – все работой заняты.
Прилёг болезный на правый бок. Так боль меньше беспокоила. Заснул, уставший, незаметно для себя. Михеева жена, Алёна, когда узнала про хворого мужа, грабли к кусту приставила и с соседней поляны бегом к суженому. Прибежала, да как завопит, запричитает по-бабьи, только почему-то еле слышно. Всполошился народ. Думали, что Михей на тот свет отошёл. Сбежались. Видят, что жив работяга, только спит крепко. Приглушённый плач жены не стал сну помехой.
Алёна слова молвить не может, рот себе руками прикрывает. Не успели допытаться, а из приоткрытого рта спящего Михея змейка выползла. Вся в слизи жёлто-зелёной. Вылезла и принялась извиваться в траве. Кто-то за вилами побежал, чтобы убить гадину. Не успел. Змейка, в женский мизинец толщиной, прилюдно снова во рту скрылась. Спящий Михей только шевельнулся, словно поперхнулся чем-то.
Минуты три не по являлась ползучая тварь. Возможно, прошло меньше, а время от ожидания тянулось. Снова появилась змейка в слизи, обтёрлась об траву и, извиваясь, в сторону ручья поползла. Кто-то в ней не гадюку, а ужа признал. Решили не убивать. Со змеи на Михея взгляд перевели, а он уже на спине лежит и улыбается во сне. Разбудили, спрашивают:
– Что приснилось?
– Холодную воду пил. Четыре раза принимался, не мог   напиться и от жжения внутри избавиться. Жадно пил, один раз даже поперхнулся, – рассказывал Михей, вставая.
Поведали ему, что не воду он пил, а уж в него дважды заползал.
– Горе-то, какое! Теперь Алёна меня всю оставшуюся жизнь целовать не будет, – с улыбкой сокрушался Михей.
Чтобы рассеять мужнины сомнения, Алёна поцеловала его так, как только в молодости бывало, да вдали от посторонних глаз.
– Ну, чего собрались? Идёмте работать! – с тоном недовольства, но с улыбкой сказала счастливая жена и направилась к оставленным граблям.

ЖИЛИ И ЖИЛИ

О том, как переселенцы на Ангаре и её притоках отвоёвывали у сибирской тайги земли для хлебопашества и покосов, теперь можно только предполагать. Что-то выкорчёвывали, а какие-то участки приходилось выжигать. Пядь за пядью прирастали клочки земли-кормилицы. Подрастали сыновья, каждому полагалось дать земельный надел, а это очередное наступление на тайгу.
Пойменные земли по берегам реки и ручьёв приспосабливали под покосы. Равнинные участки, пологие склоны сопок и плоские возвышения, террасы, распахивали и засеивали. Тайга – не равнинная степь, где у поля конца-края не видно. У нас отвоёванные земли, как лоскутное одеяло, клочками среди тайги разбросаны. Теперь с самолёта можно убедиться, что так оно и есть.
В больших семьях, где уже все взрослые и работать могли, крупные проблемы решали всей роднёй. В остальном – каждый хозяин сам по себе жил. Одни хозяйства крепли и ширились. Другим, при единственном кормильце малолетней детворы и стареньких родителей, не по силам было свои пашни обрабатывать, сено на корову и лошадь заготавливать. Шли они в наём к тем, кто крепко стоял на своей земле. А кто-то доходное ремесло осваивал, уходил в людные места на заработки. Все, кто более, а кто-то менее удачливо добывали в реке рыбу, в лесу – зверя. Так-то жили и жили из столетия в столетие.
Октябрьская революция и последовавшая за ней гражданская война всколыхнули народ. И из поковинских сёл были защитники революции. Воевавших на стороне белой гвардии среди наших, наверное, не было. Мне, во всяком случае, это неизвестно. В тридцатые годы двадцатого века поменялся   крестьянский уклад. Более зажиточных крестьян раскулачивали, с семьями ссылали на принудительные работы. Наш Уяр был местом ссылки. В леспромхозе ссыльные работали. Тогда земля, скот, инвентарь общими стали, колхозными. Не всем это по нраву пришлось, где-то даже недовольства бывали.
И поняли там, наверху, учли психологию хлебопашца, – не может он жить при пустом дворе. Кроме огородов появилась и живность. Работы прибавилось – днём колхозное, а вечером своё обработать надо. Даже жившие среди нас старики не помнили, чтобы в какой-то из деревень Поковы при них была церковь. Передний угол у многих был с божницей и иконами, а в церкви земляки бывали, когда случалось приехать во Дворец. Потом и Дворецкой церкви не стало.
