Три дуэли

                Ты жалеешь о Байроне, а я так               
                рад его смерти, как высокому
                предмету для поэзии.               
                из письма               
               
                Три дуэли

                1
«Наконец-то я вырвался на свободу и скинул с плеч давно тяготившие меня отношения. Конечно, она поначалу сделала для меня очень много хорошего, и я вечно буду ей благодарен за это. Но причём тут любовь?! Я честно пытался взаимно полюбить её, но не вышло. Зачем же тянуть эти тяготившие нас обоих отношения? И очень жаль, что она ещё этого не поняла! Поэтому мне и пришлось, скрепя сердце, объяснить ей свою позицию по этому вопросу. Она, конечно, не приняла её, но я очень надеюсь, что когда-нибудь настанет время, и она обязательно поймёт меня, иначе и быть не может». - Так думал молодой человек приятной наружности, покидая дом, в котором он в последний раз встретился со своей уже бывшей возлюбленной - супругой австрийского посланника. Выйдя на крыльцо, он взглянул на небо - оно было по-летнему ясным, хотя давно уже наступил ноябрь, - и так же ясно и легко у него было на душе. Прохладный ветер легкими прикосновениями ласкал его разгорячённое нелёгким объяснением лицо. Однако надо было всё же признаться, что ему нелегко далось объяснение со своей бывшей возлюбленной, так как их отношения продлились почти два года. Однако, какое прекрасное слово – «бывшая!» Оно словно бы наполняло его душу ангельской музыкой. Он подкрутил щеголеватые усики и полюбовался на себя в воображаемое зеркало. Даже в своей форменной шинели он смотрелся красавцем, в чём его уверяли все полковые товарищи и знакомые барышни. И он уже принимал, как должное, когда, идя по гостиной или танцевальной зале, слышал за спиной женские восхищенные шепотки. Выйдя на небольшую площадь, он кликнул извозчика и, погружённый в сладкие грёзы, поехал к себе на квартиру. Недавно или уже давно, - он не мог точно отдать себе в этом отсчёта, - в его душе поселился образ той, которая его волновала, притягивала, но и немного пугала, так как в её присутствии он терялся и бледнел. Он, кто обычно был самоуверен до нахальства в присутствии дам, при ней неловко умолкал, а если и изрекал какую-нибудь остроту, то сразу чувствовал, что ляпнул какую-то глупость. Между тем оставленная им возлюбленная – Долли Фикельмон тоже покинула уютный особняк, который она с мужем снимала на лето, и который по окончании лета втайне от него оставила за собой, чтобы безвозбранно встречаться со своим возлюбленным, но теперь эти планы пошли прахом. «Любила ли я его? – с горечью размышляла она. - Вполне возможно. Во всяком случае, с ним я чувствовала себя любимой, и мне было этого достаточно... до настоящего момента. Но что же произошло, почему всё изменилось? Он в кого-то влюбился, и я этого не заметила - счастливая и потому ничего не замечающая вокруг? Может быть, у кого-нибудь спросить? Например, у Идалии Полетики? Она всегда обо всех всё знает! Хотя нет, о моём романе со смазливым кавалергардом она не может знать. Об этой связи с красавцем кавалергардом я рассказала только царице, чтобы та помогла передать необходимые ему деньги. И ныне ясно, что в этом случае я поступила правильно, так как теперь мне было бы стыдно признаться подруге, что кавалергард бросил меня, как использованную бумажку. Такую женщину, как она, не бросают, это право до сих пор принадлежало только ей. Хотя они и были подругами, но они ещё были непримиримыми соперницами в любовных баталиях. Если в свете вдруг появлялся кто-то новый, яркий и заинтересовавший их обеих, то они непременно вступали друг с другом  в любовное соперничество за обладания желанным призом - сердцем нового возлюбленного. Иногда случались и конфузы, как же без этого? Например, так случилось с поэтической знаменитостью – Пушкиным. Казалось бы, такой многообещающий любовный роман вдруг закончился на первом свидании. Как самый настоящий романтический возлюбленный, он прокрался к ней ночью в дом с помощью её ключа, и они провели пару восхитительных часов, позабыв всё на свете, и затем, утомившись, незаметно уснули. Утром, пробудившись от сладких грёз, она с испугом увидела, что совсем рассвело, и в доме уже слышались голоса слуг, приступающих к исполнению своих повседневных занятий.
- Бог ты мой, мы проспали! – ужаснувшись, воскликнула она, подскочив с мягкого ложа и разбудив этим возгласом почивавшего рядом любовника. Мгновенно облачившись, она позвала свою верную служанку и приказала ей, указав на своего возлюбленного, скромно стоявшего в сторонке с опущенным взором:
- Ты вот, что сделай. Выведи этого господина из дома так, чтобы он никому не попался на глаза.
- Идите за мной синьор - сказала та, и вышла в коридор.
Они уже были недалеко от чёрного входа, когда, неожиданно выскочив из коридора, их заметил мажордом.
- Господин, - окликнул он незнакомца, - позвольте узнать, почему вы находитесь здесь и к кому вы пришли?
- Я, кажется, немного заблудился, - с конфуженным видом ответил тот, - и буду вам очень признателен, если вы никому не скажете о моей досадной оплошности.
- Но это всё равно непорядок, - строгим тоном заметил мажордом.
- Тогда, я надеюсь, вот это поможет забыть мою маленькую оплошность, - сказал тот, доставая из кошелька несколько ассигнаций и вручая их ему, после чего отправился далее. Должно быть, такая прозаическая концовка свидания расхолодила его, поскольку после этого случая он уже не пытался возобновить с ней романтические отношения, что было всё-таки обидно для неё: не успело между ними что-то начаться, так сразу и закончилось. Но из самолюбия она сообщила Идалии, что их роман продлился несколько лет, и она сама его бросила из опасения, что его ревнивая жена может узнать об их романе, так как женщины всегда чувствуют, когда мужья их обманывают. Однако она рассказала Идалии о Пушкине не просто так, а с тайной целью, чтобы той тоже захотелось увлечь его, и в итоге она обломала бы об него свои острые зубки. Если у неё – Дарьи Фёдоровны, важной дамы, - которой, как какой-нибудь принцессе, прислуживают две статс-дамы, - не получилось романа с поэтической знаменитостью, когда он ещё был свободен, так неужели у этой незаконнорожденной выскочки что-нибудь получится, когда он женился по любви? И судя по забавному слуху, пронёсшемуся недавно, подобно пожару, Идалия клюнула на её приманку, и как она ожидала, у неё ничего с ним не получилось. Говорили, что когда чета Пушкиных возвращалась с Идалией Полетикой в одной карете с бала, Пушкин, от толчка кареты намеренно или же случайно, прижал ладонь к её бедру, отчего та смутилась и покраснела, что не укрылось от жены Пушкина, сидевшей с ними рядом. Чтобы как-то сгладить неловкость ситуации, Натали потребовала от мужа извиниться перед сконфуженной подругой. Но этот вроде бы незначительный инцидент имел неприятное для Идалии продолжение в виде перешёптываний  и смешков у неё за спиной, что чрезвычайно бесило её, хотя она и не показывала виду. Общество восприняло это происшествие, как анекдот или шутку поэта, но она в отличие от всех, видела истинную подоплёку происшедшего. Ей было ясно, что Идалия после её слов кинулась соблазнять Пушкина, и у неё ничего не  вышло. Поэтому, разозлившись, та захотела отомстить ему. И с этой целью прибегла к самому банальному способу: попыталась убедить Натали, что её муж, воспылав к ней страстью, преследует её. И ему, чтобы оправдать себя в глазах своей жены, не осталось ничего иного, как разыграть с ней эту шутку в карете - выставив её на посмешище. Ах, как же приятно чужими руками поставить эту зазнайку на место! Если бы Идалия только знала, кого должна поблагодарить за разыгранный с нею фарс».
Вернувшись домой с опустевшего любовного гнёздышка, Дарья Фикельмон попросила мужа дать раут, на который решила пригласить Идалию. Её муж, представительного вида мужчина преклонного возраста со звездой на  груди, - рядом с которым она смотрелась, если не как внучка, то, как дочка, - покладисто согласился на её просьбу:
- Приглашай кого хочешь, а меня, милая, уволь: я поприветствую гостей и пойду отдыхать, сегодня много дел было в посольстве, и я слишком устал.
И она в который раз подумала, глядя на удалявшегося в свои покои мужа: «А знает ли он о моих любовных романах?» Хотя в этом отношении она была очень осторожна, невероятно, чтобы до него до сих пор не донеслась какая-нибудь сплетня, особенно в то время, когда она увлекалась императором Александром. Между тем он ей ни разу и словом не обмолвился о чём-то подобном. В конце концов она пришла к мысли, что её муж, снисходительно допускал, что если он сам не может питать огонь её чувств, то это сделает кто-то другой, при условии, конечно, что жена при этом не станет нарушать границ приличий, чтобы не дать повод в обществе говорить о ней, - как это вышло с Полетикой в её скандальной истории с Пушкиным. Но Идалия сама была виновата, что, возомнив о себе бог весть что, - получила щелчок по носу. Вечером на раут стали прибывать приглашенные гости, и среди них она увидела Идалию со своим мужем кавалергардом, который, как она знала, был полностью под её каблуком. Поприветствовав всех гостей, Дарья затем подошла к Идалии, и за руку увлекла её в отдельную комнату для разговора, где с недоумённым видом сказала ей:
- Я недавно услышала о какой-то странной истории, вышедшей у тебя с Пушкиным. Ты не могла бы прояснить, что произошло? Говорят, что, сев с тобой в карету, он в присутствии своей жены осмелился украдкой взять тебя за руку, и она это заметила... Неужели он в тебя влюбился?
- А почему бы и нет? – с самодовольной миной заметила Идалия. – Однако я не знала, что такого рода слух распространился о нас. Я говорила Пушкину, что надо быть осторожней, но он не утерпел, и в итоге о нас пошли слухи.
- Так, значит, я должна поздравить тебя с победой? – приняв расстроенный вид, спросила Дарья. – И можно посочувствовать Натали? Насколько я поняла, Натали что-то заметила, и тогда её муженёк сделал вид, что от толчка кареты случайно опёрся рукой на твою ногу, чтобы удержать равновесие.
