Часть 3. Смерть матери

Она очень любила Новый год. А этот ее особенно радовал: снежный, морозный. Это был настоящий праздник.  Утром она проснулась с ощущением довольно неприятным. Стала вспоминать прошлый день, вечер. И, наконец, поняла: сон.

Сон был и вправду отвратительный. Приснился ей гроб матери. Принесли его и поставили в зале около елки. Все дети прыгали, танцевали, веселились. А одна девчушка все хотела заглянуть, что там, в гробу? Может, Баба Яга? И вдруг чьи-то костлявые руки схватили малышку и потянули в гроб. Та закричала, протягивая руки к Деду Морозу, стоявшему под елкой, и тот пошел ей на помощь, но шел он медленно и опоздал. Крышка захлопнулась, спрятав девочку, и все стихло.

А вокруг как-то бешено кружились маски. Вспомнив все это, Тоня встала, проговорила, глядя в окно: « Куда ночь, туда и сон», но ощущение страха не проходило.

- И зачем я согласилась на это директорство? – чертыхнулась она, идя умываться. После смерти приемной матери все оставалось по-прежнему. Ничего Тоня не покупала, не продавала, хоть соседка не раз приходила торговать ковер.
- Нет, тетя Поля, не мной куплено, не мной и продаваться будет. Пусть висит, он есть не просит, – говорила обычно она и поворачивалась спиной к гостье.

Тоня, то есть, Антонина Васильевна Брянцева, закончила местный пединститут, получила специальность преподавателя иностранного языка, но в школе проработала недолго: ее забрали в Дом пионеров. Она знала и любила работу с детьми. Еще будучи школьницей бегала сюда, была и вожатой, и руководителем кружка танцев, учила детей шить мягкие игрушки.

За все бралась с огоньком, с увлечением. Потом уже студенткой института руководила Клубом интернациональной дружбы, так что ее знали и верили, что это будет толковый руководитель. Она была молода, чуть-чуть тщеславна, потому, наверное, и согласилась.

Здание, в котором раньше находился районный отдел образования, бухгалтерия, еще какие-то конторы, теперь было полностью отдано детям. Это был светлый дом с колоннами, из двух этажей. Внизу размещались слева направо комнаты кружков «ИЗО», «Фотолюбитель», гардеробная, справа – небольшой зал, сцена с зеленым бархатным занавесом.

По узкой лесенке можно было подняться наверх, где находился кабинет директора, комнаты кружков бальных танцев, кройки и шитья, драматического, КИДа, а также службы. Девушка боялась сначала, но она любила детей, всю эту работу, так что совсем забыла о страхе. У нее все ладилось, вот уже третий год во всем был порядок. И вдруг этот сон.

Умывшись, она позвонила в школу, попросила пригласить к телефону Любовь Владимировну. А когда та подошла, рассказала ей сон.
- Что-то прескверное, Тоня. А вообще - плюнь ты, честное слово. Я зайду к тебе, потолкуем.

Люба была учителем, преподавала историю в той же школе, где начинала работать Антонина, но кроме этого подруга была лучшим советчиком, старшим другом Брянцевой. И Тоня любила ее преданно и нежно.

Утренник тридцать первого декабря подходил к концу. Были вручены призы за лучшие маскарадные костюмы. Дед Мороз тоже раздал все свои подарки; был объявлен последний танец. Малышей было много, нарядных, шумных, но их почти всех забрали. Только несколько ребят еще бегали среди танцующих. Девчушка лет пяти все стояла около елки и смотрела на Деда Мороза, у которого светились глаза.

-  Вот видишь, стоит елка! – подошел к Тоне Виктор, электрик и жених «по совместительству». - А ты боялась, что завалится. Разве можно было такую красавицу обрубать и вставлять ветки в металлический ствол?
-  Да, но тот надежнее, да и стоит крепче.
-  Эта отстояла два дня, отстоит сегодня вечер, и порядок! Вынесем и все, никакой тебе канители.

Они отошли, потом вовсе вышли, совсем не заметив сверкнувшую под гирляндой искру. Ее, видно, увидела девчушка, стоявшая у елки, и бросилась спасать Деда Мороза. Но вот раздался крик: «Горит!» И сразу все устремились к выходу.