Только успели окрепнуть, война на порог каждого дома пришла. Мужчины с оружием на фронтах, а женщины, подростки и старики в тылу победу при-ближали. Очень тяжело было, голодно – почти всё продовольствие на фронт и в города уходило. Селяне друг друга поддерживали, помогали, чем могли. Даже ссыльным «врагам народа», немцам Поволжья, помогали выжить в нелёгкую для всех годину. Потому и выстояли.
Мужики после войны ремонтировали обветшавшее, строили новое. Вновь зажило Прокопьево, да ненадолго. В конце пятидесятых годов на Ангаре совхозы появились. Там за такую же работу люди не трудодни получали, а рубли. Вот и потянулся с Поковы народ в совхозы. Труженики, что помоложе, уехали, а за ними и старики отправились. Скот под нож пустили, а всё колхозное добро: земли, строения, инвентарь – скоро бесхозными стали.
Нечистые на руку всё, что можно увезти, быстро разворовали. Теперь из семи поковинских деревень только в Уяре несколько семей лесохимиков живёт. В остальных рыбаки ещё не все постройки на костры растащили. Горестно, друзья мои, за малую родину.

ПОКОВИНСКИЕ

Очень интересная штука – воспоминания. Они вспыхивают, как огонёк зажжённой спички, освещая крошечное пространство. Воспоминания могут неторопливо красться, как искорка по сухому стебельку травинки. Способны они и надвигаться сплошной стеной подобно лесному пожару. А если тот пожар подгоняет ураганный ветер, нестись огненной лавиной. С одними воспоминаниями приходит тепло и ощущение уюта, другие – обжигают, делают больно, от них ни убежать, ни спрятаться. А третьи – подобны взрыву, сравнимому быстротечностью с молнией, способны поразить, сковать воображение и мышцы не только рассказчика, но и слушателя.
Воспоминания о войне подобны солнечному затмению, где затмеваться приходится разуму. Как вкус мёда на языке, как бальзам для души, приходят воспоминания о Прокопьево – деревеньке на Ков;, одной из семи. Ков; и тогда была судоходна только для моторных лодок, да и то не на всех участках. Не все пороги можно пройти на моторке.
И Ангару, и Кову в те времена бороздили лодки под пятисильными моторами «ЗИФ» и «Стрела». Мотор «Москва», мощностью десять лошадиных сил, считался верхом мечтаний, был редкостью. Заметьте, «Ветерок» в двенадцать лошадей сильнее той «Москвы». О таких лодочных моторах, как сейчас «Вихрь», тогда и не мечтали.
В каждой из семи деревенек, кроме Ч;мбы, была начальная школа. Нас, живших в деревнях по Кове-реке, до сей поры называют поковинскими. И это притом, что все мы считаем себя кежмарями, как жители всех деревень нашего района. И все мы после четвёртого класса продолжали учёбу в Кежме или в Болтурино. Там при средних школах были интернаты. Завозили нас весной и осенью на самолётах, а зимой, иногда, по ледовой дороге на санях с конной тягой.
При поездке в санях приходилось кутаться в собачьи тулупы. Чтобы в пути не замёрзнуть, делали пробежки вслед за санями. Бывало, подустанешь бежать в тулупе пошитом на взрослого, хочешь запрыгнуть в сани, а ездовой в это время возьмёт, да и подстегнёт лошадку. Рванёт она, а мы бежим, согреваемся.
У родственников жили лишь некоторые. И верховских, и поковинских, и заимских заселяли в интернат. Мы, поковинские, от каникул до каникул дома не бывали. Продукты, включая и соления, нам привозили из дома, а повара варили, жарили и пекли из тех продуктов. Ничего, голодными не были. Спустя годы многие уважаемыми людьми стали. Есть даже в Москве большие начальники из поковинских.

«ПРИМАНКА» НА ТАЙМЕНЯ

Вновь Михей Ильич на Ков;. Вроде всё та же река, да давно уже не та. И стерляди в ней теперь нет, и от бывшей деревеньки Прокопьево под прохудившимися крышами остались полуразвалившиеся стены с пустыми глазницами окон. Нет уже ни нужды, ни желания причалить к бережку да выйти на ровный прибрежный уступ за крутым угором. А ведь как радовали глаз строения, в которых ютилась, копошилась, полнилась размеренная жизнь деревеньки и её селян. Покинутая людьми, приходит она во всё большие запустенье и неприглядность.
