Пятьдесят лет для души

Он был стар. Не просто седой или уставший — древний, будто высеченный из жёлтого песчаника временем, которое не щадит ничего. Кожа на его руках тонкой, почти прозрачной паутиной натянулась над синими жилами и напоминала пергамент старинной карты, ведущей в никуда. Пальцы, узловатые и непослушные, лежали на коленях, как спутанные корни давно выкорчеванного дерева. А голос, если он решался заговорить, был шорохом сухих листьев под ногами прохожего поздней осенью.

  Но внутри — под этой оболочкой, медленно и неумолимо возвращающейся в землю, — всё ещё тлела жизнь. Неугомонная, яркая, требовательная. Не юная — та бывает глупа и беспечна. А именно молодая — зрелая, страстная, не желающая сдаваться. Душа, которая так и не научилась прощаться, не умела молчать и отказывалась складывать крылья.

  Он сидел у окна, в своём кресле-троне, с которого открывался вид на сад. Сад был усыпан опавшими лепестками, и воздух в нем застыл в ожидании первого заморозка. «Я прожил долгую жизнь, — думал он. — Я любил, терял, строил и рушил. Жалею ли я о чём-то? Нет. Так почему же я всё ещё здесь? Почему не готов к последнему путешествию?»

  Ответ, приходящий с тихим ужасом, был прост и мучителен: его душа не поспевала за телом. Она отстала на целых пятьдесят лет.

  Она, эта душа, всё ещё строила воздушные замки. Она хотела затеряться в шумных рынках Перу, выучить фарси и читать Хафиза в оригинале, написать книгу о том, как звучит тишина в разных уголках мира. Она хотела снова влюбиться — не в женщину, а в само мироздание, в трепет солнечного луча на стене, в запах мокрого асфальта после дождя. Она жаждала понять сокровенную механику времени и посадить дерево, которое раскроет бутоны для чужих, ещё не рождённых глаз.

  Она хотела. Бесконечно и ненасытно. А он — его тело, его изношенный разум — устал от её ненасытности. Он жаждал не продления жизни, а её завершённости. Покоя. Тишины. Чтобы душа, наконец, угомонилась, постарела, догнала его измождённую плоть и они смогли бы уйти вместе — целые, гармоничные, примирившиеся.

  Этой ночью к нему снова пришёл тот сон. Он являлся ему всю жизнь, с самой юности, и с годами лишь становился ярче и реальнее. Он давно перестал быть просто сном — он стал памятью, более настоящей, чем вчерашний день.

  Бескрайняя пустыня. Песок, золотой и холодный, подёрнутый лунной дымкой. Барханы, застывшие на миг между приливом и отливом, словно гигантские волны, готовые вот-вот обрушиться. И посреди этого безмолвия — скалы, тёмные, как обнажённые кости планеты. В скалах — пещера. Чёрный вход, словно ведущий в самое нутро вечности.

  У входа — очередь. Бесконечная вереница теней из всех эпох: египетский жрец в белых льняных одеждах, русский витязь, опирающийся на меч, женщина в платье эпохи Возрождения. Все они тихо перешёптывались, глядя вглубь пещеры с немым ожиданием.

  И вот издалека, разрезая лунную гладь, появились четыре фигуры. Четверо монахов в серых, пыльных балахонах, с капюшонами, наброшенными на лица. Они шли неспешно, но земля будто сама несла их к пещере. Не глядя ни на кого, они скрылись в её темноте.
  «Кто они?» — спросил он у стоявшего рядом легионера в потертых сандалиях.
Тот удивлённо повернулся:«Ты не знаешь? Это Ведающие. Те, кто знают Истину, но хранят молчание».

  Толпа внезапно заволновалась. Взгляды обратились на него. Кто-то толкнул его в спину: «Иди. Тебе можно. Ты готов».

  И он пошёл, не чувствуя под ногами песка.

  Внутри пещеры царил мерцающий полумрак. Воздух пах пылью, временем и ладаном. В центре стоял простой каменный стол, за которым сидели четверо монахов.

  «Спрашивай», — прозвучал голос, возникший будто у него в голове.
Сердце заколотилось. Все вопросы, копившиеся всю жизнь, сплелись в один беспомощный клубок.
«В чём смысл?..Зачем мы?.. Кто нас создал?.. Что будет после?..»

  Ответ пришёл мгновенно,тихий и безразличный, как падение звезды:
«Ты всё это уже знаешь».

  Он проснулся. Резко сел на кровати. Грудь вздымалась, в висках стучало. Он поднял перед лицом руки — старые, дрожащие, в коричневых пигментных пятнах. А внутри, за ребрами, всё так же лихорадочно и молодо стучало что-то живое, требовательное, непокорное.

  И тогда его осенило. Выражение «молод душой» — это не утешение, а проклятие. Душа должна взрослеть, мудреть, накапливать не мечты, а смыслы. Она должна идти нога в ногу с телом, а не тащить его, как испуганный ребёнок, в несуществующее будущее. Иначе человек так и останется вечным ребёнком в разваливающемся доме — испуганным, не готовым ни к уходу, ни к вечности.

  Слишком много таких детей вокруг. Великовозрастных, седых, но таких же беспомощных. Они ищут тех, кто скажет им, куда идти. Боятся тишины и темноты. Не знают ответов, которые должны были отыскать в себе сами.

  Он медленно поднялся, подошёл к окну. Утро было тихим, солнце — мягким и добрым. Оно гладило морщины на его лице, как бы говоря: «Всё в порядке».

  Он посмотрел внутрь себя, на ту неугомонную, пламенную частицу, и тихо сказал:
—Всё. Я прибавляю тебе пятьдесят лет. Повзрослей. Умри. Дай нам наконец уйти целыми.

  И тогда — он улыбнулся. Впервые за долгое время его тело и душа дрогнули в унисон. И он почувствовал небывалое, давно забытое чувство — цельность.