Кто-то задел елку, и она, почти не укрепленная, стала валиться, зажигая горящей верхушкой гирлянды, ватные снежинки, украшающие зал. Дети, большие и маленькие, одевались и выскакивали на улицу. Когда в зале никого не осталось, бледная Тоня бросилась к огнетушителю: он был пуст.

-  Что это? Почему пустой?
А кто-то уже звонил в пожарное депо, Виктор захлопнул дверь в зал, чтоб не было доступа кислорода. И тут Тоня ясно услышала леденящий душу крик. Она рванулась к двери в зал, ее удержали.

-  Что ты, оглашенная? Куда?
-  Там кто-то остался, слышите?

Но кругом было тихо, только доносилось чуть слышное потрескивание горящей елки. Где-то произошло замыкание, погас свет. В дверь колотили. Какая-то молодая женщина, плача, кричала, что нет ее девочки, дочки, может, она у них. Техничка тетя Надя вышла и успокоила: всех детей забрали взрослые, видно, ее девчушку кто-то увел.

Приехали пожарные, стали тушить огонь, который переметнулся уже на шторы, занавес. Время остановилось. Тоне казалось, что прошла целая вечность.

Наконец огонь был погашен, и Тоня вбежала в зал.

Елка, почти сгоревшая, залитая водой, лежала среди зала. Кругом валялись битые игрушки. Вспыхнул свет. Пожарники перевернули еще совсем недавно великолепную хвойную красавицу. Они сами потом не могли объяснить, зачем это сделали…

Под елкой, сжимая обгоревшими ручками обуглившегося Деда Мороза, лежала девочка. Глаза ее были закрыты, ротик малышка приоткрыла, видно задыхаясь от дыма. Все личико, почти не тронутое огнем, выражало нечеловеческую боль и ужас.

- Дышит, она же дышит! – Тоня бросилась к ней, бережно подняла на руки. Кто-то укрыл девочку пуховым платком, а Тоня, не помня себя, побежала в больницу. Детская больница была рядом, надо было только пересечь дорогу. Одна туфля увязла в снегу и соскочила, девушка даже не заметила этого, вбежала в кем-то открытые двери. Сразу заметалась вся дежурная смена больницы, вызвали «Скорую», хотели вытащить из рук девочки ее роковую ношу, но побоялись причинить ей боль. Деда Мороза стали отрезать по кусочкам. Когда девчушка открыла глаза, Тоня закричала: они были залиты кровью.

-  Ма-ма, - произнесла малышка. - Ма-ма, - повторила она почти шепотом.

Веки медленно опустились. Люди, затаив дыхание, ждали «Скорую». В кабинет заведующей вбежала молодая женщина, бросилась на колени, прислонилась губами к ножке дочери и застыла. Вошел врач, окинув взглядом девочку, тихо сказал:

-  Осторожно кладите на носилки.

Потом оттолкнул всех и даже мать, склонившуюся над ребенком, приподнял ее легко, словно она была невесома. Веки девочки опять дрогнули. Тихим, замирающим шепотом она еще раз позвала маму. Та склонилась над ней, прислонилась губами к ее смуглому лобику. Девочка узнала маму, чуть заметная дрожь тронула ее синеющие губы. Это была то ли улыбка, то ли гримаса. Какой-то звук вылетел из ее полуоткрытого ротика.

Она о чем-то просила свою маму, уверенная, что мама снимет боль, ведь мама все может…

И вдруг стало тихо. Все поняли, что случилось, и замерли. А врач, молодой человек лет двадцати пяти, поднял голову. За стеклами очков блеснули залитые слезами глаза: впервые он столкнулся со смертью ребенка. Мать девочки медленно опустилась на пол.

    Брянцева замолчала. В классе было темно. Она не поняла, что остановило ее. Кто-то рядом горько и безутешно плакал. Антонина Васильевна словно стряхнула с себя тень воспоминаний и поняла, что тяжело, беспомощно плачет учительница. Словно извиняясь, Алина Сергеевна встала, включила свет, подошла к шкафу.

-  А потом – процесс. Приговор. Когда я вернулась, сразу поехала на кладбище. Не домой – дома у меня теперь не было - а на кладбище. Я ехала в надежде найти могилу девочки, погибшей из-за моей небрежности. Став матерью, я по-настоящему только теперь осознала то горе, которое пережила тогда мать этой девчушки, да и пережила ли? Долго мы плутали с Валериком меж могил, но все-таки нашли. С маленького памятника на меня смотрело лицо хорошенькой девочки, она была веселой на фотографии, и только глаза ее спрашивали: «Почему, тетя?» Вот я и живу теперь и никуда не могу уйти от этого «почему».

