16-20 августа

МЕСЯЦЕСЛОВ "ПОСОЛОНЬ"

Том 2.
ЛЕТО.

16 АВГУСТА

16 августа в православных храмах вспоминают святого Антония Римлянина (1067-1147), новгородского чудотворца. Предание, рассказывающее о его судьбе, настолько удивительно, что, возможно, не всякий в него и поверит.
 Родился Антоний в Риме, в семье, исповедовавшей христианство. Восемнадцатилетним юношей он потерял родителей. Решив посвятить себя Господу и принять постриг, часть своего имущества он раздал людям, а оставшуюся часть, вложив в бочку, бросил в открытое море.  Антоний принялся с усердием изучать греческий язык, Святое Писание и труды святых отцов. Во времена гонений на христиан после того, как разорили обитель, в которой он подвязался, Антоний отправился на приморскую скалу и, живя на ней целый год, предавался уединённой молитве.
 Однажды от скалы, на которой находился Антоний, откололась большая глыба и поплыла вместе с ним по волнам. Три дня продолжалось его плаванье на осколке скалы в открытом море. По Господней милости, чудесным образом Антоний Римлянин оказался недалеко от Новгорода Великого. А случилось это в 1106 году накануне празднования Рождества Пресвятой Богородицы (21 сентября).
 Как сообщает церковное предание, конечно, Антоний очень удивился свершившемуся с ним чуду. Удивиться-то удивился, но страху не поддался, а остался жить на земле, куда, по его мнению, привело его Господнее проведение. Мало того, на собственные средства (истратил на покупку земель остатки своего имущества, найденного в выловленной рыбаками бочке) на новом для себя месте основал при содействии новгородского епископа Никиты Антониев монастырь (Рождественский), построил каменный собор Рождества Богородицы.
 Поначалу святой, не понимая русского языка, общался с жителями Новгорода при помощи толмача, но, спустя время, усердно помолившись Богу о даровании ему разумения в познании русского языка, он отослал переводчика и свободно разговаривал на языке народа, с которым связал свою дальнейшую судьбу.
 Почил Антоний Римлянин в восьмидесятилетнем возрасте, много свершив «на благо детей духовных» и снискав уважение не только новгородцев, но и жителей близлежащих земель.

                *
 Сегодня же, 16 августа, Православная церковь почитает память раннехристианского монаха, преподобного Исаакия Далматского, который был игуменом Далматской обители.
Некоторое время преподобный подвязался в пустыне, но, услышав голос с Небес, повелевший ему идти в Константинополь, он тут же отправился в путь. Следует напомнить, что в это время государством правил ярый гонитель христиан император Валент, и столица была охвачена ересью арианства. Не приемля этого учения, Исаакий несколько раз обращался к императору, пытаясь его облагоразумить и прося Валента открыть по его воле закрытые в Константинополе христианские храмы.
 Император, придя в ярость от речей Исаакия, отдал приказ придворным сначала избить святого, а затем бросить в зловонное озеро, которое слыло губительным для любого живого существа. Но святого, по воле Божьей, спасли два ангела.
 Исаакий настолько был предан Христову учению, что, не убоявшись гнева Валента, вновь явился. В императорский дворец. Теперь, чтобы предсказать правителю поражение в войне и смерть в огне. Исаакия, как и следовало ожидать, бросили в темницу. Пророчества же его не замедлили сбыться: Валент, как и обещал святой Исаакий, не только проиграл войну, но и сам сгорел в деревянном амбаре, который подожгли его преследователи.

                *
По той причине, что день этот зачастую случался ветреным, в народе был он прозван АНТОНОМ ВИХРЕВЕЕМ. А ветра на Антона являлись уже предвестниками осенних ненастий. И коли ветряная погода была ещё и с дождём, умудрённый житейским опытом крестьянин принимался готовиться к сырой и холодной осени. А меж собой деревенские, обсуждая погоды на Антонов день, переговаривались: «Если на Антона ветер дует с юга и доходит до вихрей – жди зиму снежную, но мягкую»,  «Сильный холодный ветер – к морозной зиме», «Если прохладный ветер дует со всех сторон – к лютым морозам предстоящей зимой», «Каков Антоний, такого жди и Николу зимнего».

                *
К 16 августа поспевали поздние сорта малины, народ, приметя это, дал прозвище нынешнему празднику ИСААКИЙ МАЛИННИК.  Если мужики всё ещё продолжали работать в поле, то хозяйкам нынче случалось послабление – они отправлялись во боры и леса успеть собрать последнюю ягодку-малинку. Попутно, конечно, не проходили и мимо спелой черёмухи. Спешили, потому как с нынешнего дня вполне могут зарядить предосенние дожди, которые с лёгкостью могут уйти и в осень.
                *
А приметы сегодняшние, скажу я вам, рассказывают очень даже о многом.
 К примеру, предки наши, напридумавшие их великое множество, верили, что, коли на Антона дует южный ветер и вдоль дороги кружатся пыльные вихри, то, даже сомневаться не надо, - зимой выпадет много снега.
  Ещё считалось: какая погода выпадет на Антонов день – такая она будет и в октябре.
 А эта примета для любителей лесных прогулок: предки наши верили, что увидеть нынче медведя – пренепременно к счастью.
 Те, кто ближе к крестьянскому хозяйству, проверьте-ка: не подшутили ли предки, оставив нам следующую примету, загляните-ка в курятник-гусятник. Пращуры голову кладут на отсечение, что, коли нынче уже приступила к линьке домашняя птица, значит, скоро наступят холода.
 А вот, на мой взгляд, самая наиглавнейшая примета на Антона-вихревея: коли облака в одну линию на горизонте разлеглись – так и знай: к сильному ветру.
По старинной примете, убирать в дому нынче никак нельзя: если на Антона в доме чисто, значит, чисто-пусто будет и в кошельке. Так-то! Мотайте на ус – уборку нынче ни в коем разе не затевайте!

                *
В старину верили, что люди, родившиеся на Антона-вихревея, будут взбалмошными и отчаянными. О мальчике, рождённом в этот день, судили: «Ох, и неуёмным, ох, и отчаянным вырастет!». А о девчонке, что родилась на Ветреного Антона, говорили: «Не девка – огонь!».

Видимо, героиня моего рассказа тоже из таковских.
(Отрывок из рассказа «Палыч»):

