Третий

     Постоянно видел её в коридорах между кабинетами и около кофе-машины. В глазах - безнадёга,  в походке и движениях рук - хроническая неуверенность.  Словно она решила пройти по тонкой жерди над бездной, а потом, спохватившись, вдруг передумала, но поздно.

     Я-то "архивный червь" и всегда нахожусь здесь. Изредка выползаю на поверхность глотнуть свежего офисного воздуха, а она недавно устроилась в отдел кадров. И сразу влюбилась. Нет, не в меня. В меня невозможно влюбиться, ну, если только из жалости. Невзрачный очкарик. А вот в статного, высокого с крупными и такого же цвета, как неспелые маслины глазами, да ещё топ-менеджера Антона очень даже можно. В него все влюблялись и падали жертвами интриг. Одна отравилась, но неудачно, выжила. Он был той роковой чертой для девиц и женщин, переступая которую, они ломали себе карьеру и дальнейшую жизнь. Вот и Нюша попалась. И все бы закончилось точно так же, как и со всеми. Но вся коллизия этой связи состояла в том, что девушка держалась до последнего, отказываясь лечь в постель с нашим местным серцеедом. А пока крепость не взята, победа не засчитана.

     И не то, чтобы я сплетник или фанат всех этих сериальных историй. Для меня время протекает иначе. В подвальном помещении архива оно замирает, а судьбы всех работающих и работавших в нашем учреждении, застывают перед глазами и в подшитых дырокалами папках, свидетельствуют сами о себе.  Наверху - быстротечная суета, там работники за один день стареют и портятся. Нюша же, точно светлая стекляшка, вынесенная морскими волнами, где играет солнечный зайчик, не поддавалась внутренней и внешней коррозии. Этим она и нравилась мне. Да и по долгу деятельности мы оказались невольно связанными. Бывалые кадровички ленились спускаться вниз, а посылали новенькую. У нас люди не держались на месте, а устраивались, увольнялись, переходили из отдела в отдел и даже умирали. Информация обо всем этом фиксировалась, накапливалась и уточнялась наверху, а затем опускалась ко мне и мною дополнительно обрабатывалась. Часто снова требовалась наверх, и тогда появлялась Нюша, мое солнышко в сумрачном царстве стеллажей и этажерок. Шеф ворчал: ты, мол, действуешь по старинке, а бумагу  следует переводить в цифру. Но я игнорировал его старческое брюзжание. Мне полюбился запах принтеровской краски, а кое-где и чернил, шелест страниц. Я умело реставрировал старые архивные материалы.

     Не припомню с каких пор стал её доверенным лицом в сердечных делах. Мне кажется, это было всегда и продолжается по сей день. Вижу как сейчас: Нюша стоит вся заплаканная, аккуратно сжимает красивыми лакированными ноготочками (только вчера из педикюра) папку с личным делом, рассказывая мне:

- Вам, мужикам, одно нужно!

Я ей пытаюсь тихо возражать: неверно, все мы разные. Мне, например, совсем не нужно. Нюша высушивает накладные  ресницы ладонью и с горечью, помноженной на удивление спрашивает:

- Ты, из тех будешь?

Начинаю оправдываться. Нормальный я! Не могу же признаться, кто такой на самом деле. Она  все равно не поверит. А предстану в натуральном виде,  ужаснется. Мне придётся её успокаивать:

- Не бойся!  Конфетно-букетный период закончился...
- Мне уступить?
- Пока нет. Лучше придумай какое-нибудь общее дело!  Попробуй увлечь его, пусть забудет о продолжении рода.
- Как ты старомодно изъясняешься! - замечает Нюша.

Краснею, умолкаю. Боюсь выдать себя. Человеческие шаги стихают. Дверь хлопает. Начинаю носиться из угла в угол.  Зачем я тут? И что пытаюсь предотвратить? Ведь было неоднократно!  Они падали, я не вмешивался. Что-то пошло не так? Какие события потребовали моего присутствия и корректировки отношений? Очень долго занимаюсь всем
этим, что забыл, кто я и что должен делать. Но пытаюсь вспомнить. Отдираю наносное, поверхностное, эмоциональное, тёмной накипью приставшее ко мне и мешающее исполнять  прямые служебные обязанности. А! Понял! Или вспомнил? Она не захотела падать. Не желала лезть к нему в штаны и пользоваться им. Здесь нечто большее, чем спортивный интерес. Нужно внушить ей уверенность.

     Знает Ваню Разлукина. Он тоже, как и я помогал одной паре. За спиной у них десять лет брака и дети-близнецы.

- А Ваня исчез, представляешь? - Нюша всегда рядом. - Они поженились, и он пропал!
- Человек не может пропасть! - возражаю я ей.