Она помолчала.

- А работать по специальности не могу, так как в душе я всегда буду чувствовать себя тем, что я сейчас. Да и не могу я, виновница в смерти ребенка, стоять в одном ряду с вами, всеми вами.

В классе повисла довольно длинная пауза и, чтобы как-то продолжить разговор, Алина Сергеевна спросила:
- Антонина Васильевна, неужели у вашей приемной матери не осталось ни одной вещицы, которая была у найденной ею среди разбитых, горящих вагонов - девочки?
-  Отчего же? Перед смертью мать все рассказала мне и попросила достать из комода бережно хранимый ею узелок. В нем лежало красное, в белый горошек, платьице и медальон. Вот этот.

Антонина Васильевна сняла с шеи медальон на тонкой серебряной цепочке. Алина Сергеевна взяла в руку сплюснутую вещицу - сердечко - и с удивлением посмотрела на собеседницу.

- Как сохранила? А я его оставляла соседке, тете Поле. Она его не снимала с шеи, пока я не вернулась. Антонина помолчала, вспоминая что-то. Гримаса боли исказила ее лицо. Потом проговорила. – Будучи в местах, не столь отдаленных, я потеряла квартиру и все, что в ней было. Остался только этот смешной медальон…

Но не это удивило учительницу. Точно такой медальон был у ее матери, и она хорошо помнила, что он открывался. Там Наталья Ванифатьевна хранила малюсенькую фотографию Альки с датой ее рождения и инициалами. Брянцева поняла ее мысль.

- Его открыть невозможно. Видно, его так хорошо сплюснуло, что… Даже не знаю, как он сохранился после той бомбежки... Я пыталась его открыть и не один раз. А ломать жалко. Все-таки единственная память о родной матери.
- Позвольте мне хоть на один-два дня оставить его у себя, - попросила Алина Сергеевна, словно чувствуя, что там, в середине, кроется ответ не на один вопрос Брянцевой, ее Валерия, а  теперь еще и Алины.
-   Хорошо. Берите.

Когда они вышли из школы, во многих домах уже не было света, из окон лилось голубое свечение: люди смотрели телевизор.

К вечеру мороз покрепчал. Громко скрипел снег, холодный, резкий, невесть откуда взявшийся ветер остро колол лицо, проникал в рукава пальто, пытался распахнуть его. Темное, в ярких точках звезд небо, словно глубокая опрокинутая чаша, повисло над домами, привязанными к нему белыми струйками дыма. Кругом было удивительно тихо, только скрип снега под ногами да негромкий стон застывших в своей наготе деревьев, растущих у каждого дома, нарушал эту тишину. Они словно заглядывали в окна, скреблись о стены, пытаясь попасть в теплое людское жилье, чтоб отогреть замерзшие свои ветви.

От угла школы отделился кто-то большой и лохматый. В другое время Алина бы вскрикнула, но сейчас она подумала, что это Валерка, и не ошиблась.

- А старше Валерик ребят, потому что болел долго. Ходить-то начал на четвёртом году. Да это и понятно, какие там продукты были... И в школу я отдала его позже, хотелось укрепить немного, хоть для этого приходилось скрываться, - усмехнулась она. – Ребенка надо было в школу, а я не отдавала.
- Добрый вечер, Алина Сергеевна! - следом за Валерием подошел к учительнице Битков.
-  Костя? Вот хорошо, ты мне очень нужен, дружок.
-  До свиданья, Алина Сергеевна. Извините, если что не так, - Брянцева на минуту остановилась.
-   До свидания. И спасибо вам, Антонина Васильевна, за доверие спасибо.

Брянцевы пошли в сторону конторы, там был их дом. А Алина Сергеевна пригласила Костю к себе домой.

-  Понимаешь, надо одну вещь открыть.
- Что вы, ключ, что ли, забыли? – улыбнулся юноша. Он взял сумку с тетрадями у Алины Сергеевны и пошел впереди, освещая фонариком засыпанную к вечеру дорогу.
-   Нет, Костя, надо будет открыть одну вещицу, не повредив ее, ибо это – память.
-   Опять у Веры Спиридоновны взяли?
-   Нет, но как хорошо, что ты вспомнил о ней, завтра надо будет собрать ребят.
-   Это в воскресенье?
-  Да, и я понимаю, что у вас могут быть свои дела, но хоть кружковцев, Костя, ты можешь собрать, из нашего класса?
-   О чем речь. А куда?
-   Конечно, ко мне, часов на пять, а?
-   Добро.