…Но не успела бедолажная Васька счастья своего бабьего отпить (на всё воля Божья!), как в осенскую пахоту на Волошках подорвался несбывшийся Ванюшкин отчим на дожидавшейся свого часу противотанковой мине. Сколько лет ещё шёл по земле нашей, терпимице, стон - распроклятая война жутким эхом ахала-аукалась по истерзанным полям и перелескам,
А счастья так хотелось... хоть горсточку, хоть самую малую щепоть… Но, увы! Выше головы не прыгнешь.  Больше мужика Василисе захомутать так и не удалось, ни один так и не зацепился за её надорванный подол. Правда, это не помешало ей, как смаковали, судачили злые языки, «навалять» пятёрку погодок. Таких фортелей соседушки уже простить не простили, заулюлюкали, зафыркали.  Одно дело - привезла с вербовки. И совсем другое – шкодничать средь своих! Будь их воля – в тюрю б искрошили, в мелкие кусочки.
Не одну бабу на деревне точил червячок: «Святая Троица! И кто ж ей, такой-разэдакой, наглице настырной, ребятёнков намастырил? Да чтоб она, шалава, сгинула!» Не одной втемяшилось в голову, не на одном подворье проросло дурман-травою, осело едкой пылью: «Ведь она ж, паскудница, - коварная, отчаянная, того гляди, чередой и мому не откажет!»
Бабоньки смотрели волчьей стаей, цепко держались за кровное, родное. Ни одна бы не пожелала побывать в Василискиной шкуре. Взбеленились, разбушевались, шугали, мол, держись, Васька от наших мужиков подальше!  Начертыхались в её спину, наплевались-насытились от души, под завязку, где надо и где не надо, чтоб не на своё не зарилась, чужого счастья не разоряла.
А она, грешным делом, особо не побаивалась, ноль внимания, кило презрения на всю бабскую фигнотень.   Залижет раны, заглотнёт слезу, не съёжится, не закручинится.  Что трава-осока, того гляди – обрежешься. И – кукиш свернёт – нате-ка, выкусите, чтоб замордовать! Да знай себе, молчок. Состроит вид, будто и не замечает гадючьего шипу, муры бабской. На соседок зла не таила. Было бы об чём лаяться-то! Замкнёт рот, проглотит обиду.  Хоть на час, а и мне счастье улыбалось! Попробуй разберись, кого любила, кого, как лекарство от любви принимала. Рада бы в рай, да грехи не пускают.
А мужики не зазеваются. Лакомый кусочек - вольно гуляющую по просёлку почтальоншу, не привязанную к дойке, не припаханную к полю, ладную да осанистую, упустить – прямо-таки грех! К тому ж, знамо дело, редька с чужой бакши завсегда слаще мёду со своей колодины.
Так и топала, переваливаясь, словно утица, с боку на бок, вечно «чижёлая» почтальониха Василиса своей колдобистой, не ласковой, но такой манящей судьбою от села к селу, из года в год.  В вёдро, по ясному летицу, нарядными луговинами, высоченной травищей, по томной просёлочной пылюге – в хлипеньких парусиновых, с протёртыми подошвами, ходоках.   По осенской стыни, по топкой хляби, по раскиселенным пожням, (чёрт ногу сломает!) – звучно шлёпая по лужам, в побитых, кургузых, на босу ногу калошиках.  А как ляжет первопуток, - подобуется в латанные-перелатанные, стоптанные на нет, матернины бурочки, закутается в видавшую виды белокрайку, и - с Богом! 
Разносила газеты и письма, а заодно и местные новости.  Наперевес с набитой печатной всячиной сумкой и очередным, приспанным в какой–нибудь копёшке, грудничком. Ни отдыху, ни передышки.
А малышня – полынь придорожная, дома.  Пригнездилась друг к дружке, сгрудилась под приглядом владычествовшего на худом, сиротском подворье старшенького, Ванюшки. Подумать жутко: и как он только с теми вечно ненасытными кукушатами справлялся! Весь хозяйственный обиход на нём. Колготился с утра до ночи.
С младенцем на руках, раскидав с горем пополам почту, всё, что могла к вечеру Василиса, трава подкошенная, – перехватить, похлебать наскоро Ванюшкиной похлебки-бурдашки (сизой, без единой блёсточки, так, картохи да подберёзовики-поплаушки, что насбирала, как набрела вчера в Минькиной посадке, по пути в Кринички). 
Пересчитает мамка по головам своих, на ветрах-сквозняках выношенных, не пряниками вскормленных ребятишек, и упадёт, плюхнется на слаженный ещё хворым отцом, укрытый ткаными постилками, топчан. А среди ночи, когда уж и муха не прожужжит, и комарик не пискнет, впав в забытьё, – сунет разоравшемуся младенцу обвислую грудь и продолжит беспрерывно подкачивать - дёргать за верёвку, подвешенную посередь горницы зыбку…
Жизнь её - рана сукровичная, прахом пошла, через пень-колоду заковыляла. Доля бабья при таком-то гурте – о-хо-хо-нюшки какая, зачеловечная! И не было в той растреклятой жизни у бедолажной Василисы ни щёлочки просвета, никакого разъединого интересу….

********************************************************* 

17 АВГУСТА

Православная церковь 17 августа чтит преподобномученицу Евдокию, ревностную христианку, которая жила в Риме в IV веке.
Предание повествует о том, как однажды девять тысяч христиан, и среди них эта знатная римлянка, попали в плен к персидскому царю Сапору. Беда не сломила духа попавшей в неволю христианки, и там она оставалась верна своим убеждениям. Благодаря Евдокии многие персиянки обратились ко Христу. За проповедование христианского учения Евдокию схватили и подвергли истязаниям.
Персидские волхвы всяческими способами склоняли святую предать забвению свою веру, отречься от Господа. Не поддавшись ни уговорам, ни мучениям, Евдокия с достоинством приняла смерть.  Её обезглавили.

                *
17 августа православный мир почитает ещё и память семи Эфесских отроков, живших в III веке. Как гласит церковное предание, до крещения юноши были воинами, но, приняв христианство, покинули войско.
 Порой содрогаешься, узнав о жестокости испытаний, через которые приходилось пройти святым мученикам. Одно из них было уготовано и Эфесским отрокам. За принятие крещения и уход из войска им придумали изощрённое наказание – их заживо без еды и питья замуровали в пещере.
Зачастую в пору гонений христиане были вынуждены скрывать своё вероисповедание. Среди присутствующих при замуровывании семи отроков находились и два сановника, являвшихся тайными христианами. Незаметно в кладке они оставили две оловянные таблички с именами мучеников и обстоятельствами их гибели.
 Приготовьтесь подивиться чудесам, свершившимся с этими юношами. Кто-то, может быть, возьмёт их под сомнение, но как утверждает предание, чудеса эти открыли церкве тайну воскресения мёртвых.
 Произошло же всё, согласно житию, вот как. Юноши не умерли, а всего лишь уснули чудесным сном. Спустя две сотни лет, в V веке, когда уже никто и не помнил об их заточении, во время строительства был разрушен вход в пещеру. Господом ли было так задумано, или от великого шума отроки проснулись именно в этот час. Им и на ум не могло прийти, что с момента их заточения прошло двести лет! Все мысли их были лишь о том, как достойно принять смерть.
Одного из своих братьев по вере, Иамвлиха, юноши отправили на рынок купить хлеба. Как же он был потрясён, увидев на воротах города святой крест! Ещё большее потрясение испытал торговец хлеба, когда Иамвлих расплатился монетой императора Деки.
 Конечно, юношу задержали, конечно, привели к градоначальнику. На счастье юноши, в это время у градоначальника находился епископ. Выслушав Иамвлиха, епископ сообразил, что через этого юношу Господь открывает какую-то тайну. Собравшийся народ последовал за Иамвлихом к пещере. И какое же было у людей удивление, когда обнаружили и отроков, и таблички, раскрывающие обстоятельства их заточения. На встречу с юношами явился и император, поле беседы с которым Эфесские отроки снова уснули. Видимо, теперь уже до дня всеобщего воскресения.

                *
 Сегодняшний день в народном календаре получил несколько прозвищ – АВДОТЬЯ СЕНОГНОЙКА, МАЛИНОВКА, ОГУРЕЧНИЦА.
Почему Авдотью прозвали Сеногнойкой, и гадать не приходится. Всё очень просто: погоды постепенно ухудшаются, а с Авдотьи обычно начинают идти «слепые» дожди. Из-за «плаксивого норова» и придумал народ Авдотье неласковое прозвище. Коли не поспешит хозяин, за его нерасторопность Авдотья его накажет - сгноит неприбранное сено, потеряет мужик своё добро. Если уж заволокут облака на Авдлотью небушко сизой пеленой, готовься, всю неделю будет моросить. Кому-кому, а уж крестьянину-то доточно известно: начавшиеся на Авдотью Сеногнойку дожди могут спокойнёхонько разгуляться до середины осени. Накличет она мокроты да сырости, погубит корм, чем потом скотину до новотравья кормить?

 Знали хозяйки и о том, что с Авдотьи Огуречницы заканчивается огуречная пора – поспевают последние «калиброванные огурцы». С нынешнего дня эти завсегдатаи нашего летнего стола теряют свой аромат и вкус. Пошуршит уже начавшейся кукожиться огуречной листвой хозяйка, вздохнёт: вроде и набрала плетушку под завяз, да только все огурчики задались нынче кривые, пузатые да горькие.
 А там, где огуречные плети посохли вовсе - на Огуречницу их сдёргивали да убирали с глаз долой. Но особо не расстраивались – в погребе на первое время полно малосольных, да и в зиму кадочку восьми, а то и десятиведерную, - а как же? - припасли.
На Авдотью (Евдокию), заканчивая сбор огурцов, крестьяне устраивали праздник «Огуречник».
Настал последний срок сбора и чеснока, и лука. Какой крестьянин не знает: заморосит, созревшие лук и чеснок пустятся в рост. Лучше побыстрей выбрать урожай из земли, повязать в косицы да повесить на чердак – пусть досыхает.
 
