Звук и миф

Это история о мире, где звук стал валютой, а затем — мифом.

Всё началось не с взрыва, а с затухания. Обычные люди говорили: мир онемел.
Сначала исчез звук, затем перестали петь птицы, а через несколько лет человеческий голос превратился в едва различимый шёпот, тонущий в серой вате пространства.

Мастер был последним «настройщиком». В его подвале, изолированном свинцовыми плитами и старым бархатом, хранился артефакт древности — рояль.

Снаружи, в мегаполисе царила оглушающая вечная тишина. Люди ходили едва поднимая ноги, общались жестами и сложной мимикой.
Шум стал физически болезненным — редкие случайные звуки вызывали у прохожих тошноту и панику.

Мастер помнил, как звучит дождь, а у каждого звука был свой цвет.
Некоторые звуки пахли пылью.
Другие, как холодная вода на затылке.
Он верил, что тишина — это не отсутствие звука, а его высшая форма.
Если ударить по клавишам с достаточной силой и верой, эта плотина прорвётся.

Однажды ночью мастер решил исполнить свой последний концерт.
Он сел за инструмент. Его пальцы, узловатые и дрожащие, зависли над клавиатурой. В этот момент тишина в комнате стала почти осязаемой — она давила на барабанные перепонки, как толща океана.

Он ударил по клавишам. Звука не было. Только вибрация, прошедшая через пол в его босые ступни.
Мир вокруг дрогнул. Пыль на крышке рояля подпрыгнула и замерла в воздухе, подчиняясь невидимой частоте.
Мастер играл неистово, с болью. Он кричал, но из его горла вырывался лишь сухой воздух. Однако внутри уже гремел целый оркестр.

И вдруг это случилось. В самом центре тишины родилась нота, лёгкая, прозрачная.
Она не была услышана ушами — её почувствовали костями все жители города. Это был звук трескающегося льда, звук первого вдоха.

Стены подвала покрылись  трещинами. Тишина начала рваться в клочья. Люди на улицах остановились, прижимая руки к груди, где внезапно отозвалось забытое биение сердца.

Когда мастера нашли, он сидел за роялем, улыбаясь.
Инструмент рассыпался, превратившись в древесную пыль. В городе всё ещё было тихо, но это была уже другая, живая тишина, которая перестала быть тюрьмой. Она стала холстом, на котором каждый теперь мог нарисовать свой собственный, зарождающийся, тихий звук.