- Ты верно поняла, всё так и было, - с готовностью подтвердила её предположение Идалия. – Но после этого происшествия мы решили на время расстаться, чтобы не давать повода к каким-либо измышлениям на наш счёт. Но это должно остаться в секрете! Я бы тебе никогда не призналась, если бы ты сама не догадалась обо всём.
- Можешь быть спокойна, твоя тайна умрёт со мной! – патетично произнесла Дарья, и для пущей убедительности шутливо прижала ладони к своему рту, и сделала большие глаза.
- Я тебе говорю серьёзно, а ты паясничаешь, - с улыбкой упрекнула её Идалия, и, не удержавшись, хихикнула.
 - И всё-таки я тебе завидую, - с грустью продолжила Дарья. - У тебя всё же есть поклонник, хотя и тайный, а у меня на данный момент нет никого. Впрочем, мне приглянулся один кавалергард, Жорж дАнтес, но я не уверена, свободно ли его сердце? Говорят, он в кого-то влюблён, не в тебя ли?
- Вот ещё, ты скажешь! – смущённо пробормотала Идалия.
- Если не в тебя, то это хорошо, - заключила Дарья, - так как все другие мне не соперницы.
- Даже если это Натали Пушкина? – с лукавой улыбкой спросила Идалия.
- Ты хочешь сказать, что он влюблён в неё? – взволновалась Дарья.
- Вот именно! - с довольным видом подтвердила Идалия. - Так что вряд ли, подружка, у тебя что-то получится.
- Не поверю, пока собственными глазами их не увижу, - упрямо возразила Дарья.
- Да ты, похоже, влюбилась в него! - насмешливо воскликнула Идалия, но, увидев, что той не до шуток, уже серьёзным тоном добавила: - Я их видела вместе, и сразу заметно, что он в неё влюблён, но влюблена ли она в него - это ещё вопрос.
Так что у тебя ещё есть шанс, когда ему надоест напрасно осаждать эту крепость.
Стараясь не показать подруге своего огорчения, Дарья с напускным безразличием ответила:
- Ты права, если он влюблён, я не буду тратить на него время. Благодарю за совет! Однако давай вернёмся к обществу. Я, как хозяйка дома, должна развлекать гостей, а мы слишком уже надолго уединились, и, встав со стула, она направилась в зал.
Далее, как прошёл вечер, Дарья, погружённая в свои мысли, особенно не запомнила, и когда последний гость ушёл, она вздохнула с облегчением. Затем, уединившись в своём будуаре, она смогла, наконец, предаться своему горю и отчаянию, поскольку её опасение подтвердилось: дАнтес точно влюбился, и, к сожалению, не в неё. И когда он её бросил, то у него не хватило духа признаться, что он бросил её ради другой.
Может быть, он опасался, что она возненавидит соперницу, когда узнает о ней. Но он ошибается, к Натали у неё не нет претензий, поскольку та не подозревает о ней.  Это только его вина! Он поступил с ней отвратительно и нечестно, сначала обнадёжив, а потом разбив её сердце. И этого она ему ни за что не простит! Благодаря ему она узнала, что такое - любовь, а теперь узнала, что такое – ненависть, и когда-нибудь он обязательно испытает на себе всю силу её ненависти. Так или иначе, злой рок или удачное стечение обстоятельств когда-нибудь обязательно предоставят ей возможность для мести. Эта мысль, появившись, согрела ей сердце и придала новый смысл её дальнейшей жизни, в которой, возможно, уже не останется места для любви.
                2
Наталья Пушкина – жена известного поэта и литератора не считала свою красоту своим достоинством, поскольку та была дана ей от природы, и в ней не было её личной заслуги. Но обладание каким-либо талантом было уже другим делом, так как развитие этого таланта зависело уже от собственной воли его обладателя. И поначалу, почувствовав влечение к поэзии, у ней появилась мечта о достижениях на поэтическом поприще.  Её замужество   с Пушкиным стало как бы знаком, что её мечта реальна.  Поэтому, однажды набравшись храбрости, она с волнением вручила ему для прочтения тетрадку со своими первыми поэтическими опытами. Тот, с удивлением узнав, что его жена тоже претендует на лавры поэта, взял её тетрадку и с энтузиазмом стал читать её творения. Однако быстро по его  скептическому выражению лица, она поняла, каков им будет приговор. И в самом деле, закончив их чтение, он снисходительным тоном ей сказал:
- Дорогая, я тебя должен огорчить, но твои стихи очень слабы.
Не трать больше времени на их сочинение, чтобы больше не разочаровываться. Делай то, что у тебя лучше получается, например – танцуй!
- Да, ты прав, - смиряясь с его приговором, кротко согласилась она с ним. И затем, когда он ушёл, она перечитала забракованные им стихи, и принуждена была согласиться с его вердиктом, что они никуда не годились. Изорвав в клочки тетрадку, она последовала его совету - увлеклась танцами, так как они, по её мнению, были тоже своего рода искусством, а не набором заученных движений. И в нынешний вечер, отправляясь с двумя своими сёстрами на вечеринку к Карамзиным, она предполагала, что там можно будет потанцевать под аккомпанемент фортепьяно. Помимо Пушкина этот салон посещали и другие литераторы, поэтому разговоры там часто велись на литературные и театральные темы. Но Наташу, как впрочем, и другим дам, эти глубокомысленные разговоры не привлекали, про себя она считала, что хорошо исполненный танец ничуть не уступает хорошему стихотворению. Каждому своё! Войдя в дом Карамзиных, и окинув взглядом гостиную, Наташа с радостью увидела Адама Ленского – самого лучшего танцора Петербурга, с которым она недавно имела удовольствие, несколько раз потанцевать. Поэтому, она тотчас направилась к нему, по пути раскланиваясь с собравшимися гостями, и когда оказалась перед ним, радостно сказала:
- Добрый вечер, какая удача вас встретить здесь! Надеюсь, я буду иметь сегодня удовольствие танцевать с вами?
- Я буду рад составить вам пару, если только вас уже не ангажировали, - с любезной улыбкой ответил он ей.
- Постойте! – с лёгкой досадой вспомнила она, - меня действительно на сегодня уже ангажировали… Однако, это ничего, - тотчас решила она, – я просто скажу тому, кому обещала, что произошла досадная ошибка, и что ему придётся подождать до следующего случая. Вы кому-нибудь уже обещали первую кадриль?
- Для вас я всегда свободен, - галантно ответил он, подавая ей руку, так как заиграла музыка, приглашающая гостей к танцу.
Когда по окончании кадрили они присели отдохнуть, Наташа, взглянув на Адама, с любопытством спросила:
- А как случилось, что вы здесь оказались? Вы же не из постоянных посетителей этого салона.
- Думаю, меня пригласила Софья Карамзина, - после некоторого размышления ответил он, - поскольку я танцевал с ней недавно в другом месте.
- Должно быть, ей, как и мне, понравилось танцевать с вами, и она решила повторить удовольствие, - с понимающей улыбкой предположила Наташа. – Тогда я вам советую найти её, и исполнить её желание. Честно говоря, не хочу, чтобы она рассердилась на меня, так как боюсь её острого язычка, которым она жалит не хуже змеи. Когда освободитесь, то возвращайтесь. Если повезёт, мы сможем ещё раз потанцевать.
- Пожалуй, вы правы, - нехотя согласился с ней Адам, - пойду, найду её, но я ещё не прощаюсь с вами.
Поклонившись, он отошёл от неё, а она, оглядевшись, заметила поблизости от себя Владимира Соллогуба, сердито смотревшего на неё, и она с запозданием вспомнила, что именно он ангажировал первую кадриль. Немного подумав, она быстро подошла к нему и с расстроенным видом воскликнула:
- А вот вы оказывается где, а я вас совсем потеряла! Не увидев вас, мне пришлось танцевать с другим кавалером обещанную вам кадриль.
- Как это где? – задохнулся от возмущения тот. - Я всё время был здесь и не заметил, чтобы вы меня искали. Вы так оживленно любезничали с тем молодым человеком в синем фраке, что я не решился вам мешать.
- А, значит, вы из скромности не позволили вас найти, - с лёгкой насмешкой произнесла Наташа. - Тогда вы сами виноваты в этом конфузе.
- Наверное, это мой недостаток, - сердито проговорил тот, - но и отсутствие скромности  тоже является недостатком, не так ли?
- Вам видней, господин философ, - колко ответила Наташа, и стала посматривать по сторонам, всем своим видом показывая, что ей наскучил этот разговор, но тот, оскорблённый до глубины души, решил ей высказать всё, что он думал о ней:
- Вы и сами с этим согласитесь, если честно ответите мне на один мой вопрос.
- Если уж вам так необходимо, то, пожалуйста! – сердясь, ответила она, про себя желая, чтобы неудачливый кавалер повалился сквозь землю вместе со своими ребусами.
 - Тогда ответьте мне, давно ли вы замужем? – хитро улыбнувшись, спросил её Соллогуб. Услышав этот двусмысленный вопрос, Наташа вспыхнула и ответила:
- Учтивые кавалеры не задают дамам подобного рода вопросы! Но, если вам уж непременно хочется узнать на него ответ, то я могу вам лишь посоветовать спросить об этом у моего мужа. И на прощание скажу вам правду: я не стала танцевать с вами потому, что вспомнила, как скверно вы танцуете, и побоялась, что вы отдавите мне ногу.
И, не ожидая его ответа, она повернулась и отправилась к своим двум старшим сёстрам. Старшая из них, Катя, заметив её рассерженное лицо, спросила:
- Тебя рассердил тот милый юноша?
- Он просто глупец и нисколько не милый! – сердито возразила Наташа, присаживаясь рядом с ними.
- Интересно, чем он тебя рассердил? – спросила Катя.
- Он обиделся, что я танцевала с другим обещанную ему кадриль, - с досадою объяснила Наташа, - и попытался меня поддеть глупой остротой.
- И, видно, у него это получилось, - заметила Катя, - ты сама не своя. Что же он тебе такого сказал?
- Да ничего о чём стоило бы говорить, - неохотно  проговорила Наташа. – Так, глупость ляпнул, спросил меня, давно ли я замужем?