Приставляю лестницу, лезу на полку, ищу букву "р". Подаю девушке увесистые тома личных дел. Слезаю. Помогаю донести, и мы вместе раскрываем, внимательно рассматриваем, изучаем грузные фолианты.

- Не сразу исчез! - продолжает Нюша. Поднялся из подвала выпить кофе, с ним произошел обморок. Вызвали скорую помощь. Пока она ехала, он пропал. Мне Лариска из экономистов рассказала. Давно это было. До тебя. Ты же знаешь, директор гордится, когда люди валятся от усталости. Сам дурак и всех мучает! Никто и не удивился. Подумали: в архив ушёл. Но Ваня больше так и не появился, ни на работе, ни дома.

Мы ищем моего предшественника и не находим.

- Наша невнимательность от авитаминоза, - шучу. - Не может быть, чтобы его не было. Тут все есть. Наверное, завалился куда-нибудь. Завтра обязательно найдём!

     Нюша жалуется на Антона. Они записались в бассейн. Плавают. Антон видит её оголенной и ещё больше распаляется.

- Хорошо для затравки, - хвалю я, - но мало. Необходимо нечто большее!
- Выйти в открытом купальнике?
- Нет! Необходимы глобальные изменения внутри вас, понимаешь?

Она не понимает! И я не умею ей объяснить. Открываю личное дело Антона и показываю, как он одинок и страдает, несмотря на многочисленные любовные романы. Его нельзя бросать!

     Нюша постоянно топчется у меня и мешает работать. На мои упрёки и проводы вон обижается:

- Я только пришла!
- А вчера?
- Вчера меня не было! Я к тебе приходила во вторник и в пятницу то бишь сегодня!

Нюшин "тобишь" смешит. Что это? Предмет или животное? Откуда такие архаичные словечки? Она утверждает: от меня нахваталась. Не может быть! Время внизу прессуется невероятно! Я оправдываюсь: не здоров. Но болеть некогда. 

     Они поссорились, Антон запил. И надо действовать. Вечером лечу к нему на квартиру.  Выгоняю стайку весёлых блудниц, прибираюсь, выбрасываю мусор и пустые бутылки. Полные выливаю в раковину. Антон пробует сопротивляться, но я ему показываю такое, от чего он мигом трезвеет. А после, немного оклемавшись, разносит весть о страшных галлюцинациях по друзьям и чуть ли не кодироваться бежит. Они смеются над ним и больше не берут в компанию. Антон лишается их, но остаётся при Нюше. А та заботится о нем. Шепчет ласковые слова. Целует в нос. Гладит по горячему лбу и прикладывает ледяные компрессы. Антон проникается к ней симпатией и признательностью за заботу. Прямо прикипает! Вижу робкий, гибкий росток, охватывающий их обоих. Он молод, зелен и на нем нет плодов. Со временем будут. Но положительный результат необходимо закрепить.  Через два дня узнаю: они стали волонтёрами. Ходят по бабушкам, разносят продукты, делают мелкий ремонт и массаж какому-то инвалиду. Нюша смеётся. Прошло не два дня, а два года! Говорит: я в подвале чокнулся и мне надо срочно менять работу.  У Антона в отделе освободилось место. Предлагает подумать. А чего здесь думать? Я рад. Вот оно, то самое! Ради чего нахожусь среди них. Ведь можно в супружестве прожить и не познать то, к чему я их сподвигаю. Теперь они крепко друг к другу приклеены. Им ничего не угрожает. Мне пора.

- А теперь можно с ним? - спрашивает Нюша и показывает неприличное движение.

Я молчу и улыбаюсь. Под предлогом большой занятости изгоняю девушку и закрываюсь ото всех на замок. Никогда не понимал и не пойму замысла быть третьим в таинстве двух. Вспоминаю словосочетание "третий лишний" и соглашаюсь с ним. Чувствую себя ненужной и потерянной вещью. Поднимаюсь наверх выпить кофе и не вижу моих подопечных. Узнаю, они взяли три дня на свадьбу.

- Так быстро? - удивляюсь я.
- Три года минуло так-то, - отвечает мне с укоризной та самая Лариска.  - Ты там в подвале совсем умом тронулся! Проси начальство, пусть переведёт повыше.

Действительно! Хватит прозябать во тьме. У меня кружится голова, и я задыхаюсь. Отвратный кофе! На всем экономят! Оказываюсь на полу, кто-то из коллег кричит, рвёт пуговицы на рубашке, бьёт по щекам, звонит в сто двеннадцать. Но меня уже не спасти. Здешний коллектив в ангельском архивариусе больше не нуждается.  Спешу помочь новым людям.  Выше, выше, выше!