Теперь лишь иногда, преодолев порог, приплывает он сюда на своём пови-давшем виды судёнышке под мотором «Москва», чтобы уединиться от людской суеты, предаться размышлениям и воспоминаниям, порыбачить от души и для души. Благо, что время для любимого дела стало выкраиваться чаще, не под стать былому, в годы работы в колхозе. Любимыми всегда были два занятия – охота и рыбалка. Да вот стал ощущать он, что в последнее время для охоты становится тяжеловат на ногу. А рыбалка, во всём её разнообразии, остаётся доступной и по-прежнему привлекательной. Между дел навалились раздумья.
Сооружается на Ангаре плотина водохранилища будущей ГЭС, но ни шатко, ни валко идут дела на стройке. Получается, что ещё не год и не два Кова останется в прежнем русле, с былым течением в ней, продолжит рождать воспоминания о малой родине – деревеньке возрастом под три столетия. Останется кормилицей ещё лет на несколько.
Жужжит спиннинговая катушка при забросе блесны, потрескивает при под-матывании лески, а рыбак не теряет надежд, что вот сейчас-то и польстится ленок или таймень на чудо-блесну, установленную вместо предыдущей, не оправдавшей надежд заядлого рыболова. Но каждый раз блесна возвращается ни с чем – клёва нет. Хоть по всем рыбацким приметам он должен быть.
Непредсказуемо течение времени, подобное воде в родной Кова;-реке. То мчится оно, будто на порожистом участке, а при этом ещё и бьёт несущихся по течению, словно о валуны тех порогов. Порой мчит в своём стремитель-ном беге, как по речному перекату, не ударяя, но и не давая времени осмотреться, полюбоваться окружающими красотами. А порой и вовсе – заносит нас в тихий омут и долго кружит, порождая желание поскорее покинуть этот водоворот судьбы.
И Михей Ильич не стал исключением из неоспоримого правила течения времени, насыщенного неотвратимыми событиями и житейскими передрягами. Уже давно за спиной тот день, когда он, вслед за другими односельчанами, покинул Прокопьево – деревеньку, в которой родился, вырос и дожил почти до пенсионного возраста, где прослыл у земляков «нескладным Михеем».
Сдерживаемая тянущимся по дну траком, лодка медленно выходит из очередной ямы. На мелководье можно рыбачить на хариуса или на ельца, но не на блесну. Не вынимая груз из воды, подматывает верёвку так, что гусенич-ный трак едва касается дна, не сдерживает сплытие по течению. Ильич садится дать спине и рукам отдых, до подхода к следующей глубинке. Торопиться некуда. Да и то верно. «Не в порог поди несёт», – как говаривают земляки о делах без спешки. Всё размерено, встроено в неспешное течение времени.
А вот и новая глубинка. И снова трак притормаживает ход лодки, волочится по каменистому дну, срывая с донных окатышей мелкую живность, корм для рыбы. И в этой яме не приглянулась Михеевой добыче очередная блесна. Вытянув трак на нос лодки, Ильич запускает «Москву» – надо подняться выше по течению, чтобы сплыть ещё разок. Не возвращаться же без рыбы. Не в его правилах приплывать домой без трофеев.
Лодка едва успела выйти на глубину, но ещё не разогналась, чтобы выйти на корпус. И вдруг… От сильного удара корму тряхнуло, а мотор взревел, как ошалелый. «Ну вот, топляк подцепил, от удара на винте шпонку срезало», – подумалось опытному рыболову.
– Топляки и на Ангаре, и на Кове далеко не редкость. Опустится комель бревна до дна, а вершина под водой у самой поверхности поджидает кого-нибудь, чтобы «свинью подложить», – рассуждает рыбак вслух, хоть и сам с собою.
Поднял сапог мотора над водой, чтобы заменить шпонку.
– О, Боже! – вырвалось у Михея, не ожидавшего увидеть нечто подобное.
В нескольких метрах от лодки, ниже по течению, мелкие волны плёса методично накатывались на белизну живота огромной рыбины. Таких размеров здесь мог быть только таймень. В срочном порядке, бросив возню с заменой шпонки, стал налегать на весло, чтобы поскорее оказаться рядом с трофеем. 
– Таймень, плывущий вверх пузом, если он оглушён ударом, то может очухаться в любой момент. Тогда останется лишь вспоминать, как звали захватившую дух рыбину – поторапливает себя Михей Ильич.
Подгрёб. Вот он всем тайменям таймень. Вода от крови порозовела вдоль всего рыбьего туловища, но вокруг головы всё красным-красно.