- Да, и предерзкая острота, - поддержала её Катя. – Должно быть, он хотел тебе дать понять, что ты слишком вольно себя ведёшь для девицы недавно вышедшей замуж.
- Должно быть так, - согласилась с ней Наташа. – Но бог с ним, я уже на него не сержусь. Давай не будем об этом больше говорить.
Минут через пять, когда Наташа пошла танцевать с новым кавалером, Катя вдруг сердито подумала:
«Вот ещё одного поклонника ты, сестрица, свела с ума. Но дАнтеса я спасу от тебя! Он, как мотылёк, не сгорит в твоём пламени». И она снова принялась размышлять над тем, как обратить на себя внимание пылкого обожателя её сестры, в которого вот уже несколько месяцев она страстно влюбилась. Задача эта была трудная, как прохождение между Сциллой и Харибдой. С одной стороны поклонник её сестры, из-за Наташи стал посещать те же салоны, которые они обычно посещали, поэтому и у неё появилась возможность быть рядом с ним, и что-нибудь предпринять, чтобы обратить его внимание на себя. Ей нужно было только придумать, как удалить от дАнтеса сестру и занять её место в его сердце. И этот пустяковый инцидент сестры с Соллогубом в этом отношении ей показался многообещающим. В конце концов, после усиленных раздумий у ней появилась идея, что ей следует предпринять. Подождав несколько дней, когда из деловой поездки в Москву вернётся Пушкин, Катя, увидев утром, как он прошёл в свой кабинет, поспешила пройти туда вслед за ним. Тот, увидев вошедшую вслед за ним в кабинет свояченицу, обеспокоено спросил:
- Что-то случилось, Катерина?
- Мне нужно кое-что вам рассказать, - прерывистым от волнения голосом начала объяснять она. – Потому что я подозреваю, что вас никто не уведомил о недавнем скандальном происшествии, участниками которого стали ваша жена и один молодой человек по имени Владимир Соллогуб, который дружит с Андреем Карамзиным. Возможно, вам об этом не сказали, посчитав этот случай незначительным, но я считаю, что этот молодой человек неуважительно отнёсся к моей сестре, наговорив ей под видом шутки неподобающие вещи.
- Да вы правы, Наташа не упоминала о каком-либо конфликте, - нахмурившись, подтвердил Пушкин.
- Я так и думала, - удовлетворённо проговорила Катя, и уже уверенней продолжила: - Не знаю уж, из-за чего у них вышла перепалка, но этот Соллогуб, чтобы её уколоть, спросил у неё с ехидцей: «А как давно, Натали, вы замужем?»
- Я и ещё несколько дам, находившихся тогда рядом со мной на вечере у Карамзиных, и услышавших его слова, посовещались и решили, что он этим вопросом давал понять вашей жене, что её обращение с мужчинами чересчур вольное для женщины, недавно вышедшей замуж. Даже если Наташа и повела себя в чём-то легкомысленно, этот нахал не имел никакого права делать ей замечания! И это ещё не всё! –  возмущенно продолжала Катя. - Немного погодя, проходя мимо Соллогуба и его приятелей, я услышала, как он бахвалился, что наговорил дерзости Пушкиной, и засмеялся при этом. Наташа, слава богу, не слышала этих слов, но я не могла не рассказать о них вам. Только прошу вас, не говорите ей, что от меня узнали об этом происшествии, чтобы она не стала сердиться на меня за то, что я вмешиваюсь в её дела.
- Будьте спокойны, я ничего ей не скажу, - уверил её Пушкин.
- Тогда я пойду, не буду вам мешать, - сказала Катя, поднимаясь со стула и направляясь к двери. На следующий день, придя на вечеринку к Карамзиным, Пушкин, увидев Андрея Карамзина, подошёл и озабочено спросил у него:
- Ты знаешь адрес Владимира Соллогуба или где я его могу найти?
Тот, удивившись неожиданному интересу Пушкина к его приятелю, осторожно ответил:
- Насколько мне известно, его сейчас нет в городе, так как он бывает здесь только изредка наездами, а местожительство его в Твери. Да и там его, пожалуй, не всегда можно застать, так как по долгу службы он часто разъезжает.
- Вот незадача! - огорчился Пушкин, - но ты можешь мне помочь связаться с ним поскорей?
- Можно по почте послать письмо ему в Тверь, но будет вернее отослать с оказией. Но, что мне ему написать, что вы желаете связаться с ним, или что-то другое?
- Да, я хочу с ним связаться, - подтвердил Пушкин, и, подумав немного, добавил: - Однако, прежде я должен тебе  пояснить, что мое дело к нему касается вопроса чести. Передай ему, что я хочу получить от него объяснения по поводу слов, сказанных им моей жене на вечеринке у вас.
- Да, я ему напишу, - пообещал тот, удивляясь, что же мог тот такого сказать? Когда Пушкин ушёл, он, некоторое время поразмышляв, решил не торопить события, поскольку, хорошо зная Владимира, решил, что произошло какое-то недоразумение, которое и без всякого вмешательства само собой скоро разъяснится.
                3
Между тем в середине января 1836 года в Петербурге разразился громкий скандал из-за опубликованного в журнале «Московский наблюдатель» сатирического стихотворения Пушкина «На выздоровление Лукулла», в котором под жадным наследником все узнали министра просвещения Сергея Уварова. Об этой публикации министр вскоре узнал от своего секретаря, которому была вменена обязанность информировать начальника обо всех важных происшествиях, связанных с ним.
- Вот извольте сами прочитать эту гнусную сатиру, - подобострастно произнёс тот, с поклоном передавая начальнику журнал, - я заложил закладку на нужной странице. Нетерпеливым жестом отпустив секретаря, министр надел круглые в золотой оправе очки и стал про себя читать, и комментировать вслух: «Ты угас богач младой...»
- Это он, верно, намекает на Шереметева, владельца 200 тысяч крепостных. Так, что там далее?
«А между тем наследник твой, как ворон,
к мертвечине падкой,
бледнел и трясся над тобой,
знобим стяжанья лихорадкой».
- Это он уже выводит меня! Так, себе строчки; так, далее:
«Уже скупой его сургуч
пятнал замки твоей конторы;
и мнил загресть он злата горы
в пыли бумажных куч».
- Вот, проныра, всё узнал! И как я так опростоволосился? Дёрнуло же меня поспешить к его проклятому Фонтанному дворцу... и почему «скупой сургуч»? Можно подумать, что я его жалел, когда опечатывал его дом... а это уже, батенька, ложь! Так далее:
«Он мнил: «Теперь уж у вельмож
не стану нянчить ребятишек;
я сам вельможа буду тож;
в подвалах, благо, есть излишек,
теперь мне честность трын-трава!»
- Но это он всё перевернул, я и так сейчас вельможа! Мне нет нужды пресмыкаться перед равным мне по положению министром финансов Канкриным. Если я когда-то давно, лет десять тому  назад и качал его детей на руках, то только потому, что я люблю детей, и был принят в его семье, как родной. Что ещё:
«Жену обсчитывать не буду,
и воровать уже забуду
казенные дрова!»
- Неужели он из слухов всё обо мне это разузнал? И разве я обворовываю жену, если мы одна семья? Или он хочет сказать, что я женился из выгоды? Так разве это грех? А строкой о дровах, он хочет сказать, что я мелкий жулик? А вот ещё строка обо мне:
«Гробовый мастер взоры клонит;
А вместе с ним приказчик гонит наследника в толчки».
- Хм, попробовал бы кто-то выставить меня откуда-нибудь, он бы сильно пожалел. Да что о себе думает этот бумагомаратель, надо бы преподать ему урок, который бы он хорошенько запомнил. Я ещё ему покажу, где раки зимуют!
Яростно ухватив колокольчик, министр резко встряхнул его. Дверь тотчас же распахнулась, и скорым шагом в кабинет вошёл секретарь.
- Что-то желаете, ваше сиятельство? – подобострастным тоном спросил он.
- Да, желаю, - сердито подтвердил Уваров, сверля подчинённого глазами. – Во-первых, чтобы ты взял эту гадость, - он кивнул на журнал, - и тотчас бы её сжег; а во-вторых, отправляйся немедленно к князю Дондукову-Корсакову и передай ему, чтобы он дал распоряжение Цензурному комитету, назначить для сочинений Пушкина двух... нет лучше четырех цензоров.
- Будет исполнено, ваше сиятельство, - отрапортовал тот, тараща от усердия глаза, и быстро вышел. Министр, ещё некоторое время посмотрев на опустевшее место, несколько успокоился, и тихо добавил:
- А я тем временем напишу жалобу на высочайшее имя. Посмотрим, как он повертится, как уж, на сковородке. Надеюсь, он тогда навсегда запомнит, как порочить честных людей. Поданная царю его жалоба вскоре имела своё следствие: Пушкин получил от шефа жандармов Бенкендорфа письменное приглашение явиться к нему для беседы. «Похоже, дело касается моей сатиры?» с тревогой раздумывал он о причинах вызова, направляясь к графу. Глава Третьего отделения принял его внешне доброжелательно:
- Входите, входите, - любезно обратился он к вошедшему в его кабинет Пушкину, - садитесь, будьте как дома, я сейчас освобожусь.
Дописав что-то на листке, он поднял глаза на посетителя и посетовал:
- Давненько вы ко мне уже не заходили.
- Не было повода, генерал, - сдержанно ответил Пушкин, поводя взглядом по кабинету.
- А теперь он появился, - подхватил его слова Александр Христофорович с хитрой улыбкой. - Дело в том, что мне пожаловались на вас, что вы почём зря порочите в своей сатире о Лукулле весьма уважаемого человека, занимающего важный государственный пост. Разве так хорошо поступать? Какие оправдания вы можете привести в свою пользу?
- Я могу только сказать, что это какое-то недоразумение, - с непроницаемым лицом ответил Пушкин.
- Но, если вы отказываетесь, что написали её на господина Уварова, то тогда прошу ответить, на кого вы её написали? – спросил с недовольным видом генерал.
- Вы можете мне не поверить, но я написал её на вас! -  заявил вдруг ему Пушкин.