Они вошли в квартиру. Быстро раздевшись, Алина потрогала батарею. Она была чуть теплой. Печка затухала. Пришлось расшевелить тлеющие угли кочергой, потом, сунув поленья на вспыхнувший огонь, Алина закрыла дверцу. Костя топтался у двери.

-   Костя, ты что? Раздевайся.
А сама подошла к телефону.
-  Мария Андреевна, добрый вечер! Да, это я. Это ничего, если Костю задержу? Есть работа, мне самой не справиться. Можно? Ну, спасибо. Доброй ночи. Вот теперь порядок, - сказала, обращаясь к юноше, а сама опять вернулась к печке.

 Дрова  горели, громко потрескивая. Осторожно, чтобы не погасить огонь, Алина лопаткой насыпала уголь. Он затрещал, потом вспыхнул, озарив ее лицо оранжево - красным светом.
- Хорошо горит, - одобрительно сказал Костя.

Костя Битков был у Алины Сергеевны не один раз. Они с ребятами собирались «на чай» днем, вечером, когда хотелось поговорить по душам или было неотложное дело. Таких дел было много, поэтому, захватив девчонок, мальчишки являлись к Алине Сергеевне даже тогда, когда она не ждала их. Если у нее были дела по хозяйству, они распределялись, кто – за чем, и вскоре чайник шумел, звенела посуда, и Алина, как они ее меж собой называли, несла наскоро испеченное печенье.

- Так вот, дружок, есть у меня один медальон, который надо открыть, но не испортив. Он сплющен, поэтому не открывается. В нем, как мне кажется, таится ответ на многие вопросы.
- Чьи? Ваши? Или еще «чья–то судьба задела вас своим крылом»? - Костя повторил слова физрука, сказанные об Алине Сергеевне в присутствии ее мальчишек.

Когда-то, около года назад, она помогла устроиться на работу в детский садик одной слабенькой выпускнице, у которой был врожденный порок сердца. Ей было нелегко, доводов слушать не хотели. Лидия Ивановна, заведующая отделом кадров, заявила тогда, что это не ее дело – трудоустраивать людей, но Алина Сергеевна не отступила и добилась своего.

- Да, Костя, и очень горькая судьба. И если мы поможем этому человеку, честное слово, нам будет вдвое радостнее жить, чем теперь.

Костя, обжигаясь, допил чай. Долго вертел заурядный медальон, не находя в нем ничего интересного.

-  Да что он вам дался? – А сам уже ощупывал пальцами вещицу, привлекшую внимание его педагога. – Нет, надо ломать, - решительно сказал он.
-  Что ты, что ты! – испугалась Алина. – В понедельник я должна его вернуть.
-  Алина Сергеевна, я его исправлю потом, правда, исправлю. Иначе его не открыть.

Алина колебалась. С одной стороны она испытывала нетерпение, с другой – нерешительность: вдруг внутри медальона ничего нет, а Косте не удастся его починить. И все-таки нетерпение было сильнее. Оно взяло верх. Алина Сергеевна встала, принесла настольную лампу, включила ее.

-  Попробуй сломать аккуратно, чтоб было что чинить.

Костя кивнул. Он теперь сам, заинтригованный не меньше своей учительницы, бережно раскрывал медальон ножом. Не получалось. «Может, он сплавился?» - подумал и спросил:
-  Он что, довоенный еще?
Алина кивнула, следя за пальцами Кости.
-  Надо ножницы, и маникюрные, и большие.

И теперь он с трудом, но все же поддел крышечку, вставив острый кончик маникюрных ножниц в едва заметную трещинку. Алина замерла. Она смотрела на медальон так, словно ожидала какого-то чуда. Звякнув, крышка упала на пол. Алина Сергеевна стала искать ее, а Костя потребовал пинцет.

-   Подожди. Надо найти крышечку.

Костя тоже наклонился и, наконец, нащупав крышку рукой, встал.
Учительница принесла пинцет, а мальчик бережно поддел фотографию.

-  Цела! – удивленно произнес он. – Вот это да!