– Этот уже не очухается, не уплывёт, – делает вывод рыбак. – Как же тебя угораздило так обмишуриться, паря ты мой?»
Подхватив колышущуюся на волнах тушу за жабры, не без труда втянул трофей в лодку.
– Ух ты какой! Пуда два с половиной, однако, но точно, что не меньше. Красавчик! Любоваться бы да любоваться тобой! Попадись ты на блесну, не скоро бы я с тобой управился. И то, если бы леска не лопнула от твоих рывков. И неужто ты сдуру на винт набросился? А что, он снова; голубым был, хоть успел наполовину облупиться. В струе-то, может быть, привлекательным показался. Так не так ли, а перетакивать уже не придётся. Сделал ты, дружок, своё дело, навсегда наелся-насытился.
В том, что навсегда, сомнений не возникло бы ни у кого, окажись тогда Михей не один, а с кем-то ещё, с напарниками. Хватанул «приманку» так, что обеих челюстей как не бывало. Даже от места, где были глаза, только крошево-месиво из костей да мышечных тканей осталось.
– Не думал, не гадал я, что на гребной моторный винт доведётся добыть хоть кого-нибудь. А тут ещё и великан. Вот так приманка на тайменя! Теперь-то дома не стыдно появиться.

ПРОЗВИЩА

Как здорово чувствует себя Серёжка на рыбалке с дедом! Всё-то у них получается так споро, будто и не делами заняты, а развлекаются. На закате причалили. Дед рыбу для ухи попотрошил да лук и пару картошин почистил и порезал, а Серёжка сухого плавника для костра на берегу насобирал. На очаге, оставленном после прошлой рыбалки, заменили только перекладину для подвешивания котелков. Пока уха закипала, вместе наломали лапника пихтового стланика. Забурлившую в котелке уху сдвинули с жара и подвесили котелок с чистейшей водицей для чая.
Серёжке не впервой подтыкать лапник в стенки шалаша – давно усвоил, что дождевая вода хорошо стекает, если лапник крепить от основания убежища и вверх черенками. Но сначала постучали по старому шалашу, чтобы сухие иголки осыпались с уже послужившего им лапника. С охапкой мелких пихтовых веток рыбачок нырнул внутрь, порадовался аромату свежей пихты. Быстро разложил лапник ровным слоем – надо, чтобы дедушке мягко спать было, не молоденькие у него косточки.
Уютно в шалаше. Дед Никита не признаёт палатку – ночью в ней прохладно, а утром, лишь оторвётся солнце от макушек деревьев на том берегу, душно под водонепроницаемой тканью. И комары в походное пристанище почему-то набиваются быстрее, чем в шалаш. К ужину приступили под звёздами, проступающими из темнеющего небосвода. Незримо установленный кем-то, он выглядел огромным шатром или цирковым куполом, где Серёже однажды удалось побывать.
Звёздочки, появившиеся первыми, разгорались, а вокруг появлялись другие, и их свет тоже усиливался сгущающейся тьмой. Как далёкие светлячки из  травы, эти яркие искорки небес мерцали, перемигиваясь между собой. Серёжке казалось, что все они подмигивают именно ему, стараясь поддержать и без того замечательное настроение.
– Пора, паря, на ночлег сбираться. Коротки наши северные летние ночи. Не успеешь глаза сомкнуть, а солнышко уже успело обласкать всех – от малых козявок до пичужек певчих. Другая живность если и есть, то нам на глаза не покажется. Но и в неё входят живительные силы лучей. Полезай первым.
– Ну, деда, ты даёшь, – с горечью произнёс внук. – Так здорово сказал о лучиках, а всё испортил одним словом «полезай».
– В жизни всякое случается, привыкай. «После радости неприятности по теории вероятности». Есть даже песня такая.
Внучок не был бы самим собой, если бы уснул сразу. Чтобы как-то продлить общение с дедушкой, спросил первое пришедшее на ум:
– А почему, деда, у многих в нашем селе есть прозвища? Митька соседский говорит: «Надавали друг другу прозвищ и откликаетесь на них, как собаки на клички».
– О, паря, неслабо загнул твой Митька. Только не знает он причину причин прозвищ-то. Это теперь, когда в селе живёт много понаехавших отовсюду, когда каждая семья привезла свою фамилию, это может казаться странным или осуждаться, как дружком твоим. А раньше, когда люди жили оседло, без прозвищ неразбериха могла быть. На всё село в двести дворов, как в нашей Недокуре теперь, бывало четыре-пять фамилий всего-то. Ну-ка, разбери тогда кто чей, кого касается или о ком речь. С нашей фамилией сколько прозвищ знаешь?