- На меня? - изумился генерал, и тотчас поняв, что его собеседник шутит, строго выговорил ему:
- Александр Сергеевич, я пригласил вас сюда не шутки шутить, а определить степень вашей виновности в деле об оскорблении высшего должностного лица. И если вы окажетесь виновным, то можете подвергнуться довольно серьёзному наказанию. Понимаете вы это?
- Но, я вижу, вы не поверили моему утверждению, граф, - спокойно заметил Пушкин, - и правильно сделали, конечно же, оно не о вас, и ни о ком-либо ещё, кроме как о том историческом лице, которого я сделал героем моего стихотворения. И не моя вина, что кто-то подметил сходство между ним и ныне живущим человеком, который тоже подвержен подобным порокам.
- Возможно, вы не имели в виду кого-то, написав сатиру, - согласился граф, - однако многие люди узнали в вашем персонаже вполне конкретного ныне живущего человека, и этот человек - министр Уваров, на вас пожаловался Его Величеству, а я, как должностное лицо, должен принять меры по этой жалобе. Государь на этот предмет имел беседу со мной и через меня распорядился объявить вам строгий выговор, а также он велел вам объясниться с Уваровым. Не меня, а его вы должны убедить, что ваша сатира написана не на него. Это всё, что я должен был вам сказать, и я надеюсь, что вы постараетесь уладить это недоразумение с министром Уваровым.
Разговор с главой тайной полиции встревожил Пушкина.
Поэтому, обдумав всё, он решил, что лучше ему будет и дальше отрицать связь его стихотворения с министром, ведь если Уваров узнал себя в его персонаже, так это его личное дело и ему же будет от этого хуже. Исполняя волю царя, он записался на приём к министру, и когда тот его принял, Пушкин, войдя в его кабинет, сожалеющим тоном произнёс:
- Господин министр, я попросил о встрече с вами, чтобы лично вам заявить, что моё стихотворение, вызвавшее такие неблагоприятные толки, никакого отношения к вам не имеет. Мои или ваши враги распространили зловредную ложь, чтобы нам навредить и поссорить, и отчасти им это удалось, так как я слышал, что и вас убедили, что моё стихотворение имеет к вам отношение. Мне очень жаль, что моё стихотворение, подало повод врагам, очернить вас.
- Что ж, если вы так говорите, - с кислым видом ответил министр (который уже не раз в своём воображении представлял, как он стоит с грозным видом, и Пушкин пред ним на коленях униженно просит у него прощения), - то мне не остаётся ничего иного, как поверить вам. Но я бы хотел высказать пожелание, чтобы впредь ваши сочинения были бы такого рода, чтобы зловредные люди не могли бы их использовать во вред честным и порядочным людям. Договорились?
- Я никогда ни на кого не клеветал, - с достоинством произнёс Пушкин, - поэтому моя совесть чиста, и я рад, что мы прояснили возникшее между нами недоразумение, и надеюсь, что нам не придётся более встречаться по таким поводам.
Поклонившись, Пушкин вышел от Уварова, с облечением подумав: «Кажется, эта история благополучно завершилась. А всё могло быть хуже, если бы Уваров и дальше продолжал бы настаивать, что он персонаж моего сочинения».
Однако на этом эта история, как он надеялся, не закончилась, а получила другое, неожиданное продолжение.
                4
Через несколько дней после встречи с Уваровым, когда Пушкин утром вошёл в свой кабинет, чтобы поработать, за ним следом вошла его свояченица Катерина.
- Мне кое-что важное нужно вам рассказать, -  с таинственным видом сказала она.
- Проходите и садитесь, - кивнул он на стул, и сам, заняв место за письменным столом, выжидательно посмотрел на неё.
- Я услышала от одной фрейлины, не буду называть её имя, чтобы не поставить её в неловкое положение, - взволнованно начала она, - что некий Боголюбов, приближенный министра Уварова, публично повторял в обществе услышанные им от князя Николая Репнина оскорбительные о вас отзывы. А причина этого та, что князь вообразил, подобно его свояку Уварову, что ваша сатира «На выздоровление Лукулла» направлена против него. Не исключено, что кто-то намеренно ввёл его в заблуждение относительно вас. Я об этом господине ничего не знаю, кроме того, что он женат на родной сестре жены министра Уварова. Услышав об этом, я решила, что вам лучше это знать, чем пребывать в неведении.
- И правильно поступили, спасибо вам, Катя, - с озабоченным видом поблагодарил её Пушкин. - Я постараюсь разобраться в этом деле.
Взволнованная, но довольная собой Катя вышла из кабинета и, вернувшись в свою комнатку, с облегчением вздохнула и подумала:
«Кажется, я удачно справилась со своей ролью, и Пушкин мне поверил. Дай бог, чтобы эта интрига Идалии прошла удачно!» И она припомнила вчерашнюю встречу со своей подругой Идалией Полетикой. Вызванная её запиской, Катя пришла в Летний сад, и та, сев с ней рядом на скамейку под облетевшей липой, рассказала ей о своём плане, начав свою речь так:
- Я всё знаю, ты влюбилась в этого романтического красавца, дАнтеса!
Катя, застигнутая врасплох её словами, покраснела и попыталась опровергнуть её слова:
- С чего ты решила, что я влюблена?
- Меня не обманешь, у меня глаз намётан на такие дела, - самоуверенно продолжала та. – У тебя же в его присутствии глаза загораются или ты умолкаешь, и становишься похожа на немую. Зачем отрицать очевидное?
- Ну, хорошо, ты права, я влюбилась, - поколебавшись, призналась Катя. - Но кому какое дело до этого, это моя проблема.
- Я хочу тебе помочь, - неожиданно заявила та, пристально глядя на неё.
- И чем же ты можешь мне помочь? – скептически спросила Катя, ругая себя, что она напрасно пришла сюда.
- Я могу тебе посоветовать, как избавиться от твоей соперницы, - продолжала та, не спуская с неё глаз.
Услышав это заявление, Катя сконфузилась и опустила взор, чтобы не показать той, что её слова попали в цель, и с трудом из себя выдавила:
- Что ты имеешь в виду?
Прежде чем ответить, Идалия взяла за руку Катю и доверительным тоном сказала ей:
- Давай говорить откровенно! Хотя Натали и твоя сестра, но она и твоя соперница. И у неё нет никакого морального права отбивать у тебя возлюбленного, так как в конце концов она замужем. дАнтеса и других её несчастных воздыхателей просто увлекает её ангельская внешность. А можно ли долго оставаться в таком ослеплении? Любовь не может основываться на одной красоте, тем более, если она не взаимная. У тебя доброе, верное, а главное - любящее сердце, и твой кавалергард когда-нибудь оценит его и ответит на твои чувства. Ты, главное, верь в это, и всё сбудется, как ты мечтаешь. Но, надеясь на бога, ты и сама не должна плошать, и делать всё, что может приблизить исполнение твоей мечты. Для Натали дАнтес просто игрушка, она наиграется им и выкинет. Было бы хорошо, если бы это произошло поскорее, а если так не происходит, нужно помочь им расстаться. Недаром говорят: «с глаз долой – из сердца вон». Если Натали куда-нибудь уедет из Петербурга, то очарование скоро рассеется, и дАнтес непременно влюбится в тебя.
- Но муж Наташи, кажется, не собирается переезжать из Петербурга, - возразила Катя.
- Тогда надо сделать так, чтобы они уехали, - самоуверенно продолжила Идалия. - Например, Пушкина могут выслать из города из-за его участия в дуэли.  Конечно, я не призываю к смертоубийственной дуэли, будет вполне достаточно, если противники, явившись на место поединка, выстрелят в воздух перед тем, как помириться. Важно, чтобы власти своевременно узнали о дуэли, и в соответствии с законами примерно наказали дуэлянтов. Скорее всего, Пушкина в наказание за дуэль сошлют в деревню, и вместе с ним уедет и Натали. Это мои соображения на этот счёт, и ты уже сама решай, как тебе поступить.
Слушая её, Катя удивлялась: та как будто читала её мысли, поскольку у неё самой были подобные размышления.
- У тебя есть какой-нибудь план? - спросила она, когда Идалия закончила свою речь.
- Конечно же, есть, - самодовольно ответила та. – И ты правильно делаешь, решившись бороться за своё счастье. Но, взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Надеюсь, мой совет пойдёт тебе впрок.
- Если он будет хорош, то почему нет? – с горячностью заметила Катя. – Однако, скажи честно, почему ты решила мне помочь? Прежде чем я воспользуюсь твоим планом, я должна знать, почему тебя так интересует это дело?
- Во-первых, я хочу помочь тебе, как подруге, - с улыбкой ответила та. - Во-вторых, я сама была в подобной ситуации, поэтому хорошо понимаю тебя и сочувствую. В-третьих, как ты уже угадала – у меня есть личный мотив. Мне бы не хотелось об этом говорить, но вижу, что мне придётся это сделать, чтобы ты мне доверяла. Дело в том, что я однажды без памяти влюбилась в Пушкина. А он, сначала подарив мне надежду на любовь, потом безжалостно её растоптал. Я поздно поняла, что он видел во мне лишь очередную свою игрушку. И этого я ему никогда не прощу, и буду делать всё, чтобы он однажды на собственной шкуре испытал, как безжалостно со мной поступил. Но хватит об этом говорить, это слишком неприятная для меня тема. Расскажу лучше тебе свой план. Ты готова меня слушать? Увидев, что Катя согласно кивнула ей головой, Идалия с воодушевлением продолжила:
- Так вот, недавно Пушкин опубликовал стихотворение «На выздоровление Лукулла», направленное, по общему мнению, против министра Уварова. Герой его сатиры, некий наследник римского богача, опечатал его дом, думая, что богач умрёт, но просчитался - тот не умер. И так же поступил Уваров - опечатал дом богача Шереметева, который был при смерти, но тот не умер, и Уваров опозорился. Но он поспешил не просто так, а потому что у него был конкурент - его свояк князь Николай Репнин, имеющий такие же наследственные права. После выхода сатиры Уваров очень обозлился на Пушкина, но из-за своего высокого статуса не имеет права вызвать того на поединок. И в связи с этим мне пришла в голову мысль, что можно поссорить Пушкина со вторым наследником - Репниным, если сообщить ему, что князь, вообразив, что Пушкин его высмеял в сатире, обозлился на него и стал его публично поносить. Но поскольку князь этого не делал, то следует сослаться на человека, будто бы слышавшего его ругань и оскорбления; и такой у меня есть на примете, это некто Боголюбов - приближённый Уварова, ты можешь смело на него сослаться. Пушкин, если даже и попытается что-то выяснить у него - ничего не добьётся, да и не станет с подобным человеком возиться, выясняя у него правду. Так что передай Пушкину, что слышала, как этот Боголюбов рассказывал публично, что Репнин ругал Пушкина. Возможно, из этой истории ничего не выйдет, а может, и выйдет, посмотрим. Ну, как тебе мой план?