Но всё же главной традицией нынешнего дня был сбор малины. Так, бывало, и говаривали: «На Авдотью рясная малина». Ну, не зря же Авдотье дали ещё и более благозвучное прозвище - Малиновка! День этот на Руси всегда любили и почитали, потому как нынче наступал крайний срок поздней малины, после Авдотьи ею уже вряд ли удастся полакомиться.
Сбор ягод в наших землях, по сравнению с полевыми-огородными работами, с работами по дому и двору, трудом не называли, считали забавой. На Авдотью мужики отправлялись на поле, а крестьянки и дети - «в малины». Опасаясь, как бы малина не переспела, спозаранку уходили бабы «в ягоду» всей деревней или на весь день, или после полудня, передохнув, прихватив новый посуд, отправлялись во боры вдругорядь. А, обирая ягодку, подмечали: «Если в этом году малина уродилась на славу, значит, в следующем непременно будет хороший урожай хлебов». Вечером обязательно пекли пышные и сладкие пироги со свежей малиной.
Что до примет на Авдотью, так первое, о чём надобно сказать, сразу и докладываю: какая погода 17 августа, на Малиновку, таким будет и ноябрь. И обманывать мне вас не к чему.
 Если нынче тепло и ясно, то и ноябрь задастся погожим, а уж коли пасмурно, – не обессудьте, - посопливится, посопливится, да и заснежит.
 На сегодняшний день в народном календаре имеется, конечно, целый ряд поверий. К примеру, почему-то именно на Авдотью не моги одалживать деньги: мол, после этого у тебя самого они водиться перестанут. Не хотите занищать, помните это дедовское наученье.
 А для торговли сегодняшний день тоже нескладный, лучше лавчонку прикрыть да за малиной в лес отправиться, а не то чайком с малиновым пирогом попотчеваться.
 Кстати, говорят, сегодня и от бессонницы избавиться, и младенчику «криксы» успокоить поможет молитва семи отрокам Эфесским.
«О, пречуднии святии седмочисленнии отроцы, Ефеса града похвало и всея вселенныя упование! Воззрите с высоты небесныя славы на нас, любовию память вашу чтущих, наипаче же на младенцы христианския, вашему заступлению от родителей своих препорученныя: низведите на ня благословение Христа Бога, рекшаго: оставите детей приходить ко Мне: болящия убо в них исцелите, скорбящия утешите; сердца их в чистоте соблюдите, кротостию исполните я, и в земли сердец их зерно исповедания Божия насадите и укрепите, во еже от силы в силу им возрастити; и всех нас, святей иконе вашей предстоящих, мощи же ваша с верою лобызающих и тепле вам молящихся, сподобите Царствие Небесное улучити и немолчными гласы радования тамо прославляти великолепое имя Пресвятыя Троицы, Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков».

Если день на Авдотью Малиновку случится жарким, то сенокос отавы будет удачным, дождливым, – что тут скажешь? – конечно, «второе сено» сгниёт.
Выпадет вдруг нынче много росы, - вздыхали да расстраивались крестьяне, - урожай льна будет, как пить дать, плохим.
 Уж почему, я точно не отвечу, но по старинному поверью, девушке, родившейся на Авдотью, суженого надо искать среди парней, родившихся в ноябре .




18 АВГУСТА

Сегодня православные вспоминают святого мученика Евстигния. Родился он в Антиохии в середине III века. Жизнь его была насыщена событиями. Евстигний служил в войсках нескольких правителей: и императоров-гонителей христианской веры, и императоров - её защитников, и при Диоклетиане, и при Максимиане, и при Константине Великом, и при Констанции Хлоре. В общей сложности шестьдесят лет святой отдал службе в войсках.
Как известно из церковного предания, ему выпало счастье узреть чудо Господне: однажды этот римский воин увидел в небесах крест, сложенный из звёзд, и принял его за знак, сулящий победы в предстоящих сражениях. Предание сообщает и о том, что в своё время Евстигний был не только собеседником святого мученика Василиска, но и, присутствуя при его казни, стал свидетелем, как ангелы небесные забрали душу Василиска. Позже Евстигний опишет все его предсмертные страдания.
В преклонном возрасте, оставив службу, воин вернётся на родину в Антиохию, где, проводя всё время в молитвах, посвятит остаток своей жизни Господу. Так бы и дожил он до своей мирной кончины, если бы в глубокой старости, когда ему было уже 110 лет, к его ратным подвигам не добавились и ещё духовные подвиги святого мученика.
В пору, когда Евстигний уже достиг преклонных лет, на престол взошёл Юлиан Отступник, вознамерившийся возродить язычество. Святой не убоялся гнева императора-гонителя и обвинил его в преступлениях против веры Христовой, за что был схвачен и казнён. Правда, в скором времени погиб и император-отступник. А с его гибелью прекратились и гонения на христиан.

                *
По той причине, что в эти последние дни уходящего лета крестьяне споро и сосредоточенно убирали урожай с необмолоченных полей, дата 18 августа в народе получила название ЕВСТИГНЕЙ ЖИТНИК или просто ЖИТНИК.
А работали сегодня в полях, молча. Зажиная снопы, ни болтать без толку, ни ссориться не моги, коли не хочешь, чтобы скотина зимой захворала.
На убранных нивах разворачивался сев озимых. На уже отдыхающее поле, на жнивьё выгоняли пастись стада. Чтобы любившая околачиваться при хлебных полях всяческая нечисть не смогла и им навредить, и свить себе гнездо в снопе, и выжить крестьянина с плодородного места, в эту пору совершали обряды, связанные с почитанием Земли-матушки. Конечно, во время их проведения мужик обращался ко всем добрым силам: и языческим, и христианским за поддержкой и помощью - и к Матери Сырой Земле, заклиная нивы «на все четыре стороны», и с молитвой к святому Евстигнию.
В ритуале, как правило, участвовали старики и старухи. Обрядившись в светлые одежды и прихватив склянку с конопляным маслом, выходили они спозаранку в поле.  И, встав лицом к востоку, начинали древний обряд: «Мать Сыра Земля! Всем миром просим тебя: уйми ты всякую нечистую гадину от приворота, оборота и лихого дела!».   
Окропив землю маслом, поворачивались в противоположную сторону и, обращаясь теперь уже к западной части поля, продолжали вести свою речь: «Мать Сыра Земля! Поглоти ты нечистую силу в бездны кипучие, в смолу горючую!».
«Запечатав» кроплением масла и эти слова заклятья, старики оборачивались к югу, продолжали: «Мать Сыра Земля! Уйми ты все ветры полуденные со ненастью, уйми пески сыпучие со метелью!».
 Окропив конопляным маслом и северный край поля, заклинатели просили: «Мать Сыра Земля! Уйми ты ветры полуночные с тучами и морозами!».
 В завершении обряда разбрызгивались на все стороны поля остатки масла, а пузырёк разбивался оземь или закапывался на поле. С надеждой, что всё у них теперь пойдёт «рядком да ладком», крестьяне расходились по домам.

По погоде на Житника определяли погоду на декабрь.
Уж почему мужик верил, я не ведаю, только на закате выходил он нынче слушать эхо. Если он сквозь деревенский гвалт его расслышивал, радовался – постоят жаркие погоды, а коли закатится эхо за тридевять земель, - попробуй его услышь! – значит, вот-вот пойдут дожди.
 Крестьянин – мужичок с хитрецой, - кто ж об этом не знает? – да такого ещё поди додумайся! Чтобы у него никогда от работы не болела спина, прикумекал он на Житника со своим соседом делиться урожаем.
Была у него и ещё одна уловка. Мужик наш на них вообще мастак. На Евстигнея в поле нынче он ни ел, ни пил. Мол, иначе следующий год можно остаться без урожая. Ну, ничего, зато вечером его ждал овсяный хлебец, луковка да квасок.

                *
Кстати, закончив уборку урожая, мужик не поднимется разом и не уйдёт, не оглянувшись. С присущей ему степенностью заботливо оглядит и своё, да, на всякий случай, и соседское поле, всё ли на них доведено до ума: подчистую ли убран хлеб, не просмотрели ли впопыхах, не осталась ли где по недогляду на жнивье несжатая полоса или пара снопов.
Видимо, крестьяне побаивались Житного деда. Ведь исстари промеж деревенских ходили слухи: мол, коли не они, а Житник заприметит какое упущение, огрех, то, оберегая хлебушек, сам его и соберёт. Правда, крестьянин на следующий год о его помощи очень даже пожалеет, поскольку дособранный хлеб Житник перенесёт на поле более рачительного хозяина. А нерадивый жди недород.