– Ну, мы, Арналовы – Сизых. И Морячие – Сизых. Мирончики, Симули – тоже Сизых. У них что, кто-то симулянтом был?
– Вот-вот, и ты на этот хитрый крючок клюнул, – хихикнул над внуком дедушка. – Было-то всё куда проще. Серафимом окрестили мальчонку. Можно было звать его Фимкой, но бабушка решила, что правильное короткое имя её внучека – Сима. Ласковое же имя от Симы – Симуля. Вот и пошёл с тех пор род Симули. И ещё, не все прозвища Сизыхов ты перечислил. После Морячих не грех было и о Стрепячих вспомнить.
– А наш род от кого пошёл, – нетерпеливо спросил мальчуган.
– Давно это было, внучок, ой как давно! Лет полтораста минуло с той поры. Это теперь мне девятый десяток годков, а услышал незабываемую быль я мальчонкой лет пяти-шести. Старенькая бабушка Нюра мне её рассказала. Моя молодая бабушка, дочь бабы Нюры, тогда ещё при делах была – не до внучат ей было. Вот такие времена-то были. Построил тогда Арнал домик в Заимке и отделились они с Нюрой – переселились молодожёны из отцовского дома в Селенгине… в свой. Отделился, значит, отрезанный ломоть – сам себе и хозяин, и добытчик. Ружья тогда в наших местах только у зажиточных были, и то не у всех. На зверя с рогатиной да с пальм;й ходили.
– А это как, деда?
– Рогатина на двурогие деревянные вилы похожа, но толще и крепче. Пальм; – железный кованый нож с лезвием поболе полуметра…
– Знаю, видел, нас тогда всем классом в районный музей возили. Вместо ручки там черень толстенный, мне не обхватить, пальцы короткие ещё. И крепится черень в кованое углубление, как у лопаты, только большое. Но ты, деда, рассказывай, хоть и перебил я тебя.
– По осени приметил Арнал, где Топтыгин лёжку к зиме готовит. Решил взять его по первым морозцам и малому снегу. Это чтобы мясо вывозить легче было. С Нюрой своей пошёл, а с ними две собачки, Полкан и Ласка. Не от жадности взял на охоту молодую жену, а так заведено было – на зверя ходили только близкие родственники – отец с сыновьями или братья. У Арнала отец и братья в Селенгине остались. Вот потому-то и взял в помощники жену любимую. Собаки первыми на берлогу вышли. Лай поднялся на всю тайгу.
Зубы в коряги вонзают, да не могут берлогу разобрать – не по силам. Тем медведя и разбудили от спячки. Слышно, рычит, рявкает из берлоги, но на мороз не торопится выползать. Арнал жердь вырубил, Нюру с пальмой позади себя поставил, рогатину у ног положил, чтобы применить, когда выдворит хозяина тайги из его жилища. Не понравилось медведю, что по его бокам жердью ширяют, выскочил. Успел Арнал и рогатину поднять, и воспользоваться ею. Изо всей силушки вогнал острия в грудь вздыбленного зверя, упёр черень в мёрзлую землю и чирком придавил, чтобы рогатина юзом не пошла под напором лесного богатыря. Черень-то не заюзил, но рогатина сломалась. Медведя ничто не сдерживало, рывок – и он на Арнале. Враз подмял.
«Подмогните, собачки. Ещё бы изловчиться, нож из-за голенища чирка достать», – мыслил молодой охотник.   
– И без того лютый, подранок расправлялся со всей звериной силой – рвал, корёжил ненавистного обидчика, крутился, изворачивался от собак. Ласка, было дело, в загривок ему вцепилась, так он её метров на пять отбросил и поранить умудрился. Нюру медведь-то так напужал, ажно мороз по коже пробежался.
«Ой, что деется-то. Крепись, Арналушка! Не дам я тебя в обиду варнаку проклятушшаму». Не оплошала Нюра, когда зверь к ней задом оказался, вонзила пальму в медвежью спину. Меж позвонков вошло лезвие, повредило что-то. Отнялись у лесного Миши задние ноги и низ туловища. Вырвала она оружие и снова вонзила его, уже в бочину. Насели тогда Полкан с подбежавшей Лаской, неласковые к обидчику хозяина, отвлекли на себя слабеющего зверя, освободили искалеченного охотника от тяжеленной туши. Как потом выяснилось, хоть и не задело сердце, но перерубило лезвием пальмы крупную артерию, кровь внутрь зверя пошла.