Готова ты взяться за него?
- Ты хорошо всё продумала и даже подготовила. Почему бы мне не попробовать? – ответила ей Катя.
- Ну вот, и хорошо,- обрадовалась Идалия и, подскочив со скамьи, предложила:
- Пошли, тут неподалёку есть бисквитная, я угощу там тебя вкусными пирожными. Отметим начало нашего сотрудничества.
Между тем Пушкин, после ухода свояченицы, сообщившей ему о Репнине, некоторое время походил по кабинету, размышляя, какие меры следует ему предпринять, и когда надумал, порывисто сел за стол и принялся писать Репнину письмо:
 «Князь, я вынужден с сожалением побеспокоить вас. Не зная вас лично, я никогда не отзывался о вас плохо. Однако некий Боголюбов публично повторял оскорбительные для меня отзывы, якобы исходящие от вас. Прошу вас сообщить мне, как я должен поступить. С уважением Александр Пушкин».
Через пару дней от князя пришел ответ:
«Милостивый государь, должен сказать вам, что меня огорчило ваше письмо, так как оно показало, что вы не отвергли слухи столь противные правилам моим. Господина Боголюбова я вижу только у министра Уварова. Дел с ним не имею, и никогда ничего на ваш счёт в его присутствии не говорил, тем более прочтя послание Лукуллу. Вам же скажу, что гениальный талант ваш принесёт пользу отечеству и вам славу, воспевая веру и верность русскую, а не оскорблением честных людей. Имею честь быть вашим покорным слугой князь Репнин».
Прочтя письмо, Пушкин остался доволен, не смотря на некоторую резкость замечаний князя. Оправдалось его предположение, что в данном случае, наверняка, имели место происки Уварова, неудовлетворенного тем наказанием, которое определил ему царь. Поблагодарив князя в новом письме за его ответ к нему, он почёл этот вопрос решённым. Однако ещё оставалось нерешённым дело с Соллогубом, от которого он всё ещё не получил никаких известий. С этим надо было что-то делать.
                5
На следующий день Пушкин, снова встретился с Андреем Карамзиным.
- Так что там с Соллогубом? – сердито спросил он у него. – Уже прошло достаточно времени. Ты сумел связаться с ним?
- Я ещё не получил ответа от него, - со смущённым видом ответил тот.
- Ах, как досадно! – воскликнул Пушкин, услышав его ответ, и затем, проницательно взглянув на Андрея, спросил: - А не тянет ли Соллогуб время, надеясь, что я всё забуду? Пусть не отмалчивается, поскольку я так или иначе его всё равно разыщу.
- Ну что вы, он не такой человек! – как можно убедительнее произнёс Андрей, испугавшись, что по его вине его приятель будет причислен к трусам. - Если он не ответил на письмо, то только потому, что не получил его или письмо от него затерялось. Я тотчас же напишу ему новое письмо, и уверен, что скоро получу от него ответ.
- И добавь к уже сказанному мной, - сказал Пушкин с хмурым видом, - что я требую от него удовлетворение за сказанные им моей жене дерзости, и за то, что он ещё похвалялся этим. 
Когда Пушкин ушел, Андрей поспешил написать своему приятелю, и через неделю Пушкин получил от Соллогуба следующее письмо:
«Только что, в сию минуту я получил от А. Карамзина письмо, в котором он пишет, что в одном из своих предыдущих писем он меня известил об объяснении, которое вы будто бы желали получить от меня. Спешу вас заверить, что это письмо до меня не дошло. Далёкий от мысли отказать в удовлетворении, которого вы от меня хотите, я иду ему навстречу и настоятельно прошу вас дать мне знать через Андрея, когда и каким образом мы можем окончить наше дело. Нынешние обстоятельства не позволяют мне возвратиться в Петербург, если только вы не пожелаете этого непременно. Не имея, впрочем, намерения оспаривать ваше вполне законное право вмешиваться в разговоры, которые ведутся с вашей супругой, я объясню, что завёл с ней речь о Ленском, потому что недавно обедал с ним у графа Нессельроде, и без какой-либо задней мысли, так как не знаю светских сплетен и глубоко их презираю. Если я и задавал вашей супруге нескромные, быть может, вопросы, то это вызвано личными причинами, в которых я не считаю себя обязанным давать отсчёт. Вот всё, что я могу ответить вам. Спешу отправить это письмо на почту, чтобы как можно скорее удалить оскорбительные сомнения, которые вы могли питать на мой счёт, и прошу вас верить, что я не только не склонен отступать, но даже сочту за честь быть вашим противником».
«Каков молодец! – рассердился Пушкин, прочитав письмо. – Утверждает, что презирает сплетни, и тут же насплетничал мне на мою жену, ссылаясь на какие-то никому неведомые сплетни о моей жене и Ленском. Не сам ли он их выдумал? И что за личные причины? Не влюбился ли он в мою жену, и поэтому приревновал её к Ленскому? А теперь старается очернить её в моих глазах. Это как-то не по-рыцарски чернить свою даму сердца». Рассудив так, он взял перо и в сердцах написал ему ответ:
 «Вы взяли на себя напрасный труд, давая мне объяснение, которого я у вас не требовал. Вы позволили себе обратиться к моей жене с неприличными замечаниями и хвалились, что наговорили ей дерзостей. Я не могу приехать в Тверь раньше конца марта. Прошу меня извинить».
Положив письмо в конверт, он принялся за чтение журнальных статей. Но поработать ему долго не удалось, вскоре в кабинет постучался слуга и доложил ему:
- Вас хочет видеть господин Семен Хлюстин.
- Пусть проходит сюда, - распорядился он, и через минуту в кабинет вошёл отставной гусар, с которым он познакомился несколько лет назад, когда  гостил в имении родственников своей жены Гончаровых. Тот интересовался литературой, и они иногда дискутировали на литературные темы.
- Добрый день! – оживлёно сказал тот, усаживаясь на стул. – Я зашёл к вам, чтобы сообщить вам, что, как мы ранее договаривались, я с вашими свояченицами и женой поедем на каток, и ещё раз попросить вас присоединиться к нам.
- Нет уж, увольте меня, - отмахнулся Пушкин. – Рад был бы поехать, да не могу - слишком много работы накопилось.
- Что ж не буду настаивать, - сказал Хлюстин, поднимаясь со стула, - но я ещё не прощаюсь, когда привезу ваших барышень обратно, я загляну к вам, обсудить кое-что.
Выйдя из кабинета, Хлюстин прошёл в прихожую, где нашёл барышень уже одетых и готовых к поездке.
- Где вы ходите? – увидев его, воскликнула Катя, - мы уже заждались вас.
Выйдя из дома, они погрузились в карету и поехали, рассуждая по дороге, кто и как хорошо умеет ездить на коньках.
- А я плохо езжу на них, - призналась Наташа, - поэтому, надеюсь на вашу помощь, как учителя, Семён Семёнович.
- И я тоже плохо езжу, - присоединилась к ней её сестра Александра,
- Вот неумёхи! – проворчала Катя. – Теперь Семёну Семеновичу нужно возиться с вами, а мне одной будет неинтересно. Хотя, у меня появилась идея - захватить по дороге Идалию, она мне говорила, что хорошо катается. Ну, что заедем к ней? – обратилась она ко всем, и, тотчас высунув голову в окошко, назвала кучеру адрес, куда ему следовало заехать.
Идалия оказалась дома, и с удовольствием согласилась присоединиться к их компании, когда Катя пригласила её. Она скоро собралась и присоединилась к маленькой компании, нетерпеливо ожидавшей её в карете. Хлюстин, заняв место в карете рядом с Катей, по дороге с удовлетворением размышлял, иногда искоса кидая взгляд на свою спутницу, что всё сложилось удачно с задуманной им прогулкой, так как теперь он сможет провести несколько часов с Катей почти что наедине, и при удачном стечении обстоятельств, возможно, даже сделает ей предложение руки и сердца. Уже давно и безответно он любил Катю, и, не смотря на её прохладное к нему отношение, ещё не терял надежду - завоевать её сердце. Когда они приехали на каток, Хлюстин, оставив вскоре учениц на Идалию, стал кататься с Катей наперегонки. И когда они, устав, сели передохнуть, он решился воспользоваться этим случаем, чтобы открыть соей избраннице своё сердце.
- Катерина Николаевна, - с замирающим сердцем обратился он к ней, - я говорил вам однажды, что люблю вас, и теперь, спустя продолжительное время, хочу сказать вам, что моё чувство к вам не угасло, и пока вы не замужем я буду продолжать надеяться, что вы ответите на моё чувство.
Но тут к досаде поклонника его признанию помешала неожиданно появившаяся рядом с ними Идалия.
- Семён Семёнович, хоть убейте, но из меня не получается учительницы! – требовательно обратилась она к нему. – Займитесь сами тренировкой сестёр, у меня сил больше нет.
- Да, я обещал им помочь, - нехотя согласился он, и направился к своим ученицам, которые, держась за руки неловко скользили по льду. Проводив взглядом Хлюстина, Идалия присела рядом с Катей и насмешливо сказала ей:
- По его виду я подумала, что он собрался признаться тебе в любви, я угадала?
- Ты права, он мне снова признавался в любви, - с неудовольствием ответила Катя. – Я хотела уже ему отказать, но ты помешала.
- Потому что у меня появилась идея, как Хлюстин может тебе помочь завоевать сердце твоего дАнтеса, - с самодовольным видом заявила Идалия.
- Хлюстин? – удивилась Катя. – Это как же он может мне помочь?