На них глянули веселые глазки девочки лет трех-четырех. На обратной стороне было написано три буквы. Две последние «А. А.», а вот первая то ли «К», то ли «Х». И дата – 1941 год.

-  Спасибо, - задумчиво сказала учительница. - Спасибо, Костя.

И тот понял. Он заторопился, обулся, взял шапку.

-  До свидания, Алина Сергеевна. Не выходите, дверь я захлопну.

Алина кивнула. Какая-то мысль вертелась в ее голове, но не могла оформиться в фразу и потому казалась неуловимой.

А Костя еще долго стоял на пороге, прижавшись лицом к двери, за которой ходила, сидела, жила она, Алина.

-  Как она сказала, звали того старичка? – вспоминала Алина Сергеевна рассказ Брянцевой. - Илья Филиппович, кажется. Да это же мой хозяин! Я прожила у них четыре года… Не забыл же он меня… А вдруг - просто тезка? Как же жена его представилась? Надо выяснить завтра же, и если это “мой” Илья Филиппович, то я сама поеду к нему и узнаю все. Может, эту девочку он вспомнит? Надо попросить Мельникова увеличить фотографию.

Она выключила верхний свет, включила настольную лампу, достала лупу, подаренную ей на День учителя ее ребятами «чтобы лучше искать спрятавшиеся ошибки», стала глядеть на увеличенное теперь лицо девочки.

И тут ей вспомнился рассказ Брянцевой о пожаре. Алине стало жутко. Она опять включила верхний свет, постелила постель.

В голове шумело и ухало, словно в лесу в ненастную погоду. Алина потерла затылок, сжала виски. Не помогло. Тогда она вспомнила про бальзам. Достала эту маленькую красную коробочку, с трудом открыла ее. Запах бальзама наполнил комнату. Взяв немного на пальцы, потерла виски. Легла, но заснуть не могла еще долго. Головная боль постепенно утихала, а она лежала, боясь шевельнуться, чтобы не вспугнуть нахлынувшие воспоминания.

Образ человека, которого она пыталась забыть вот уже несколько лет, опять четко и ясно предстал перед ней. Казалось, протяни сейчас руку – и коснешься его. Алина вспомнила о знакомстве с ним, и память, разбереживая  незаживающую рану, угодливо рисовала ей картины прошлого.

Она, учительница, в свои неполные восемнадцать лет приехала работать в свой совхоз. Начальная школа находилась тогда в одной половине одноэтажного здания, вторую половину которого занял приехавший с семьей новый директор совхоза.

Школа состояла из просторного коридора, служившего и раздевалкой. В углу на деревянной лавке возвышался бачок с водой и кружка. Напротив разместилась учительская - убогое сооружение из фанеры, где стоял самодельный стол, покрытый красной ситцевой скатертью, этажерка с классными журналами и детскими тетрадями. Между столом и этажеркой было прибито маленькими (посылочными) гвоздиками несколько газет, а вверху торчало два больших гвоздя. Это была "раздевалка" для учителей. Их, кроме Альки, было еще трое. У стола – высокий табурет, точно такие были в классных комнатах, которых было  две.  Занятия велись в две смены.

Класс, в котором работала Алина, представлял собой длинную узкую комнату. Два ряда парт с откидными крышками тянулись вдоль стен, образуя узкий проход. У окна стоял стол, покрытый точно такой же скатертью, что и в учительской. За столом у окна – доска на высоких ножках. Это было удобно: в пасмурный день учитель передвигал доску ближе к окну, чтоб написанное на доске было видно всем детям. На стене против входной двери висел портрет В. И. Ленина в зеленой раме.

С приходом Алины Сергеевны в классной комнате стало уютнее. У нее был первый класс, двадцать восемь человечков, любопытных, умных, талантливых. Родительский комитет, избранный на первом собрании, решил купить шторы. И скоро в классе висели красивые светло – зеленые шторы, подобранные в тон панелям.

В первые годы работы Алины Сергеевны было принято делать стенды, рассказывающие о жизни великих людей, о счастливом детстве советских детей в фотографиях и открытках. И в классе Алины появились такие: «Счастливое детство», «Знай и умей», «Будь вежлив». Стенды делала она сама, но принимали участие и ее дети: они собирали материал.