Нюра к любимому кинулась, обнимать, целовать его стала, а слёзы ручьями лились. «Терпи, миленький. Я сейчас же увезу тебя, дома в тепле выхожу», – причитала женщина. «Выходишь, только сначала раны перевяжи, любушша ты моя». «Ой, да как же сама-то я не сдогадалась? Совсем ополоумела впопыхах. Сейчас перевяжу, потерпи только. Говори что-нибудь, не молчи. Страшно мне. Не медведя страшусь, а боюсь потерять тебя, василёк ты мой голубоглазый», – щебетала между всхлипываниями жена, перевязывая любимого в двадцатиградусный мороз полосой холстины от подола юбки.
– Вывезла и выходила израненного ненаглядного. Ещё ни раз и ни два вместе ходили они на медведя. Когда сыновья подросли, ещё и с ними добывал Арнал зверя с такой же рогатиной да с пальмой. Фартовый он был на охоте. Без мяса зверя семья никогда не зимовала. И соболей добывал больше других охотников. Капканов железных тогда не было – самодельными ловушками добывали хитрющего зверька. Или ловушки у Арнала были чем-то особенны, или удачно места для ловушек выбирал, но имя его односельчане с уважением называли.
Мне не довелось увидеть прадеда, но запомнился землякам наш предок. Потому-то из всех Сизых и мы оба, и другие родственники теперь Арналовы. Надолго закрепилось за нашим родом это прозвище.
Спи уже, знаток корней рода. 

ВОРОБЕЙ

С детства пристала к нему эта народная отметина. За что, теперь уже и не вспомнит никто. За неугомонность, соседствующую с суетливостью, может быть? Ни годы на фронте, ни работа потом в райкоме партии не повлияли, не смогли изменить это прозвище. По документам и официально он Иван Васильевич, а в разговорах – Воробей.
Так Ивана не только односельчане за глаза величали, но и жена к нему так обращалась. Даже внуки в разговорах с друзьями называли деда не иначе как Воробей. Поехал как-то Иван с женой Евдокией да двумя внуками по малину. В мотоцикле с коляской, хоть и в тесноте, все уместились. По малину так по малину – даже ружьишко не взял. Да и ни к чему оно – не на охоту в не охотничий сезон ехал и от села недалеко.
От крайней пашни до старых вырубов километра три, если ещё и набиралось. Заросли выруба малинником, грех было не запастись в зиму вареньем. И сушёная малинка при простуде не бывает лишней. Почти до вырубов довёз дед своих ягодников, да забарахлил на мотоцикле карбюратор.
– Вы идите, тут рядом, а я карбюратор сниму, промою, продую и подъеду к вам.
Слышал он от людей, что медведь ягодников пугает, но не придал тому значения.
– Тайга большая, не обязательно, что Мишка окажется именно на том ягодном месте. Раз на раз не сходится, вот и мы с ним разойдёмся. Делить нам с ним нечего и встречаться нет нужды, – сам с собою рассуждал дед Иван.
Ушли домочадцы, а у деда сердцу неспокойно – второпях ремонтирует. Немного малины успели набрать ягодники, когда почти рядом рявкнул медведь. Да если бы раз другой рявкнул, а то ведь такую ревишшу поднял! Евдокия ребят к себе созвала, и все с криками да воплями из малинника бегом, что есть мочи, поспешили подальше от опасности унести ноги. Хоть и не слышат погони, а страх всё равно гонит и гонит. Как там было, никто не знает. Может быть, медведь, услышав крики и визги, сам от ягодников ломанулся наутёк? Возможно, выгнав незваных гостей, остался лакомиться сладкими лесными дарами.
Воробей только что закончил ремонт и завёл мотоцикл, чтобы проверить его работу. Сквозь шум двигателя услышал не шуточные крики, догадался, кто мог выгнать сборщиков из малинника. Поехал навстречу, хоть все уже близко были. Круто развернулся, чуть сбавив скорость. Все почти на ходу ввалились на свои места. С медведем шутки плохи, лучше поскорее уехать, от греха подальше.
В пути все наперебой рассказывали, как рявкал зверюга. Там-то и выяснилось, что младшенький внук заикаться стал. Привёз дед домочадцев в село, а самому не терпится повстречаться с тем медведем, поквитаться с ним за внука. С ружьишком и молодой собачкой пошёл Иван на те выруба. Собака-первогодок, почуяв следы медведя, заскулила и стала жаться к хозяину. А следопыт средь вытоптанного малинника едва не наступил на свежую кучку, которой медведь пометил малинник.