                *
 В особом почёте на Евстигнея на Руси был самый северный колосовой хлеб – жито. А имя этому ячменному хлебу дано от слова «жить». Придуман был даже особый ритуал, во время которого «славили» жито.
Крестьяне считали большим везением найти сегодня особый ячменный колос, который в народе прозвали «житной маткой». Находка эта сулила на следующий год богатый урожай жита, да и вообще всяческие удачи. «Житную матку» берегли до посевной, во время которой её оставляли на поле. 
 Утром, чуть свет, большуха (старшая в семье) поднималась, выкатывала дежу и принималась за квашню. На Житника замешивали из первого намолота ячменный хлебец. Перед замесом старуха ритуально прижимала пустую дежу к животу, как бы доверяя ей жизнь домочадцев.
                *
Что может быть вкуснее в постный день, чем свежеиспечёный, с хрусткой корочкой хлеб их новолетнего жита? А если ещё добавить головочку лучка да потыкать той головочкой в сольцу? Да запить кваском? Объеденье, а не ужин!
Кстати, о луке. По народному поверью, печь и жарить его до самого Сазонта строго-настрого запрещалось – крестьяне побаивались за остатки урожая. Уберётся весь лук с гряд, повяжется в косицы, развесят его по избе, тогда можно и варить, и жарить, и парить.
А по дому его развешивают, чтобы воздухи очистить, чтобы нечисть повыгонять. Она, хвостатая, оказывается, до смерти боится лукового и чесночного духа и на Евстигнея из крестьянских изб, наполненных запахами этих крестьянских любимцев, без оглядки бежит.
 Если же и забористого духа этого оказывалось мало, тогда хозяйка от «сОтанов», чёрных колдунов и ведьм трижды читала такой заговор:

«Пойду, благословясь, из избы дверями в сени, из сеней во двор, из двора в ворота, под красное солнышко, во чистое поле. В чистом поле стоит святая Божия церковь, сами царские двери растворяются, сам раб Божий (имя) заговаривается от колдунов, от ведунов, от колдуньев, от ведуньев. Кто на меня лихо думает, тот считай в лесе лесок, в море песок, а над избой звёзды! Во веки веков! Аминь!».

                *
 А что до кваса - тут есть о чём порассказать.
Квас в селе моём слывёт наиважнейшим напитком и никогда не сходит со стола: ни в зимнюю стужу, ни в летний зной. Пили и пьют его до работы, вовремя работы и после работы. И перед обедом, и после. Он, как хлеб, никогда не надоедает. Хозяйку могут и присовестить, коли на кухне не найдётся жбана другого этого воистину нашенского напитка.
На каждый день готовят квасок просто и быстро. А вот к празднику – расстараются: для придания особенных оттенков чего только не добавят! У каждого двора свои рецепты и секреты. Их хранят и не выдают десятки лет. А потому у Семёновых – свой квас, у Тимохиных, - сразу отличишь, - совершенно другой, фирменный, испокон веку улучшаемый, годами опробованный-распроверенный.
Издревле крестьяне полагают, что квас и усталость снимает, и силы восстанавливает. Поэтому с удовольствием берут в поле кубаны с кваском, прямо из погреба. Как обойтись без этого напитка в летнюю страду? Сызмальства помню, как носила косарям в луга бабушкин забористый, «аж в носу свербит», квас.
 До сих пор у нас считают, что квас от многих хвороб помогает. Бабуля «пользовала» болящих односельчан и нередко, на их удивление, приписывала квасные снадобья: и сердечко подлечить, и желудок «подлатать». Не раз вспоминала она, как квас выручал деревню в голодные годы.
Изготовление этого напитка – настоящее искусство. Хоть и немудрёное, но требующее особого чутья и сноровки. С коих времён на Руси известна профессия «квасника»! А в наш век, с появлением пепси-кол и фант квас не по праву отошёл на второе место. Правда, в селе всё ещё берегут квасное сусло, передают из кухни в кухню. А вот квасок умудряется заводить каждая хозяйка на свой лад: с ягодами и мятой, с изюмом и хмелем, с яблоками и черносливом.
 Бабуля готовила целительные – на травках, на облепихе, на тёрне. Для деда, любившего квасок позабористей, – на хрене и редьке, которые заранее настаивала пару суток на ключевой воде.
В дому нашем любили квас ржаной и ячменный. Иногда, для разнообразия, ставили пшеничный, реже – гречневый и овсяный. С уходом бабушки рецепты упростились, и чаще готовились без сусла, хлебные.

Навсегда в памяти остались бабулины квасные хлопоты. Раньше в нашей деревне в приданое невесты непременно входила дубовая кадка. С такой квасной кадушкой и прибыла молодка (будущая моя бабушка) в дом деда. Как же без кадки-то квасной? Самая наинужнейшая посудина в дому!
В ней соединяли солод с мукой и заваривали кипящей водицей. Эту тестообразную массу – затор вымешивали весёлкой до тех пор, пока не появлялся сладкий вкус. Как говорится: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается!» Настоящему квасу нужно время. Истопив спозаранку, хозяйка перекладывала затор в чугуны и ставила в печь на сутки. А потом переваливала в посудину да разводила водой. Через два-три часа добавляла дрожжи.
По весне в подвал натаскивали глыбины льда. На этот ледник и выносили кадушку.  Перед тем, как выставить в погреб, бабуля сдабривала квас мёдом или патокой, подливала отвар хмеля. Обычно квас у нас готовили из ржаной муки и солода – настоящий русский квас. Правда, иногда бабушка баловала домашних «кислыми щами» - квасом из ржаного и ячменного солода да пшеничной муки.
В печурке обязательно стоял холщовый мешочек со ржаными сухарями. Остатки хлеба никогда не выбрасывались и не скармливались скоту (Боженька накажет!), сушились до золотистого цвета. Из них, из сахара и пшеничного солода готовился белый сахарный квас.
Сейчас приготовить этот напиток – минутное дело: сахар, тёплая вода, чуть лимонки, немного дрожжей, пару чайных ложек байхового чая и – готово. А раньше! Целая церемония, скажу больше – философия. Предки мои придавали ей значение ничуть не меньше, чем китайцы чаепитию.
Кроме хлебного кваса, в зависимости от времени года, готовились фруктовые и ягодные. У соседки справа, тётки Шуры, выпирал за изгородь заросший чем попадя сад. Вишняк склонял свои ветви через забор над нашей бахчой, и к концу июля тётка Шура делилась крупнющими карими владимирками. Бидонами ссыпали ягоду в кадку, бабуля колдовала над ней, а через некоторое время все, кому не лень, черпали в сенцах из кадушки отбитой по краешку голубой эмалированной кружкой божественный напиток тёмно-розового цвета с ароматом спелых вишен. Пройти, да не испить, кто ж удержится?
На каких только ягодах не стряпала свои квасы бабуля! То черноплодки наберёт в Казюлеевом саду, то по зорьке сбегает с товарками в Савин лог за земляникой. А то затеет квасок покислее, надерёт тайком от деда его «заводского» крыжовника, того самого, что тот не позволял до срока собирать. Или учудит: отрясёт куст чёрной-пречёрной бузины за сенником и заведёт квас цвета августовской ночи, такой, что и пьёшь с опаской, и сдержаться не в силах, интересно ведь, какой он, бузинный квасок.
Но вкуснее всего удавались у неё напитки на травах: на душице и кошачьей мяте, на чабреце и доннике. Угощая кваском, утирая кружку передником, она непременно приговаривала одну из своих любимых присказок:
                Квас много народу спас!
                Кабы хлеб да квас, так и все у нас.
                И худой квас лучше хорошей воды.
                Щи с мясом, а нет – так хлеб с квасом.
Лучшие квасы она готовила к Великим праздникам. К Пасхе заводила особенный, всеми любимый: сушила до тёмно-коричневого цвета ломтики хлеба, сухари заливала кипятком и ставила в тепло на три-четыре часа. Тщательно, через редкую тряпочку, цедила сусло и только тогда добавляла сахар, разведённые дрожжи, сушёные загодя или молоденькие почки-листики чёрной смородины, бледные ворсинистые побеги мяты-мелиссы, несколько горсточек изюмцу, припасённого ещё с осенской ярмарки. Накрывала кадку льняным домотканым рушником, сверху укутывала дедовым овчинным тулупом и лавку с кадушкой придвигала на ночь поближе к печке. Наутро – в погреб. А отведать позволяла только суток через трое.
Иногда вечером на крыльце у них с тёткой Шурой разгорался спор: чей квас сытнее да забористей. И тогда старушки отправлялись по соседям, угощая их прямо из ковша и уговаривая рассудить. 
Соседка готовила свой квасок не менее мудрёно, чем бабуля. Мыла столовую свёклу, натирала на крупной тёрке, заливала кипятком, добавляла уксусной кислоты, настаивала, затем прибавляла сахар, дрожжи и оставляла для брожения на полсуток. При угощении посыпала мелко нарезанным молодым лучком и зеленью укропца. А уж соль-сахар – по вкусу, кто сколько пожелает.
 Деревенские напивались до отвала, подбадривая то одну, то другую квасницу, а извечный спор так и оставался неразрешённым. Стряпухи не сдавались, полагая, что рецепт каждой самый замысловатый, самый необычный, самый хитрый и, конечно, самый вкусный.
В летнюю страду хозяйки спешили похвастаться своими квасами. Мужики, отведав из каждого кубана, со знанием дела, важно покрякивая, обсуждали достоинства и недостатки напитков. Тот - в меру острый, тот – самый душистый, а этот – «щекочущий», игристый, аж дух захватывает. Все хороши!