С особым удовольствием работали ее малыши над стендом «Знай и умей», так как он  посвящался рабочей профессии пап и мам учеников. Дети приносили фотографии родителей, снятых на рабочем месте. К этим снимкам Алина подбирала материал из районной газеты, опрашивала бригадиров, товарищей по работе родителей.

Однажды в школе работала комиссия РайОНО, и инспекторов поразило то, что первоклассники так много знают о работе своих отцов и матерей.  Каждый ребенок мог рассказать о работе своих близких интересно и увлекательно.

Как-то к Алине пришла Маша, ее подруга. Мария Александровна Каменева работала учителем музыки в восьмилетней школе. Была она веселая, смешливая, лихо играла на баяне, звонко пела:
- Аля, что я тебе сообщу! – хитро прищурила глаза Маша. – К нам прислали нового физика. Ничего парень!  И главное - не женат, - прицокнула языком.

Алька заинтересовалась, но увидеть нового учителя ей все не удавалось.

Знакомство состоялось только на январских секционных занятиях. Собственно, Алина Сергеевна уже и забыла о физике. Она увлеклась работой внештатного корреспондента районной газеты, часто писала статьи, очерки о людях труда. Статьи печатали, и девушка стала подумывать о работе журналиста.

Стоя в фойе Дома культуры, где собрались учителя всего района, она разговаривала с Бекетовым, ответственным секретарем газеты. Все в нем интересовало Альку, более того, ей самой иногда казалось, что она чуть-чуть влюблена в него.

Был он высокий, широкоплечий, с копной черных густых волос, в которых кое-где поблескивала седина. Больше всего нравилось девушке в нем то, что Бекетов носил  очки. Она с детства симпатизировала «очкарикам» и давно уже решила для себя, что выйдет замуж только за того, кто носит очки.

-  Алина Сергеевна, можно вас на минутку? - Алина сердито повернулась на голос. Рядом стояла Маша. Она быстро взяла ее под руку и, улыбаясь самой очаровательной улыбкой, несколько ехидненько бросила Бекетову. - Извините.
- Где ты все ходишь? И что общего у тебя с этим стариком? Пойдем, я познакомлю тебя с Алексом.

Алекс – он же учитель физики – стоял у книжного ларька, листая томик В. Федорова. Был он не очень высокий. Стройный, подтянутый. Чувствовалось, что парень занимается или совсем недавно занимался спортом.

- Ну, каков? – спросила Маша, молча наблюдавшая за девушкой, которая с любопытством разглядывала Алекса.
-  Поживем, увидим!
Молодой человек, наконец, расплатился, взял стопку книг и подошел к ним.
-  Здравствуйте, девочки!
-  Привет! – кивнула Машка (Алька тоже кивнула, но промолчала) – Познакомьтесь.
-  Александр Михайлович Озеров, - склонив голову набок, отрекомендовался физик и хотел добавить «Можно просто Алекс», но сказал иначе. – Можно Саша.
-  Алина, - протянула руку Алька и добавила, - Сергеевна.
Саша протянул ей левую руку – правой он держал сверток и только что купленные книги,  сказал, улыбаясь:
-  Для друзей.
А Машка произнесла, словно обрекая:
- Все у них началось с необычного знакомства, - и сбежала.

В лице его не было ничего необычного, и Алька пожала плечами: чего это Машка так расхваливала его?

Она повернулась, поискала глазами Бекетова, но того в фойе уже не было.

Прибежала Машка. Александр Михайлович, видно, понял, что не произвел желаемого впечатления, но не огорчился. Он стал рассказывать светские анекдоты, Машка громко смеялась, Алина улыбалась. Подруга опять исчезла, оставив их вдвоем. И, странно, Аля не чувствовала, что минуту назад она совсем не знала этого человека. «Да, знакомство необычное», - подумала, вспомнив руку Озерова.

А вечером он пришел к ней домой, поздоровался, словно давно всех знал, стал говорить с Натальей Ванифатьевной, бывшей учительницей. Она уже несколько лет была на пенсии по инвалидности.

Саша рассказывал о школьных новостях, ведь мать Алины долго работала в школе и знала всех учителей восьмилетки. Они с Сашей над чем-то смеялись, потом он «ойкнул», вытащил из карманов пальто три апельсина и два крупных красных яблока, положил их на колени учительнице и сказал:
-  Это вам.

Мать смутилась, но, мягко кивнув, поблагодарила молодого человека и стала торопить дочку с чаем.