– Таким-то рёвом он может завтра и других напугать. А если не только напугает? Может и задрать кого. Никто не знает, что ему в башку взбредёт. Зверю-то, может быть, шуточки, а людям каково? Горе, одним словом. Ну, косолапый, ты у меня получишь своё, не будешь больше пугать людей, – пообещал бывалый охотник.
Дома Иван из рессоры выточил подобие длинной стамески, а в выходной около малинника выдолбил в толстой берёзе почти сквозное углубление. Высоко вырубил, для этого пришлось чурку подставлять. Поставил внутрь баночку мёда, а вокруг углубления острые штыри вколотил остриями к мёду. Между остриями штырей только его рука проходила. Медвежья лапа по ходу штырей к мёду могла с трудом протиснуться, но не обратно. Хоть и магазинный мёд, а не со своей пасеки, но дикие пчёлы и шмели приметили лакомство, стали переносить к себе дармовое угощение.
– Пчёлы не пролетают мимо, и ты захочешь отведать ароматной сладости. Тут ты и будешь дожидаться меня. Не разыскивать же тебя среди буреломов. И здесь я ждать тебя не буду – нет гарантий, что скоро окажешься на этих вырубах, – рассуждал Иван Васильевич скорее сам с собой, чем с медведем.
Под вечер следующего дня дед с ружьишком посеменил проверить ловушку. Пусто, не достал медведя медовый дух. Подлил он свежую порцию мёда, поставил баночку до завтрашнего прихода. Лишь на четвёртый день, подходя, увидел медведя, обнявшегося с берёзой. До земли слезть не может – штыри в лапу больно врезались. Видно, что пытался грызть дерево, да только не перегрызть такую-то толщину.
Вогнал Воробей пулевой патрон и стал обходить Топтыгина, выбирая место удобное для выстрела. Зверь, чувствуя человека, рванулся и выдернул окровавленную лапу. С рёвом на трёх ногах понёсся на охотника. Не очень удачный выстрел в лоб только больше разозлил и без того разъярённого зверя. Успев перезарядить, почти в упор выстрелил в грудь. Зверь тогда был уже на задних лапах, чтобы наброситься, отомстить обидчику за причинённую боль. Еле успел отскочить Иван, чтобы не оказаться подмятым падающей тушей – второй выстрел оказался смертельным.
Промедлил бы и уже не только для медведя, а для него самого исход таёжного поединка мог оказаться смертельным. Хоть и без свидетелей случилась встреча, и не афишировал её Иван, но скоро разнеслось по Кежме:
– Опять Воробей хозяина тайги завалил. И снова в одиночку.
– Ай да Воробей! Вот везёт человеку!
– А косолапому поделом. Теперь никого не будет пугать зверюга.

ВСЯКОЕ БЫВАЛО

В один из выходных дней решил Семён вывезти семью на природу. Старшему из сыновей, Стёпке, десятый год шёл. Семилетняя дочка Юля и трёхлетний Слава помогли маме принести из дома к лодке посуду, кроме папиной походной, хранившейся на берегу. Стёпка заранее в своей шкатулке химии* подправил, а утром из дощатого сарайчика, где отец хранил лодочный мотор «Вихрь-25», бензин и рыбацкие принадлежности, перенёс и уложил в лодку палатку, и отцовскую посуду. Юле и Славе и на природе без мамы не обойтись – вот и собралось всё небольшое семейство. Июльский зной даже у воды распекал, но на ходу свежий ветерок играл в мальчишеских вихрах – не жарко.
Под скалой, уходящей вверх до высоты шестнадцатиэтажки, на полоске га-лечника, у воды, старшие мужчины установили палатку, обустроили место для костра. За краем скалы полянка дарила ароматы сочных трав и местных разновидностей цветов. Малыши мигом оказались там, тщетно пытаясь поймать хоть одну из красивых бабочек, садящихся на цветы. Выше по течению, почти касаясь берега, видна нижняя изголовь низменного, поросшего травами и редким ивняком островка. Ниже от скалы глубокая протока шириной метров триста-четыреста отделяла от берега остров Каменный. Младшенькие с мамой на поляне заигрались, а Стёпка и отец с траком для притормаживания лодки раз за разом сплывали в гороловину протоки Каменного острова.
Проплывая около острова по утру, оказывались в его тени – так высок Ка-менный, поросший стройными ангарскими соснами. После полудня тень давала прибрежная скала. Палатка, ранее пышущая зноем, попав в тень, при-влекла малышей прохладой и домашним уютом. Война войной, а обед по расписанию. Дома не отведаешь такой ухи, какой она бывает приготовленная на костре. И чай, заваренный не магазинными пакетиками, а соцветиями иван-чая и листьями смородины, налитый не из чайника, а из папиного походного котелка – всё покорило детей и вкусом, и ароматом.