Каждодневной, привычной крестьянской пищей на Руси всегда признавалась окрошка – холодный суп на основе кваса. Сколько хат в деревне – столько и разновидностей окрошки. Неизменно одно – квасок. А к нему, по желанию: рубленое яичко или яичница на сале, мясо или холодец, редисочка-огурчик, всевозможная зелень, сдобренная сметанкой, и пренепременно - лихой (слёзы из глаз!) хрен. Что можно пожелать лучше в жаркий июльский полдень на сенокосе, расположившись в теньке под ракитовым кусточком?
В мае – начале июня, когда крапива ещё молодая и сочная, когда не успели загрубеть языки щавеля-луговика, а на бахче самая прорежка столовой свёклы, в любом подвале в наших краях сыщется кастрюля с ботвиньей. Для неё дедушка загодя налавливал в Кроме краснопёрок да карасиков. Бабуля отваривала их в чугуне и разбирала - удаляла косточки. Обдавала кипятком горсть другую щавеля, нащипанного в Плоцком логу по пути с полевых работ. Тут же красовалась горка рубинов – кубики только что завязавшейся столовой свёклы. В ход шла и ботва – нежный свекольник. Обдавала кипятком, рубила, растирала с солью молоденькую палисадниковую крапиву. Туда же – пригоршню сочного злого, как соседский Трезорка, лука - батуна. Из плетушки, что принесла с задворок для подсвинка Хомки, выбирала росные молочные листочки лебеды. Эта гора зелени сдабривалась духовитым укропом и другими ароматными травами. Всё заливалось крутым квасом и выдерживалось на холоде. А коли положить ложечку сметанки за обедом в миску с ботвиньей, так и за уши не оттащишь!
Дедушка крошил в квас зелень и хлеб, и это была его любимая пища – тюря. Он ел её как-то особенно смачно, приговаривая: «В завтрак и обед лучше тюри нет».
Да сколько ещё блюд в русской кухне можно припомнить на основе кваса!
Даже слюнки потекли. А не покопаться ли в бабулиных рецептах, не завести ли старый добрый напиток? Покудесничаю часок на кухне, глядишь, и задастся квасок.  Не по душе мне эти «спрайты», ох, не по душе!    
 



19 АВГУСТА

19 по-новому или 6 августа по старому стилю Православная церковь празднует Преображение Господне – двунадесятый праздник, тесно связанный с событиями земной жизни Иисуса Христа, описанное в Евангелиях явление славы и божественного величия Иисуса Христа перед тремя апостолами Петром, Иаковом и Иоанном во время их молитвы.
Однажды, как повествует Евангелие, Иисус Христос позвал с Собой взойти на гору близких учеников, желая показать им великую силу Своей Божественной природы. Как гласит церковное предание, перед апостолами свершилось чудо, они увидели, как Учитель преобразился: лицо Его просияло, а одежды стали белыми, как свет. Лик Спасителя и Его одежда стали столь ослепительны, что посреди дневного света ученикам было больно смотреть на преобразившегося Христа, и они упали на землю.
После этого апостолы стали свидетелями беседы Иисуса с ветхозаветными праведниками Моисеем и Илией. Затем светлое облако объяло Христа, и апостолы услышали голос Бога Отца: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, Его слушайте!»
 Преображение Господне произошло в Израиле на горе Фавор, в девяти километрах от города Назарет. Сейчас на этой горе, имеющей высоту 588 метров, на самой её вершине, действуют два монастыря, православный и католический.
Ещё в IV веке императрицей Еленой был возведён первый храм в честь Преображения. С тех пор, вот уже несколько столетий, Праздник Святого Преображения, посвящённый воспоминанию о событии, произошедшем на горе Фавор, малиновым звоном церковных колоколов и праздничной литургией отмечается христанами всего мира ежегодно.
                *
 На Руси этот большой христианский праздник назвали ВТОРЫМ СПАСОМ, СПАСОМ НА ГОРЕ. А ещё в связи с тем, что к середине августа в наших садах начинается фруктовое изобилие: ветви склоняются до земли под тяжестью душистых наливных плодов, ну, так и понятно: «Пришёл Спас – всему час!», поспевают особо любимые русским человеком яблоки, поэтому Второй Спас у нас окрестили ещё и ЯБЛОЧНЫМ СПАСОМ.

В этот светлый церковный праздник испокон на Руси во всех православных церквах совершаются, как я уже писала, праздничные литургии, освящаются «плоды земные» и, конечно, в первую очередь, яблоки.
Крестьяне несли на освящение в храмы корзины с душистыми яблоками, отсюда родилась, и поговорка «Второй Спас яблочком разговляется». Точно так же, как на Пасху, угощали при встрече друг друга крашенкой, так на Яблочный Спас предлагали в гостинчик поспевшие плоды, приговаривали: «На Второй Спас и нищий нищему яблочка даст». Да и родители, чьи детки умерли во младенчестве, в этот день тоже могли поесть яблок. До Второго Спаса-то им яблок есть не полагалось. Потерявшие детей опасались, что на том свете их малышам может яблок не достаться.
А на того, кто не подаст нынче милостыню, или попридержит в кармане яблочко, не угостив им убогого, смотрели косо: мол, совсем совесть потерял. «Забыл старого и сирого, не уделил и от своего богачества малого добра, не призрел своим добром хворого и бедного. Не видать ему Царствия Небесного!». Обычай угощать яблочком, подносить милостыню имеет ещё и назидательный характер. Люди, по мере своего нравственного развития, созревая духовно, преображаются. А ведь известно, что духовное преображение каждого человека и есть суть учения Иисуса Христа.
 Обычно на Яблочный Спас устраивались по всей Руси ярмарки, на которых торговали овощами и фруктами нового урожая, а ещё - широкие народные гулянья: пели песни, вокруг яблонь водили хороводы, провожая солнце в поле, прощались с летом. А ухажёры припасали в подарок своим любушкам самые наливные яблочки да яблоневые гребни.
Из своих ли, из покупных, но в эту пору обязательно хозяйки варили из яблок варенье и пекли с яблоками пироги. Пирогами, как и яблоками, принято было угощать и родных, и знакомых, и просто прохожих, «на счастье».

                *
Лето, меж тем, прям-таки на глазах покатилось на убыль. Чай, и сами чувствуете, - что мне рассказывать? – с каждым днём погоды становятся прохладнее и прохладнее. Вон уже и журавушки засобирались в тёплые края. Уже по ночам явственно ощущается дыхание осени. Так что же мы хотим? В народе эвон, когда ещё придумали поговорку: «Пришёл Второй Спас – держи рукавички про запас».
 Примет и всяческих поверий на нынешний день скопилось, что яблок в урожайный год в саду. Предложу вашему вниманию лишь несколько из них.
А первая примета рассказывает о январе. Говорят, он будет таким, какой выпадет нынче Яблочный Спас. Да и о погоде на Покров по нынешнему дню тоже можно узнать.
Считается, коли на Второй Спас тепло и ясно, зима задастся холодная и снежная.
Если же нынче, 19 августа, разразится дождик, значит, и осень все три месяца будет лить слёзы.
 А вот эта примета, на мой взгляд, смешная: предки наши верили: мол, коли дважды сядет на вас на Яблочный спас одна и та же муха – жить вам в достатке и богатстве до скончания века. (Окна что ли растворить нараспашку да рой мух запустить? Авось, какая-нибудь да принесёт обещанное?).