Пришел отец, Сергей Максимович, гривастый мужчина лет сорока восьми. Волосы, густые брови были совсем седыми, а глаза светились молодо и весело.

-   Александр, знакомый вашей дочери, - представился Саша.
- Ну, ну, здравствуйте! Аля, давай-ка чай, а то у меня лекция скоро, - обратился к дочери.

Александр поймал взгляд Альки, брошенный на отца. В нем было и презрение, и негодование, но она промолчала, потом сдержанно ответила отцу:
-  Сейчас, папа!
Чай был выпит, отец ушел, а Саша делился планами с Натальей Ванифатьевной.
-  Нет, я в деревне жить не буду. Что тут делать? Куда девать себя после работы?
- Но вы же приехали сюда работать, - спокойно и несколько обиженно ответила мать девушки, прожившая всю свою жизнь в деревне и никогда не скучавшая в ней.

Она всегда была в деле, среди людей. С ней постоянно находились друзья. Даже чужие шли  за советом и уходили, всегда успокоенные.

- Я не сам приехал, распределили, отработаю положенное и уеду, а если в армию заберут, то и еще раньше. Заберу вот Альку от вас, отдадите?

В глазах матери мелькнул испуг: уж больно скор он, хорошо ли это?

-   Что вы, Алечке нельзя уезжать, на кого она меня оставит?
-   А мы и вас заберем. У меня нет родителей, - соврал Саша. - Вот  мне матерью и будете. И потом, в городе разве такие больницы? Мы вас там быстро на ноги поставим, верьте мне.

Наталья Ванифатьевна впервые попала в больницу после рождения дочери и потом уже каждое лето лечилась в областной клинике...

Давно это было. А теперь у нее первая группа инвалидности. Она привыкла к этому, как привыкают к портрету на стене. Привыкла и к тому, что муж три раза в неделю ходит в клуб читать лекции. И она знала, что это за «лекции», ведь жену трудно, даже невозможно было обмануть.

О его измене Наталья Ванифатьевна узнала  не сразу,  но, когда он, возвращаясь домой, стал  виновато прятать глаза и бормотать что-то невнятное, неумело придуманное, ей открылась полная картина его измены. Муж стал отказываться от ужина, хоть уходил торопливо, не успев поесть, а на аппетит он никогда не жаловался. И она приняла условия его игры, скрывая, что знает обо всем, поняла и кто эта женщина. Но больше всего теперь боялась, что об этом узнает дочь.

-  А папу – тоже возьмем? – прервала ее раздумья Алька, появляясь из кухни с полотенцем через плечо. – Только не пойму, он-то что будет делать в твоем городе: выводить новый сорт пшеницы, который растет прямо на асфальте?
- Папу? – Саша пристально посмотрел на девушку, и та поняла, что он знает о похождениях отца, ведь в деревне ничего не скроешь. Краска стыда залила ее лицо, она быстро вернулась в кухню, словно забыла что-то. – Да, о Сергее Максимовиче я как-то совсем забыл, - извиняясь, почесал за ухом Саша.

Шли дни. Новый физик стал постоянным гостем в семье Сергеевых. Он ни от кого не скрывал своих чувств, и соседи поговаривали о скорой свадьбе.

Весна наконец-то пришла. На пригорке снег растаял, образовав мутную водицу, которая ручейками стекала в низину. Солнце припекало все сильнее. Верхушки деревьев стали чуть заметно светлеть. «Скоро лопнут почки», - глядя в окно, думала Наталья Ванифатьевна. Она видела, как шустрые воробьи, радуясь, что зима все-таки закончилась, плескались в луже под окном.

 И Алиной матери очень захотелось выйти хоть в коридор, подышать свежим, согретым солнцем воздухом. Она решила: попробую! Надо было одеться, а добраться до вешалки трудно.

Способ передвижения у больной учительницы был особый: она сидела на низком креслообразном стуле, свободной рукой брала такой же, ставила его рядом, потом с великим трудом переносила на него свое когда-то легкое, а сейчас заметно потяжелевшее тело. Потом поднимала стул, на котором только что сидела, переставляла вперед и так - пока не подходила к нужному месту.