После обеда Стёпка остался на берегу, но ненадолго. Пришлось Семёну причаливать и, собрав вещи, забрать с берега напросившуюся ватагу. Чувствовалось, что малышня подустала от отдыха, требовалась смена обстановки. Поплыли бы в обратный путь, но жаль оставлять рыбалку – клёв был таким, что хариусы шли на крючки, как из рога изобилия, разжигая небывалый рыбацкий азарт. За лодкой чайки стаями кружили над водой, выхватывая из неё всё, что при чистке рыбы выброшено за борт.
Вдруг, средь бела дня, пространство погрузилось в сумерки, словно наступило солнечное затмение.
– Солнце за горой накрыла грозовая туча, пора возвращаться, – сообщил глава семейства.
Нежданный шквал не стихающего ветра набросился на большой участок Ангары. Низовка мигом подпёрла течение, образовался крутой вал. На ходу лодка билась о гребни волн, а поднятые ураганным ветром холодные брызги обрушились на ничем не защищённых пассажиров и рулевого, посмевших пуститься в рискованное плавание. Когда хлынул ливень, Семён не успел переплыть Ангару к другому берегу. Там подниматься было удобнее – меньше топляков.
– Все трое прячьтесь в бардачок, – скомандовал отец. – Степан, полезай, без разговоров. Малышам рядом с тобой спокойнее будет.
В тесноте, прижавшись друг к другу, дети согрелись, а от качки, несмотря на шум бьющихся о лодку волн, уставшие они уснули. Плыть быстро было опасно – лодку могло опрокинуть на гребне волны. Не менее опасно оказалось плыть медленно. Волны догоняли лодку и могли захлестнуть её с кор-мы. Пришлось прижаться ближе к берегу, заплыть в травники. Водоросли гасили волны, но наматывались на вал винта. От этого лодка колотилась, почти не продвигалась. Через каждые две-три сотни метров приходилось останавливаться и обрезать траву – размотать было невозможно.
С трудностями и опасениями дошли до низменного Кутарейного острова, отделённого от берега узкой протокой. За островком, когда-то давно, на высоком угоре красовалась деревенька Кутарей. От деревеньки лишь воспоминания остались – брёвна и доски от былых строений рыбаки и сенокосники в костры растаскали. А место красивое, жаль деревеньку. Досадно, что стало негде укрыться от непогоды. Нет смысла и на берег выходить, чтобы переждать бурю. К тому же, никто не знает, как долго ей бушевать.
За Кутареем у реки поворот, там вал оказался меньше. Семён направил судёнышко на нижнюю изголовь острова Сенного. Оттуда, не спеша, пошёл к кежемскому берегу. Он ставил лодку так, чтобы вал не опрокинул её. Миновав опасное место, кежмарь вновь пошёл по травникам. Стемнело, но впереди уже виднелись огни редких фонарей и окон кежемских домов.
А вот и пристань, где Семён оставлял свою лодку «Казанку». Хотел причаливать, но сквозь рёв шторма и гул мотора услышал:
– Сёмка! Семён! Привалихин! Возьми конец, отбуксируй к берегу.
В лодке сидела четвёрка нетрезвых знакомых мужчин. Сами подгрести к берегу они не могли – отплыли без вёсел. Оттолкнувшись от берега, не смогли запустить мотор. Ветер отгонял их всё дальше.
– Куда вас ляд погнал в такую н;погодь? – ругнулся Семён.
– Тише ты, видишь же, что все пьяные, – высказала предостережение жена.
– Давайте конец, да не вздумайте ко мне перелазить. У меня дети в носу лодки спят, потопите спьяну, – предупредил выпивох отец семейства.
Уже дома жена выговаривала:
– Они, безголовые, хотели уплыть на ночь глядя, в бурю. А если бы они нас с детьми перевернули?
– Предупредил же я их о детях, – оправдывался муж.
– Много они понимали в их-то состоянии.
– Прости, но не мог я таких же как мы кежмарей оставить на волю стихии.
Утром стало известно, что трое, уже других взрослых, попавших в бурю на пути из Кежмы в Таёжный, не доплыли – утонули. Ах, Ангара, Ангара! Всякое на ней бывало. Не всегда штормы щадили людей, застигнутых на воде.
Химия* – здесь, рыбацкие обманки из цветной изоляции и крашенной губки.