Прадеды наши, мечтавшие попасть в рай, придумали такое поверье: мол, для исполнения этого желания (попасть в рай) надобно на Яблочный Спас пренепременно освящённым яблочком разговеться. Несмотря на то, что в следствии этого в будущем возможно перенаселение рая, я вам, тоже рекомендую освятить яблочки, поблагодарить за всё-всё Господа, а, вернувшись из церквы, угостить плодами ближних, да и самим отведать их на здоровье.
 Кстати, хотите – верьте, хотите – нет, но, если загадаете желание при первом надкусывании освящённого яблока, оно пренепременно сбудется. Это не я советую, - где мне до такого додуматься! – это наш родимый фольклор забавляется.
 Кстати, народное поверье настойчиво предупреждает: пожадничаешь нынче - из своего необорного сада не станешь всех направо-налево угощать яблоками, гляди, на Яблочный Спас с этим не шуткуй! Может статься, на следующий год из-за своего скряжества и сам без яблок останешься!
 Да и вот ещё – на Преображение есть несколько запретов, через которые, так как праздник нынче ни какой-нибудь, а самый что ни на есть двунадесятый, - не оступись – Боженька накажет! Сегодня ни в коем разе не моги браниться, сквернословить, «чесать язык» о других людей! И, конечно, работать нынче тоже нельзя. На Преображение надобно славить Господа!

                *
Отрывки из рассказа «Спелым летом»:

1. Который год одно и то же – как приеду под Преображенье, на исходе лета, в деревню попроведать на погосте родных, так перед этим все ноченьки напролёт слева в груди щемит и щемит, жмурься не жмурься – не уснуть до самого свету.
Нынче вот опять проворочалась с боку на бок – хоть бы хны, так и не сомкнула глаз. И лишь к заре, словно нарочно, когда, наконец-таки, стали путаться мысли, навалившиеся щедрыми хоботьями новолетнего сена, вдруг под «золотой осенью», что расселась на краю палисада, точь-в-точь как какая-нибудь деревенская баба со своею хлебосольной торбой, часам к шести, по вытоптанным до глянца стёжкам, по тесовой крылечной крыше шибко-шибко затукало.
Ну и невразумиха ли я? Поди, уж и пора, Спасовы дни на дворе! Только-только справили Медовый, не успели оглянуться, а уж и Яблочный тут как тут…

2. …Наше семейство всегда ждёт не дождётся этого замечательного Яблочного праздника. Самыми красивыми да душистыми плодами пренепременно наполняем под завяз две едва подъёмные плетушки, «для себя». Притаскиваем в избу – Спас на дворе, хочется, чтобы повсюду пахло яблоками.
И сегодня, поднырнув под грузные дерева, насобирала полфартука чистых, росных «опортов». Самые приглянувшиеся, самые раскрасивые яблочки, уложила на белый ситцевый платок, завязала его репушком – и на Божничку, поближе к образам, пусть, поспевшие на потребу, дожидаются Спасова благословения в этом священном месте.
 Завтра, как поплывёт вдоль нежно-бирюзового небесного подшалка с Поповки благовест, наломаю в палисаде духовитых бархатцев да огненно-рыжих георгинов, прихвачу заготовленный узелочек, пойду в недавно отстроенный храм на праздничную службу, но сначала на слаженных на скорую руку, ещё пахнущих смолой, тесовых столах, расставленных вдоль церковной ограды, вместе с другими прихожанами развяжем сумы;-платочки, и батюшка Александр, в белых одеждах, радостный и важный, поздравляя православных с Преображением Господнем, окропит святой водицей и нас, и горы вошедшей в силу всяческой садовой снеди. Освящённых фруктов-овощей вдосталь – хватит и домашним разговеться и батюшку с причтом угостить.
 Помнится, в конце апреля, в самую распутицу, так светло и торжественно, всей силой своего широкого голоса отец Александр, благословлял прихожан, размашисто кропил букетики вербицы, а в Христово воскресение – куличи да пасхи.
 
Яблоки помягче да поспелее отобрала на пироги. Обычно к Спасу становленное тесто, видать, сам Господь помогает, не удержать – так и пыши;т, выпирает из квашни, так и лезет из-под полотенца! Вот и нынче – выходилось на славу, да и печь «душевным» вишнёвым хмызником протопили, жа;ру-то, жа;ру! Пора стряпаться!
Помнится, бывало, бабушка Нюша, от которой в такие дни пахло укропом и вишнёвым листом, яблочным и сливовым повидлом, и как только не называла праздник Преображения: и Средний Спас, и Спас на горе, и Первые Осенины, а то и Горохов день (к этому дню созревал горох).
Бывало, на вечерней заре, сидя у крыльца на лавочке, нанизывая для сушки на суровую нитку янтарные лосточки титовки, вздохнёт она вдруг, окинув хозяйским взглядом зачин, знамение осени, – прорву яблочных ворохов, отметит с грустинкой: «И в численник заглядывать не нужно: пришёл Яблочный Спас – ушло лето от нас». И озарится светлой грустью её строгое, будто переснятое со св. Анны Кашинской лицо. И залюбуется она, как расшитой яркими мулине занавеской, тронувшимся рыжиной, далеко-онко просматривающимся с нашего крыльца, на днях загоревшимся жарким опаляющим светом деревенским повольем.
«Творя» (всегда постное!) тесто для спасовских пирогов, она подбирала юбки, поднималась на табуретку, доставала с Божнички коричневого стекла бутылочку и вливала из неё в замес ложку – две святой водицы. И – сама вкушая пищу в Успенский пост по правилам святых отцов лишь единожды – подступалась к выпечке с молитвой, по-особому долго крестилась перед иконами, молвила:
 «Господи Иисусе Христе, Боже наш, во Свете живый неприступнем, Сияние сый Славы Отчия и Образ Ипостаси Его!.. Даруй же и нам всем, пречистыя Плоти Твоея Преображение празднующим».
 
Устанет старушка от хлопот, присядет на деревянный, слаженный её рукастым братом Василием, резной кухонный диванец и поведёт нам, внучатам, свой неспешный сказ. Начнёт толковать-растолковывать несмышлёнышам евангельскую быль – чудесное преображение Иисуса Христа на глазах ближайших учеников во время молитвы на горе, где открыл он сподвижникам свой всесветлый лик и сияние белых одежд, чтобы они осознали его божественное происхождение, поняли смысл миссии и значимость новой веры, которую он несёт.

По примеру бабы Нюши, заготовку для печева помыла, почистила, ссыпала в макитру – гора горой! Накромсала «ранета» да «медовки», наварнакала с ними прорву пирогов, прям-таки на Маланьину свадьбу. Прикинула: вдвоём с отцом ни за какие коврижки с этим вкуснющим ворохом не справиться. Вынув последний противень из ласковой, сомлевшей печи, накидала золотисто-горяченьких в матушкино решето, прикрыла их свежим «вафельным» полотенцем. Ничего! Глядишь, гости нагрянут. Опять же, как не угостить соседей?
Остальными спасовскими боровинками, грушовками да малиновками убрала полки и лавки в сенцах, подоконники да этажерки в избе, даже по углам раскатила, даже под сараем отцовский верстак ими засыпала.
Отборные же, «наблюдные» уложила в большую деревянную чашу посередь столешницы, застеленной праздничной, тканой и расшитой ещё бабушкой, сермяжной скатёркой. Оглянулась, прошлась по кухне, по горнице, засветилась душенька от восхищения – красотища-а! Хорошо-то как, Господи! Хоть и в разгаре Успенский Пост, а на сердце светло и радостно.
Правда, у нас всегда так: обряжать жильё к большим праздникам повелось со времён пращуров. Загляни в любую хату, к примеру, на Троицын день – от крыльца до самого дальнего чулана – стены в берёзовых косицах, во всех кубанах-склянках букеты полевых цветов. Круглый год в Красном углу сберегаются освящённые на Пасху крашенки, на Пятидесятницу – веточки берёзы, в Вербное воскресенье – вербонька.
 