Сейчас она двигалась так же, но ей не терпелось поскорее добраться до двери, открыть ее…

С большим трудом оделась, села на стул отдыхать. Нижние пуговицы она не застегнула, может, случайно? Под вешалкой стоял сундук, в котором Наталья Ванифатьевна хранила свои старые, но памятные вещи. Алька несколько раз предлагала выставить его хоть в коридор, но мать обижалась на нее, и сундук оставался.

В этот день она пожалела, что раньше не послушалась дочь, потому что сейчас он ей мешал. Открыв дверь в коридор, мать Альки, как всегда, подняла правой рукой стул, поставила его так, что две ножки были в коридоре, а две - в комнате. Потом  медленно стала переносить на него свое тяжелое тело и тут зацепилась полой пальто за угол сундука. Она потянула полу к себе, потом резко дернула ее. Стул закачался, а так как она сидела на самом его краешке, он упал, увлекая за собой и хозяйку.

Падая, мать ударилась виском об угол сундука. «Не дошла…», - мелькнула мысль в ее гаснущем сознании.

В доме было тихо, только потрескивал в печке горящий уголь, тикали стенные часы в зале. С минуты на минуту должна была прийти дочь…

     День двадцать пятого марта всегда был самым радостным Алькиным днем. Это был день рождения ее мамы. Думала ли когда-нибудь эта девочка, что он станет самым черным днем в ее жизни?

В этот день совхоз хоронил свою учительницу, которая родилась, выросла, получила диплом учителя и вернулась работать сюда же.

 Жила она довольно далеко от кладбища, но гроб с телом не поставили на машину, его несли ученики Натальи Ванифатьевны Сергеевой, которая все отдала им, детям. Сколько выпусков сделала она за тридцать лет работы с детьми!

У школы процессия остановилась. Тут по обеим сторонам дороги стояли дети. Они держали в руках цветы. Опять заиграла музыка, мальчики и девочки, дети ее бывших учеников,  осторожно клали  цветы в открытый гроб с телом покойной.

Алька не плакала. Она ловила на себе взгляды односельчан. В них было и недоумение, и тяжелое осуждение.
-     Ни слезинки не уронила, - шептались одни. – Ишь, какая!
-    Так-то нужны им матери, - говорили другие.

Она слышала их шепот, но он не волновал девушку: она слушала - не слыша; смотрела - не видя.

Кода все ушли с кладбища, девушка осталась на могиле одна. Она подняла глаза и встретилась с глазами матери. Та смотрела на нее с фотографии и, казалось, успокаивала: «Не плачь, доченька, все обойдется». Медленно опустившись на корточки, Алина стала бережно гладить руками свежий холмик.

С уходом матери ушел уют, тепло, мир из их дома. Сидя на коленях перед могилой матери, Алина припала лицом к земле, словно хотела сквозь нее увидеть мать, и закричала...

От синей оградки отделился человек. Он подошел к девушке, положил руку на ее непокрытую голову. На него взглянули полные горя глаза. И тогда голосом Саши, ее Саши, человек сказал:
-  Встань, Алечка, ей же тяжело! Понимаешь?
И она поняла. Она встала, пригладила рукой холмик и зарыдала громко, обращаясь к нему.
- Ты понимаешь, Саша, у меня больше нет мамы...

Он не успокаивал, он молчал, гладя ее по голове, и медленно уводил с кладбища.

Саша не повел ее домой, он знал, что там ей будет одиноко, пусто. Он вел ее к Маше, которая жила в соседней деревне.

- Ой, Алечка, да ты же замёрзла совсем, - подошла мать подруги, Христина Тихоновна.

Алина уткнулась в мягкое плечо тёти Христи и плакала теперь горько, беспомощно, то вытирая глаза мягким, связанным мамой шарфом, то прижимая его к лицу и громко рыдая. Женщина не успокаивала её, она просто обнимала осиротевшую, ставшую сразу одинокой и беззащитной подругу дочери.

После обеда, разморенная теплотой, выпитой водкой, слом­ленная горем и бессонными ночами, Алька заснула.

Прошёл год. Был в армии Саша. Писал ей часто, но она написала ему один раз, получив последнее письмо где-то в сентябре или в октябре. Больше писем не было, и тогда, девочкой, и сейчас Алина любила его, но она не умела прощать. И её категоричность решила всё. У неё был трудный характер, она это знала. Ей самой было нелегко, но она не могла простить даже отца, ушедшего к той женщине. Любила, жалела, понимала его теперь больше, чем когда-либо, а простить не могла…