- Всё очень просто, - с лукавой улыбкой продолжила та, - предложи ему для проверки его любви к тебе сразиться на дуэли с Пушкиным. Если он струсит и откажется, у тебя появится повод отказать ему.
Катя, немного подумав, ответила:
- Пожалуй ты права, но я сомневаюсь, что он согласится.
- А ты попробуй, он не откажется, если действительно тебя любит, - настаивала Идалия.
- Ну, хорошо, я попробую, - через силу согласилась Катя, чувствуя себя не в своей тарелке. – Ведь, в конце концов, я ничего не потеряю, если спрошу!
- Тогда я пойду к твоим сёстрам и займу их, а ты переговори с ним.
Ободряюще махнув ей рукой, она подъехала к маленькой компании, и Хлюстин, через пару минут подъехав к Кате, тотчас же с пылом обратился к ней:
- Наконец-то мы остались одни. Ваша подруга прервала меня, и я не смог услышать ваш ответ на моё признание. Ответьте мне прямо, я подчинюсь любому вашему решению.
- Скажу вам честно, ваше признанье стало для меня полной неожиданностью, - смущённо произнесла Катя. – Вы, оказывается, ещё не забыли меня, и мне это лестно. Вы, мне тоже нравитесь, и поэтому, возможно, у нас может что-то получиться. Но я очень требовательно подхожу к выбору своего суженного, и прежде чем дать согласие, должна убедиться в истинности ваших чувств. Я хочу, чтобы вы доказали мне каким-нибудь отчаянным поступком, что вы достойны быть моим мужем. Я, как принцесса из сказки, предлагаю вам пройти испытание.
- Это несколько необычно, но я согласен, - с воодушевлением проговорил Хлюстин.
- Я не хочу требовать от вас невозможного, - продолжила Катя, - но я хотела бы понять, готовы ли вы ради меня подвергнуть свою жизнь опасности? Я помню, вы как-то рассказывали о своих подвигах на поле боя, и я не сомневалась в ваших словах – вы сражались ради отечества. А готовы ли вы, если понадобится, защитить мою честь на дуэли?
Несколько оторопев, Хлюстин после небольшого раздумья осторожно предположил:
- Неужели вас кто-то обидел, и вы хотите, чтобы я убил вашего обидчика?
- Нет, конечно! – с возмущением произнесла Катя. - Я никому не желаю смерти. Но я бы хотела проучить одного человека, а для этого вам нужно встретиться с ним на месте поединка. Вот всё, что я хочу, чтобы вы сделали ради меня. А результат дуэли меня не интересует, вы можете выстрелить вверх или помириться с ним. Это уже зависит от вас.
- И кого вы хотите проучить? – спросил Хлюстин, которого от волнения бросило в жар, и он, достав платок, утёр им лицо.
- Моего зятя Пушкина! – после некоторой паузы, опустив глаза, ответила Катя. – Но только прошу вас, не спрашивайте у меня, по какой причине я хочу его проучить, пусть это останется моей тайной. Так что, вы скажете на моё предложение?
- Хотя я не совсем понимаю вашей цели, я согласен, - озадаченно ответил тот. - Но по какой причине я должен его вызвать?
- Мне неважно, по какой причине, придумайте это сами, - обрадовавшись его согласию, ответила Катя. – Хотя, я могу вам кое-что подсказать. Помните, когда в последней вашей беседе с Пушкиным об отечественных писателях, вы неосторожно назвали Фаддея Булгарина изрядным писателем, то его это очень рассердило? Поэтому, чтоб вывести его из себя, похвалите какого-нибудь его литературного врага. Но с его выбором определитесь сами, я плохо разбираюсь в этой области.
 - Спасибо за совет, - тяжело вздохнув, произнёс Хлюстин. Между тем барышни уже окончательно утомившись, стали снимать коньки и звать их:
- Идите сюда! Мы утомились и хотим домой.
Катя, махнув им рукой, сказала ему:
- Пожалуй, нам надо идти. Желаю вам удачи!
- Спасибо! Ждите от меня вестей, – с бодрым видом ответил Хлюстин, хотя и не ощущал той уверенности, которую старался показать.
Разоблачившись от коньков, вскоре маленькая компания с шутками и разговорами поехала обратно, и лишь Хлюстин не принимал участия в общем разговоре, занятый обдумыванием предстоящего разговора с Пушкиным. И когда карета подкатила к дому, у него уже составился в уме предстоящий план действий. Связан он был с журналистом Сенковским, о котором недавно у него с Пушкиным был разговор. Из этого разговора Хлюстин узнал, что некоторое время назад к Пушкину обратился один из его давних знакомых по лицею с просьбой помочь ему издать его перевод поэмы «Вастола» немецкого автора Виланда. Пушкин обратился к книгопродавцу, и тот согласился напечатать поэму без имени переводчика, но с надписью «Издал А. Пушкин». Сенковский же в своём журнале «Библиотека для чтения» хитро прорекламировал эту публикацию таким отзывом: «Пушкин издал новую поэму под названием «Вастола» Виланда. Мы её ещё не читали, но говорят, что стих её удивителен. Кто не порадуется новой поэме Пушкина?» В следующем выпуске он снова упомянул перевод: «Трудно поверить, чтобы Пушкин сделался книгопродавцем и издавал книжки для спекуляции. Я читал «Вастолу» и не сомневаюсь, что это стихи Пушкина. Удивительные стихи!» Пушкин был сильно рассержен, что тот его выставил обманщиком ради наживы, хотя он руководствовался только желанием помочь своему знакомому. Хлюстин тогда его выслушал, но не высказал своего отношения, так как не был уверен, что Пушкин в этой истории был полностью прав. И теперь Хлюстин был этому рад, так как увидел повод для ссоры в этой истории, ему надо было только сказать что-нибудь противоположное мнению Пушкина.
                6
Войдя вслед за барышнями в дом, Хлюстин сразу прошёл в кабинет Пушкина.
- Уже вернулись? – сказал тот, увидев вошедшего посетителя. – Я за работой не заметил, как время прошло.
- Я зашёл, сказать, что привёз сестёр обратно, - ответил  Хлюстин, присаживаясь на стул. - Жаль, что вы не поехали с нами, было весело.
- И мне жаль, - ответил Пушкин, откидываясь на спинку кресла и потягиваясь, - но ничего не поделаешь, может в другой раз, когда работы будет поменьше. Взялся вот недавно за издание журнала, и не уверен теперь, сдюжу ли? А как ваши дела?
- Помаленьку. Нанял управляющего в поместье, и пока тут обретаюсь, присматриваюсь: подвернётся что-либо? Кстати, вспомнил! Вы говорили давеча о Сенковском, и я, вернувшись домой, и хорошенько обдумав высказанные вами замечания относительно статей Сенковского, решил всё-таки, что вы были  не совсем правы в отношении его слов об обмане публики.
- А вы думаете, что он прав? - сердито спросил Пушкин.
- Прав, но частично, - дипломатично произнёс Хлюстин. – Потому что вы, не указав имени переводчика и назвав себя издателем, тем самым как бы намекнули читателю, что это вы перевели поэму или, по крайней мере, ваше имя в качестве издателя, как бы гарантировало высокое качество перевода, а это, мягко сказать, не так. Так что вы сами подали повод Сенковскому, обвинить вас в обмане публики.
Не ожидавший от Хлюстина такого возражения, Пушкин запальчиво воскликнул:
 - Грешно сердиться на этого убогого Сенковского, однако мне досадно, когда порядочные люди повторяют нелепости свиней и мерзавцев.
Обиженным тоном Хлюстин напыщенно ответил:
- Если вы непременно хотите сделать меня участником суждений об обмане публики, то я соглашаюсь им быть, но я только отказываюсь от приобщения меня к свиньям и мерзавцам.
- Я этого не имел в виду, - возразил Пушкин. – А впрочем, думайте, как хотите. Но, мне кажется, у нас сегодня не получится дельного разговора, поэтому предлагаю закончить его.
- Полностью согласен с вами, - с надутым видом подхватил  Хлюстин, поднимаясь со стула и надевая шляпу. – Вы и так уже наговорили достаточно.
- Если это так, то это не будет оставлено без последствий, - холодно заметил Пушкин и, подойдя к окну, стал смотреть в него, показывая, что разговор закончен. Услышав стук закрываемой двери, он вернулся к столу и задумался о неожиданной ссоре с Хлюстиным, и сколько ни думал, не мог понять: каким образом разговор о литературе вдруг принял характер личной обиды, и вполне возможно, закончится дуэлью.
«Вот только не понятно, кто кого должен вызвать? – спросил он у самого себя. – Он вроде бы первый на меня обиделся, приняв на  свой счёт нелестные эпитеты в адрес Сенковского, однако это мне следует на него обидеться за его солидарность с Сенковским, выраженной в явно вызывающей форме. Однако к чему раздувать эту глупую ссору, может быть, Хлюстин уже сам пожалел, что затеял её, и предпочтёт замять её. Подожду его реакции». Приняв это решение, он успокоился и возобновил прерванную работу.
На следующий день утром ему доложили, что посыльный господина Хлюстина принёс для него письмо. Попросив того подождать, он распечатал письмо и прочёл обстоятельный разбор Хлюстиным их вчерашней ссоры. Тот писал:
«Я процитировал в виде цитаты замечания г-на Сенковского, смысл которых сводился к тому, что вы обманули публику. Вместо того, чтобы видеть в этом простую цитату, вы нашли возможность счесть меня эхом г-на Сенковского, и вы нас смешали вместе следующими словами: «Мне всего досадней, что эти люди повторяют нелепости свиней и мерзавцев, каков Сенковский». Под фразой «эти люди» несомненно подразумевался я, тон и запальчивость вашего голоса не оставили в том сомнения. Оскорбление было достаточно ясно выражено. Между тем я не принял оскорбления и ограничился ответом, что если вы хотите сделать меня участником суждений об обмане публики, то я их принимаю на свой счёт, но отказываюсь от приобщения меня к свиньям и мерзавцам. Соглашаясь против моей воли с утверждением, что вы обманываете публику, я наносил вам литературную обиду в ответ на личную обиду.  Но вы затем стали произносить слова, предвещавшие принятую по обычаям общества встречу. Вернувшись домой, я стал ожидать результата этих угроз. Но не получая от вас известий, я должен просить у вас объяснений:
В том, что вы причислили меня к свиньям и мерзавцам;
в том, что обратились ко мне с угрозами – равносильными вызову на дуэль, не давая им дальнейшего хода;
в том, что не ответили мне на поклон, когда я уходил от вас».