Когда-то наше Кирово Городище слыло большим ярмарочным селом. Жаль, что очень многие обычаи канули в Лету. А раньше-то, сказывают, мол, не обходилось ни одного Двунадесятого праздника без широкого торжища, которое по обыкновению велось накануне вдоль луговины, раскинувшейся пятиверстовым платом по правому берегу Кромы.
И на каждый ярмарочный день, как и по всей Руси, был прописан испокон особый торг. К примеру, к Пасхе – спрос на муку, яйца, на изюмы-сласти. К Покрову, когда хлопотной хозяин забивал птицу, всякий-разный скот, торговые ряды ломились от мяса, сала. А под Преображение на базаре, знамо дело, – вся огородная, садовая снедь. И, конечно же, особая статья – яблоки.
Торговали ими прямо с телег, сгуртованных многочисленными таборами, «по деревням». Со всей округи: из Гончаровки, из Гнездилова, из Выдумки, из Гавриловки, из Жихарево даже из Столбища тянулись под праздник на Кировскую ярмарку по пыльным, прожаренным солнцем просёлкам вереницы подвод, заваленные мешками, заставленные корзинами, ящиками с огненно-заревыми, румяно-розовыми, пёстроцветными, наливными вино-красными, с сусальными набрызгами, осенне-рябистыми, медово-янтарными, сливово-багровыми, зелено-белесыми, медвяными, с просвечивающимися до самой сердцевинки, до самых что ни на есть капелек-зёрнышек, крупнющими, будто покровские кочаны, с дробненькими с жёлто-алой мякотью ранетками, из которых – прямо с палочками! – варят у нас восхитительные варенья, а ещё – в вишнёвую крапку, в золотистую мушку, в коричневую «ольшанку».
 Хозяева, для сохранности на тряских дорогах заботно укладывали «нежный» товар на сено, солому, на рогожки-ветошки. Хоть яблок были «горы Иерусалимские», да и в обратку не повезёшь, а только торг шёл шумливо-радостный, долгий, за каждую копеечку, за каждое яблочко. Так на то и базар!
 
Рассвет поколыхивался от заливистого перезвона.
Уж коли собралась в церкву, – решила я для себя однажды и на веки вечные, – возьми за правило: не опаздывай. А в праздник – тем паче. Да и вообще – веди себя уставно во храме.
По недозрелой, чуть желтоватой раннице, по насквозь пропахшим яблочными, предосенними ароматами воздухам заторопилась «к часам» в сторону проклюнувшегося, бледно-розового восходья. Шла и, затаив дыхание, прислушивалась, как кто-то взволнованный и радостный внутри меня, покуда спускалась вдоль хутора, краем реки, потом селом, даже когда преодолевала крутой угор Поповки, нашёптывал:
 «…Господи, настави мя правдою Твоею, враг моих ради исправи пред тобою путь мой…»
 
В этот ласковый час по углам храма ещё сумеречно и сине-дымчато, словно первой зарёю в закутанном густым августовским сном отцовском саду. И так же, как под нашими деревами светились в забрезжившем восходе, тоже повсюду, играли в свечных отблесках спелые плоды: и россыпью на подоконниках, и в огромных корзинах у Царских ворот, и в маленьких кошёлках под иконами, на ступеньках амвона.
Отец Александр, круглый и румяный, как спелая тыква, обличием, да простит меня Господь за напрашивающееся сравнение, чем-то схожий с библейским Саваофом, спустившимся с небесной выси или сошедшим с гравюр Доре, – вдумчивое лицо обрамлено белой, ухоженной бородой, отливающей в блеске множества свечей старинной медью, – позвякивал кадилом сначала у престола и жертвенника и только потом принялся обходить посолонь в полумраке храм.
Сквозь облака кадильного дыма на самой серёдке церквы несокрушимым столпом виднелся убранный ризой аналой, вершило его – большущее Евангелие. Алтарь и амвон обряжены ветвями, осыпанными крошечной лесковкой – малиново-алым диким ранетом. Как только взгляд мой устремился на образа, губы задрожали от молитвы, на глаза навернулись слёзы. Пальцы сложились в троеперстье, и рука сама собой потянулась ко лбу.
Собрались (знаю своих наперечёт) почти все жители нашего когда-то большого, а теперь похерившегося села. До;ма в такой великий день остались лишь хворые.
Отворились Царские врата. Ни шепотка… Лишь потрескивали свечи, да время от времени едва видимой тенью объявлялась на мгновение снимавшая огарки с подсвечников старая Федотовна.
Беззвучно стояли селяне, прислушивались, как в этой самой тишайшей тиши старались, ладно выводили на клиросе хрустальными голосами старик Петрович и внук его Николка; внимали батюшкиным проповедям, их не постижимой простым мирянам глубине; взирая на мудрые, строгие лики Спаса и Святых угодников вели с ними несуетную безмолвную беседу о своих чаяниях, о распростецком крестьянском житье-бытье.
На клиросе певчие возрадовались: «Преобразился еси!» И следом на амвон бережно и торжественно водрузили громаднющую корзину, наполненную самыми отборными яблоками из прихрамового сада. Свершив молитву, отец Александр благоговейно окропил их святой водой.
От могучего, редкостной силы, голосища священника за витиеватыми решётками совсем осветлившихся окошек, окончательно смахнув с себя прозрачную тонкую дрёму, в церковном саду, роняя в ласковую солнечную пыль пропасть медовок и апортов, показалось, ещё чаще затукало Преображенское утро. А с макушек приоградных берёз взмыла перепуганная стая голубей.
В конце службы священник, которому невозможно было не отвечать на причастии до малой крохи по совести – при одной мысли от этого бросало в жар, – размашисто перекрестился на иконы, ещё раз осенил всех крестом и, благословляя, поздравил свой невеликий приход с Преображением Господним. Подойдя ко Кресту, с трепетом взяла я из рук батюшки освящённый дар – пурпурно-алое наливное яблочко.
 
Вот и отошла, отпела в Божьем доме литургия. Говорят: пост да молитва отворяют небо. На не шибко высокой, но заливистой колоколенке затрезвонили «во все тяжкие». Частый праздничный перезвон окропил солнечной сусалью переспелые августовские небеса, и они, будто бы от колокольных ударов, не стерпели, потекли, заплавились, заоплывали на сады и пожни тугим, чистопробным золотом.
С каждым новым мгновением земля становилась всё явственней и просторней. Солнце, слизав последние росы, уже вовсю играло, пошуркивало первой вызолоченной, уже не нечаянно обронённой, а будто нарочно к празднику просыпанной листвой.
Зачавшийся, всё краше расцветающий день распахнулся после Светлой Обедни на все стороны до самых дальних горизонтов. Кругом праздник – «Преобразился еси на горе Христе Боже!»
 По старинному деревенскому обычаю, не откладывая в долгий ящик, после освящения, прямо на церковном дворе, прихожане, перекрестившись широким взмахом, принялись разговляться. И так же, как на Пасху крашенками, угощали друг дружку освящёнными яблочками, оделяя в первую очередь ненасытных ребятишек, одиноких стариков и тех, кто по какой-то вдруг причине оказался в этом году «безъяблочным».
После Преображенской службы, после ектеньи, такого ещё не бывало, стало бы в диковинку, чтобы кто-то из прихожан, растроганный горькой черноризной скорбью – рыдающим пением Петровича и Николки:
 «Во Царствии Твоем помяни нас, Господи,
Егда приидеши во Царствии Твоем…»
Не отправился бы по горяче-белому просёлку, взбитому тракторами да телегами в первосортную «вальцовку», вместе со всеми селянами попроведать усопших сродников на наш старый-престарый, приютившийся в полуверсте от церквы, поросший задичалыми жасминами и шершавыми вязами погост.
От храмовых ворот до него – хрумкающая, нарядная вереница. И у всех в руках, точь-в-точь, как на Пасху с куличами и крашенками, ладные тугие белые узелочки с выпирающими округлыми боками или крохотные, плетёные дедом Кузьмой из заречной лозы корзиночки, а в них – яблоки, яблоки, яблоки…
 
После тризны – хоть и наставляет отец Александр: мол, ни к чему она православным, а только, видать, мужику русскому без неё уже вовек не обойтись, – ближе к полудню, когда золотое яблоко солнца перекатилось через Акулинин ложок, селяне разошлись по домам, слегка подвыпившие, довольные, с просветлёнными душами. А как же? И в храм сходили, и своим поклонились, попроведали ро;дных в честь праздничка.
Загляни на другой день на погост – нет ни одной сиротливо забытой могилочки, которую бы не убрали деревенские самыми лучшими яблоками.




20 АВГУСТА

 Православная церковь сегодня чтит память Пимена Многоболезненного. Из церковного предания известно, что с детских лет был он хворым, но ниспосланные Господом испытания переносил мужественно. Божье проведение привело его в Киево–Печерский монастырь, куда, по просьбе юноши, отнесли его родители. В монастыре с больным Пименом произошло чудо: однажды ночью ангелы Господни постригли его в монахи.
Телесные страдания Пимена продолжались двадцать лет. Но за три дня до кончины ему пришлось ещё раз увидеть, вернее, ощутить на себе, чудо Господнее: за веру свою преподобный получил награду: чудесным образом исцелился от всех болезней.