«Однако, каков молодец! – прочитав письмо, подумал Пушкин. – Всё, что я говорил, перевернул с ног на голову, и поставил меня в такое положение, что я не могу не вызвать его. Попробую переубедить его». И после небольшого раздумья он написал:
«Милостивый государь, позвольте мне установить истину в отношении некоторых пунктов. Я не припоминаю, чтобы вы цитировали, что-либо из статьи. Заставило же меня выразиться с горячностью, сделанное вами замечание о том, что я был не прав, принимая близко к сердцу слова Сенковского. Я вам ответил: «Я не сержусь на Сенковского, но мне нельзя не досадовать, когда порядочные люди повторяют нелепости свиней и мерзавцев». Отожествлять вас со свиньями и мерзавцами – конечно, нелепость. Но вы возразили мне, что принимаете на свой счёт оскорбительную статью Сенковского, и в особенности выражение «обманывать публику». Тогда я имел честь вам заметить, что всё только что высказанное вами совершенно меняет дело, и замолчал. Расставаясь с вами, я сказал, что так оставить это не могу. Это можно рассматривать как вызов, но не как угрозу. Я могу оставить без последствий слова какого-нибудь Сенковского, но не могу игнорировать, когда их произносит от себя такой человек, как вы. Вследствие этого я поручил г-ну Соболевскому просить вас от моего имени не отказать взять ваши слова обратно или же дать мне обычное удовлетворение. Мне очень жаль, что г-н Соболевский отнёсся ко всему этому со свойственной ему небрежностью. Что же касается невежливости при вашем уходе, то поверьте, что то была рассеянность невольная, за которую я прошу у вас прощения».
Перед тем как отдать посыльному письмо Хлюстину, он написал ещё  записку своему приятелю Соболевскому, в которой коротко объяснил ему суть происшедшей размолвки с Хлюстиным и попросил его тотчас после прочтения записки, отправиться к Хлюстину, и передать ему вызов, извинившись за свою задержку. Вскоре Соболевский принёс ему от Хлюстина ответное письмо, в котором тот уведомлял его, что принимает извинение за не отданный поклон; но по остальным пунктам он остаётся при своём мнении, поскольку считает, что слова Пушкина заключали в себе оскорбление, даже если тот не собирался его оскорблять, ведь только поэтому он солидаризировался с мнением оскорбительной статьи. Следовательно, он ждёт от него извинений за его фразу, сказанную им таким образом, что её можно принять за оскорбление. Относительно тех слов, которые он принял за угрозы, он соглашается, что они означали - вызов, но он требует от него извинения за то, что Пушкин свой, хотя и непреднамеренный вызов оставил без последствий, что равносильно оскорблению. Таким образом, Хлюстин продолжал упорствовать и не шёл ни на какие уступки, и Пушкин с досадой сказал Соболевскому:
- Я не понимаю, что с Хлюстиным этим происходит? Сделал из мухи слона и теперь возись с ним. Он вроде бы не юнец, чтобы из-за неосторожного слова или косого взгляда вызывать на дуэль. Может быть, с ним что-то случилось, из-за чего он стал таким обидчивым. Может быть, ему кто-то разбил сердце? Прошу тебя, поговори с ним по душам, выясни его проблему, и мы подумаем вместе, как ему помочь. В общем, ты понял, что тебе следует сделать. У меня и без него забот много, а он, видимо, решил, что мне ещё одну нужно добавить. Ты меня очень обяжешь, если побыстрее уладишь это дело.
- Не беспокойся, я знаю таких фатов, как он, и как с ними разговаривать, - ухмыляясь, заверил его приятель. – Подожди немного, он очень скоро сам придёт к тебе мириться.
Покинув дом Пушкина, Соболевский направился в гостиницу, где проживал Хлюстин. Когда тот впустил его в номер, он сел на свободный стул, и, смерив тяжёлым взглядом ставшего перед ним хозяина номера, предложил:
- Садитесь, в ногах правды нет, я хочу с вами поговорить.
Тот занял свободный стул напротив него и спросил у визитёра:
- Вы принесли мне письмо?
- Нет, письмо я не принёс, - разваливаясь на стуле, небрежно ответил тот. – Пушкин посчитал излишним далее объясняться, так как исчерпал уже все аргументы, а я, как его секундант, посчитал своим долгом, провести с вами личную беседу, и узнать, что мешает двум здравомыслящим людям примириться, тем более, что повод, приведший к вызову, совершенно ерундовый.
- Но позвольте, он вовсе не ерундовый… - преувеличенно возмутился Хлюстин, но не успел он ещё закончить фразу, как тот прервал его резким окриком:
- Молчать! Я ещё не кончил. – И, сделав паузу, продолжил говорить угрожающим тоном: - Неужели ты подумал, что я, придя сюда, прежде не разобрался в этом деле. Пушкину мешают эмоции, иначе бы он понял, что тебе плевать на этого ничтожного Сенковского и мнение публики, и что ты затеял эту ссору не просто так, а имея какой-то интерес. Возможно, ты поспорил с кем-то, что у тебя будет дуэль с Пушкиным или ты сам решил прославиться дуэлью с ним. Мне, в общем, не важны твои мотивы, я пришёл не уговаривать тебя, а предупредить, если эта дуэль состоится, то тебе не жить. Чем эта дуэль не закончится, я клянусь тебе, что вызову тебя и подстрелю, как куропатку. Можешь не сомневаться в этом. А если ты под тем или иным предлогом откажешься, то я тебя найду и сверну тебе шею, и никто ничего не узнает. У меня и сейчас уже руки чешутся, и я с трудом сдерживаю себя. Смотри не рискуй, не играй со мной. Надеюсь, ты понял меня и поступишь как должно? Или будешь настаивать на дуэли? Говори, чтобы я знал, как с тобой поступить.
Хлюстин, почувствовав в своём горле ком, поднялся со стула и, налив себе из графина дрожащей рукой стакан воды, залпом выпил из него. После чего, почувствовав, что немного пришёл в себя, сдавленным голосом смиренно ответил:
- Я не буду настаивать на дуэли, и постараюсь помириться с Александром Сергеевичем.
Соболевский тоже встал со стула и, подойдя к Хлюстину, похлопал ему по плечу и одобрительно произнёс:
- Ну вот, я знал, что мы сможем договориться! Ты же умный парень, и понимаешь, когда нужно остановиться. Поэтому я и пришёл поговорить с тобой по душам. Вообще-то я по натуре мирный человек и не люблю насилия, и рад, что мне не пришлось прибегать к крайним мерам. Надеюсь, ты не обиделся на меня за то, что я несколько погорячился? Но ты сам вынудил меня.
- Всё в порядке, - поспешил его заверить Хлюстин, - я не имею к вам претензий.
- Я рад этому, - добродушным тоном произнёс Соболевский. – Поверь, у меня нет к тебе какой-либо неприязни и ты мне даже симпатичен. Сейчас ты меня уважил - оказал услугу, а в другой раз я тебе окажу, если попросишь. Давай забудем это недоразумение и отныне будем друзьями?
- Я согласен, - с облегчением ответил Хлюстин.
- Что ж, тогда пойдём к Пушкину мириться, - предложил Соболевский, дружески хлопнув Хлюстина по плечу, - и захватим с собою шампанское.
Приоткрыв дверь, он выглянул из номера и, увидев в коридоре лакея, крикнул ему:
- Ей, любезный, принеси нам бутылочку самого лучшего шампанского, да пошустрей!
Когда через пять минут лакей принёс шампанское, Соболевский отдал ему ассигнацию и, повернувшись к Хлюстину, бодро произнёс:
- Ну, что ж, вино при нас, и мы можем идти, - и направился к
двери. Выйдя на улицу, они наняли извозчика, и вскоре подъехали к дому Пушкина, который, услышав от слуги имена прибывших к нему людей, удивился: почему его приятель вернулся так быстро да ещё в компании с Хлюстиным?
- Пусть заходят ко мне в кабинет, сказал он слуге, и через пару минут в кабинет вошли с ухмылкой на лице Соболевский и весь какой-то взъерошенный Хлюстин.
- Ну что ж, я поговорил с Семёном Семёновичем по душам, - обратился Соболевский к Пушкину, - и он любезно согласился закончить вашу ссору полюбовно. Не правда ли Семён Семёнович? – и, повернувшись, он посмотрел на Хлюстина.
- Да, это так, - подтвердил тот, переминаясь с ноги на ногу и отводя взгляд. – Я, неправильно поняв ваши слова, погорячился и затеял глупую ссору, за что прошу меня извинить. Надеюсь, вы не будете держать на меня зла и постараетесь забыть этот инцидент.
- Я уже забыл всё, - с лёгким сердцем заверил его Пушкин, недоумевая, каким образом его приятелю удалось так быстро переубедить Хлюстина?
– Тогда в знак примирения пожмите друг другу руки и закончим на этом! – оживлённо проговорил Соболевский. – Хотя нет, закончим мы распитием шампанского, - поправился он. – Сейчас  слуга его принесёт. И не успел он ещё закончить фразу, как в кабинет вошёл слуга, неся поднос с бокалами и бутылкой вина. Бывшие противники, обменявшись рукопожатием, присели к столу, на котором, Соболевский быстро откупорив бутылку, уже разливал в бокалы пенистый напиток.
- За мир и дружбу! – беря свой бокал, предложил он тост.
Когда приятели выпили по второму бокалу, Пушкин шутливо пожаловался:
- В последнее время мне везёт на дуэли. Не успел я приехать из Москвы, как узнаю, что некий Соллогуб наговорил дерзостей моей жене, и тотчас же укатил в Тверь. Я с ним с трудом только что списался, и не знаю даже, когда с ним смогу встретиться. А вы, Семен Семенович, чуть не помешали этому делу. Убей вы меня, он бы на вас обиделся, что вы помешали ему дать мне удовлетворение.
- Если бы вы рассказали мне о том, то я бы, конечно, подождал, когда вы уладите дело с ним, - в тон ему с улыбкой ответил Хлюстин, который от вина расслабился и сделался разговорчивым. - Но так как мне не пришлось оказать вам эту любезность, то я могу вам помочь по-другому. Скоро я собираюсь ехать в Москву, и по дороге могу заехать к вашему противнику в Тверь и от вас ему передать послание.
- Вы меня этим очень обяжете, - обрадовался Пушкин, - поскольку я как раз собирался отправить ему письмо.
Порывшись среди бумаг, он достал его и передал Хлюстину со словами: - Такие письма лучше всего посылать с оказией, так как на почте могут прочесть его, и отослать его копию для прочтения царю.
Поговорив ещё некоторое время, Хлюстин распрощался с Пушкиным и Соболевским, и вышел из кабинета. Оказавшись за дверью, он хотел было попросить какую-нибудь служанку позвать Катю, но делать этого не пришлось, так как встретил её в гостиной.
- Я ждала вас, - сообщила она, когда он подошёл к ней, - так как, услышав о вашем приходе, решила подождать вас здесь, чтобы узнать, начали вы ли исполнять своё обещание?
- Да, я уже кое-что предпринял, - смущённо потупив взгляд, глухо ответил он.
- И что же вы сделали? - подавшись к нему и заинтересованно глядя на него, спросила она.
- Я узнал, что у Пушкина есть незавершённая дуэльная история с неким Соллогубом, и предложил свои услуги Пушкину для связи с его противником, находящимся в Твери. Поэтому завтра
я отправлюсь в Тверь, и сделаю всё, чтобы эта дуэль состоялась.
- Но вы, видимо, не совсем меня поняли, - разочарованным тоном проговорила Катя. – Я хотела проверить вас, а не Соллогуба.
- Ну, я предложил ему свои услуги, с целью сблизиться с ним и найти его слабое место, - заверил её Хлюстин, - чтобы потом в нужный момент затеять с ним убедительную ссору.
- Если это так, то поторопитесь, - нетерпеливым тоном произнесла Катя, - чтобы я не устала ждать.  Кстати, расскажите мне о дуэли с Соллогубом, я не знала, что мой зять собирается драться на дуэли.
- Я не знаю никаких подробностей помимо того, что этот Соллогуб оскорбил жену Пушкина. Но не говорите о дуэли Натали, её муж не хочет, чтобы она знала.
- Да, конечно, она не узнает от меня, - пообещала Катя. – Но я видела, что слуга нёс вам вино, расскажите, какое событие вы отмечали в кабинете?
- Ничего особенного, просто проводили меня в дорогу.
- Тогда и я пожелаю вам лёгкого пути, - сказала Катя, поднимаясь со  стула. – И надеюсь, что в следующий раз вы придёте с хорошей новостью.
Махнув ему на прощание рукой, она скрылось, а Хлюстин с тяжёлым сердцем отправился в гостиницу, мрачно размышляя: «Нет, она меня нисколько не любит. Придумала какое-то глупое испытание моей храбрости. Она просто хочет навредить Пушкину, и использует для этого меня. Даже если я исполню её желание, у меня не будет гарантии, что она не придумает ещё что-то, чтобы избавиться меня. А эту историю с Соллогубом, не она ли её устроила? Нет, передам письмо по назначению, и уеду в своё поместье, тут меня ничего не держит, и надеюсь, смогу там забыть эту обманщицу».
На следующий день Хлюстин выехал из города, увозя с собой письмо к Соллогубу и разбитые надежды. Через неделю Пушкин получил от Соллогуба ответ на своё письмо:
«Милостивый государь, пользуюсь верной оказией, чтобы ответить на письмо, переданное мне от вас г-ном Хлюстиным, не отвечая на странные выражения, которыми вы пользуетесь и которые могли быть вызваны только недоразумением, я замечу лишь, что не могу понять, как ваша супруга могла обидеться на такой банальный вопрос: «Давно ли вы замужем?» Мне кажется, что для неё вы как раз последнее лицо, которое могло бы принять это за оскорбление. Что же касается дерзостей, будто бы сказанных мною, то прошу вас иметь в виду, что я слишком хорошо воспитан, чтобы говорить их мужчине, и недостаточно безумен, чтобы говорить их женщине, и ещё менее - чтобы ими хвалиться. Я вас ждал в течение всего февраля, и так как служба моя не позволяет мне оставаться в Твери долее, я выеду в различные места назначения. Когда вам будет угодно потребовать от меня удовлетворения, вы найдете меня всегда готовым принять ваш вызов. Прошу вас ответить, продолжаете ли вы настаивать на серьёзной дуэли, так как я другой не признаю, или же - не предпочтёте ли вы, забыв сплетни, которые и привели нас к дуэли, избавить нас обоих от нелепого положения и беспричинного несчастья».
В конце апреля Пушкин по делам отправился в Москву, и по дороге заехал в Тверь к Соллогубу, но не застал там его, - незадолго до его приезда тот выехал на пару дней в деревню. А Соллогуб, когда вернулся и узнал, что Пушкин приезжал к нему и не застал его, чрезвычайно расстроился из-за того, что тот мог подумать, что он избегает его. Поэтому Соллогуб немедленно сел в почтовую тройку и поскакал следом за ним. Приехав на рассвете в Москву, он велел отвезти себя к Павлу Нащокину, у которого Пушкин остановился. Пушкин ещё спал, когда Соллогуб постучался в дверь дома, и поэтому вышел к нему через несколько минут в гостиную в халате и с заспанным видом.
- Разрешите представиться, моё имя Владимир Александрович Соллогуб, - смущённо проговорил Владимир, увидев того в таком виде. – Извините за слишком ранний визит, но это вышло ненамеренно. Когда я узнал о вашем приезде в Тверь, то тотчас же поскакал за вами следом и, приехав в Москву, сразу к вам явился, боясь опять разминуться с вами.
Это хорошо, что мы встретились, - всматриваясь в него, одобрительным  тоном произнёс Пушкин. - Наконец мы сможем уладить это досадное дело. У вас есть секундант?
- Мой секундант остался в Твери, - с запинкой ответил Соллогуб, - но я попрошу генерала Гагарина быть моим секундантом. Я уверен, что он мне не откажет.
- Что ж хорошо, а моим секундантом будет Нащокин. – слегка зевнув, продолжил Пушкин. - Я сюда заехал в связи с изданием моего журнала. Вам не попадался в руки «Современник»? Так называется мой журнал.
- Как же, читывал! – обрадовано проговорил Соллогуб, - от корки и до корки. И должен сказать, что, по моему мнению, у вас вышел самый интеллектуальный литературный журнал в России, подобного ему не было.
- Да, - с гордостью согласился тот, - я старался придать ему такое направление, но, по-видимому, таких любителей литературы как вы немного в России, иначе журнал покупали бы охотнее. Первый выпуск журнала я украсил самыми знаменитыми писателями, но второй я сделаю немного поскучнее, публику нельзя чересчур баловать.
Их беседу прервало появление Нащокина со взъерошенными после сна волосами.
- А вот и мой секундант пожаловал, - увидев его, с улыбкой сообщил Пушкин. – Познакомьтесь, это Павел Воинович Нащокин. А мой гость Владимир Александрович Соллогуб –приехал сюда прямо из Твери, чтобы уладить наше дуэльное дело.
- Рад познакомиться с вами, - подойдя к Соллогубу, тот пожал ему руку. – Тогда не будем медлить, и обсудим дело, из-за которого вы прибыли сюда, так как прежде чем обратиться к вашему секунданту, Владимир Александрович, я обязан постараться примирить противоборствующие стороны. Александр Сергеевич, как оскорбленная сторона, вправе потребовать от оскорбителя извинений, и если они будут принесены, тот конфликт будет исчерпан. Что вы скажете на это?
- Я бы конечно извинился, - приосанившись, ответил Соллогуб, - если бы считал себя виноватым. Но не моя вина, что мои слова были кем-то неправильно истолкованы в неблагоприятном для меня смысле или превратно поняты.
- Должен сказать, что ваши слова слишком заносчивы и не могут привести ни к чему хорошему, - строго заметил Нащокин. – Я бы посоветовал вам быть немного снисходительней, тем более по отношению к женщине. Если она посчитала себя оскорблённой вами, то не без причины, и если она даже ошибается, то, что с того? Мужчина всё равно должен извиниться.
- Ну, если вы так ставите вопрос, то я извинюсь, - уступил Соллогуб, - но только перед самой Натальей Николаевной.
После этих слов Нащокин бросил взгляд на Пушкина, который сидел неподалёку, и затем важно произнёс:
- Хорошо, пусть будет так, думаю, это разумный компромисс. Но поскольку Наталья Николаевна сейчас далеко, напишите ей письмо с извинениями, и на этом закончим.
- Есть ли у вас письменный принадлежности?
- Сейчас принесу, - ответил Нащокин, и, сходив другую комнату, принёс бумагу и письменный прибор. Через пять минут, Соллогуб подал Пушкину письмо для его жены, и тот прочитал:
 «Милостивая государыня! Я, конечно, не ожидал, что буду иметь честь писать вам. Дело в несчастной фразе, которую я произнёс в припадке дурного расположения духа. Вопрос, с которым я к вам обратился, означал, что шалости молодой девушки не соответствуют достоинству царицы общества. Я был в отчаянии, что этим словам было придано значение, недостойного порядочного человека».
Тот, прочитав его, с неудовольствием заметил:
- Хотя письмо хорошо написано, но, тем не менее, прямо вы не извинились. Допишите, пожалуйста, - извиняться перед женщиной никогда не стыдно.
- Хорошо, - вздохнув, согласился Соллогуб и, присев, дописал ещё строчку: «И примите мои извинения, если мои слова показались вам неприятными». Прочитав приписку, Пушкин пожал Соллогубу руку.
- Думаю, мы уладили это досадное дело! - весело произнёс он. Ещё какое-то время поговорив по-приятельски с Пушкиным и его другом о всякой всячине, Соллогуб затем распрощался, так как торопился по делам службы отправиться в Витебск, не подозревая, что в скором времени судьба опять сведёт его с первым поэтом России.