                *
А ещё 20 августа вспоминают мученика Марина. Видимо, из-за близкого звучания имён Марии (Магдалины) и мученика Марина ягодные хлопоты дня памяти Марии Магдалины перенеслись и на 20 августа, на день памяти мученика Марина. Только сегодня, на МАРИНЫ-ПИМЕНЫ или в МАРИНИН ДЕНЬ, крестьяне праздновали уже окончание сбора этой вкуснющей ягоды.
Деревенские, ведя разговор о нынешнем дне, говаривали: «В день Пимены-Марины в лесу не ищи малины: девки лес обойдут, дочиста оберут», «День прошёл – всё своё с собой унёс», «После лета в лес по малину не ходят». А печаловаться крестьянин не печаловался: отошла малинка, но уступила место бруснике, а там, глядишь, за ней и клюква уже торопится, и рябина пьянящим соком наливается.
Ходят слухи: мол, чтобы сохранить семью, надо и всего-то: сварить малиновый кисель, добавив в него какую-нибудь кисленькую ягодку, к примеру, клюковку. Да не забыть, покуда он будет готовиться, повторить шёпотом три раза: «Были врозь, теперь вместе будем!». Кисель тот, малиновый, полагается выпить вдвоём, никого не угощая. Наивные крестьянки надеялись, что таким незамысловатым манером можно вернуть мужа в семью. И вообще считалось: в том доме, где витает аромат малины, малинового варенья или чая с малиновыми листочками, всегда будет жить лад, и любовь, а кроме того, добро и достаток.
 Кстати, если обратиться к истории, то обнаружится, что до той поры, пока китайцы не привезли на Русь свой чай, предки наши пили взварец, приготовленный на основе малины и клюквы.
 А первый малинник (малиновый сад) был заложен ещё Юрием Долгоруким в XII веке. Правда, вскоре, - малине, как известно, только дай волю! – княжий сад стал таким непроходимым, так разрослись в нём побеги малины, что в них стали захаживать лакомиться ягодкой дикие медведи. Видимо, с тех стародавних пор малину и кличут медвежьей ягодой.
                *
 Вообще в этот день «и сеют, и жнут, и про осень бают». Так она, осень-то, поди, не за горами – рукой подать, вот-вот на порог явится. Уже и леса начали примерять жёлто-красные одежды. Мужику не привыкать: всё у него в хозяйстве идёт чин-чинарём, как велось на Руси исстари. Вот нынче, на Марины-Пимены, к примеру, считалось: чтобы вечером с лёгким сердцем уснуть, много добра надобно сделать в течение дня.
Кроме малиновых пирогов, хозяйки нынче пекли и сладкие булочки, и медовые крендельки, и пирожки с яблоками, сливами и грушами. Наготавливалось их на Малины-Пимены «горы Русалимские», поскольку их и бедным-то нынче раздать нужно, и больных-то проведать сходить с ними нужно, и гостинчиком, - пирожком-плюшечкой, - сирот да обездоленных побаловать   тоже необходимо.
 День нынче такой - наидобрейший. Никому в просьбе о помощи отказывать нельзя. Хозяйки – при дёжке, а мужики, те больше на Пимена по строительной или какой иной хозяйской части: забор соседям-старикам подлатать, крышу вдовице перекрыть, печку кому-нибудь, - осень заходит, - переложить.


На Пимена крестьяне выкраивали минутку понаблюдать за птицами, ведь с этого дня журавли собираются в стаи для обучения молодняка.

И, коли приметит мужик, что нынче уж и аисты собрались к отлёту, предки наши, бывало, сразу понимали: значит, осень выдастся холодной. Аистам-то, вроде, на Малины-Пимены ещё рановато, но, коли заторопились, - их ведь не проведёшь, - чуют малейшие природные подсказки, — значит, пора.
 Что до аистов… птица-то аист, оказывается, очень даже не простая. И каких только никаких россказней поведают вам о ней в деревне, только поспрашивайте. Так и мало того, в каждой деревне побывальщина своя, а то и несколько.
Бытует и старинная легенда, которую вы, может быть, уже и слышали: мол, аист – вовсе и не аист, на самом-то деле, согласно той легенде, в стародавние времена был он человеком. Да вот только любопытство его подвело. Так не надо было совать свой нос, куда не велено.
 А дело было так. Призвал однажды Господь к себе некого человека. Призвал и призвал. Но не просто так. А по делу: мол, будь-ка ты добр, определи-ка ты куда подальше вот этот мешок: либо сожги его, либо привяжи к нему камень да притопи в море, либо закинь на самую каменистую вершину горы. Подал Господь человеку мешок и наказал его ни при каких условиях не развязывать, и внутрь его не заглядывать.
 А мужичка-то любопытство так и щекотит, так и разбирает. Лучше бы Господь не предупреждал в мешок тот не заглядывать. Может, всё как-нито и обошлось бы.
 Но не достало у мужика утерпежу: развязал он мешок, ещё и заглянуть в него не успел, как поползли наружу из него гады всяческие, как зазмеились по полям, по лесам! Выпустил их человек - уж так-то набедокурил, что вовек теперь змеиное отродье не собрать.
 От Господа, конечно, промашка этого непослушного мужика не скрылась. И в наказание обратил он того любопытного в аиста: пускай-ка теперь всю жизнь по земле бродит, гадов, что пораспустил, собирает. Хотя… жалко птичку, уж и нос у неё покраснел от стыда, и старается она тех гадов изловить, не покладая рук. А только, по всему видать, и конца–края её заботам нет. Жалко птичку, уж и нос у неё покраснел от стыда, и старается она тех гадов изловить, не покладая рук, а только, по всему видать, и конца–края её заботам нет.
Слышала я, правда, и о другой причине, по которой человек превратился в аиста. На этот раз подвела его непочтительность. Да ещё к кому? К самому Господу! Сказывают: мол, косил мужик в покосах, а ему, возьми, Господь, да и явись. И нет бы косарю, поприветствовать Его, как подобает! А он обошёлся с Господом, как со своим братом–крестьянином. Вот и ходит теперь аист аистом в наказание за неуважение к Господу. И поделом ему!
 А вы заметили, что аисты стараются поселиться поближе к человеческому жилью.  Может, и, правда, когда-то птица эта была человеком? Скучает теперь по родичам, тянется прилепиться к ним поближе.

 Если сейчас начать перечислять все поверья и приметы, связанные с аистом, так и дня сегодняшнего не достанет.
 Разве есть в землях русских человек, который не знал бы, к примеру, того, что аист приносит в дом счастье? А ещё – деток! Но, коли покинет он гнездо с чьей-либо крыши или подворья – жди тот хозяин на свою голову беду. Аиста крестьянин всегда держал в поле зрения. И наблюдения за его поведением не раз помогали ему в жизни. Считалось: весной увидеть первого аиста летящим – к счастью, здоровью, доброму урожаю.
 А уж как любили во все времена досматривать за аистами молоденькие девушки! Ведь летящий аист сулил увидевшей его девушке скорое замужество. Если же повстречается сидящий аист, от него старались побыстрее отвернуться, словно и вовсе не заметили, потому как подобная встреча пророчит тяжёлую болезнь и смерть. Зато стоящий аист вызывал у крестьянина тёплые чувства, даже радость. Ведь он сулил богатый урожай.
Хотите – верьте, хотите – нет, но в старину считали, что аисты кормят своих престарелых родителей. Может быть, именно поэтому в Италии предписание заботиться о родителях и называют «законом аиста».
 Предки наши очень почитали эту птицу, никогда не разоряли её гнезда и уж, тем паче, на аиста не охотились, воспринимая это, как большой грех. Кроме того, прадеды наши верили, что аист имеет ангельскую природу. Поднимите глаза к небу, посмотрите на летящих аистов. Разве не находите и вы сходство этих дивных птиц с ангелами?

                *
В заключение хочется снова вернуться к разговору о милостыне, о милосердии, о сердоболии.  Видимо, судьба святого, которого сегодня почитает православная церковь, Пимена Многоболезненного – всколыхивает душу, - хочешь - не хочешь, напоминает о том, что рядом с нами живут нуждающиеся в сострадании и заботе, слабые и хворые.