Баллада о черёмухе

Был рядовой весенний день. И хотя на улице стоял май, погода выдалась не по майски холодная и дождливая. Серые низкие тучи разорванными клочьями метались по блёклому, придавившему землю небосводу в порывах почти осеннего, злого ветра.
И всё же природа пробуждалась. Огромные тополя, кусты сирени и молодые саженцы яблонь выпускали первые, празднично зелёные листочки. Под порывами ветра они дрожали, словно протестуя против превратности климата, и самим своим существованием утверждали весну, май, а значит — непременное в будущем тепло, синее небо и ласковость солнца.
Распускающиеся листья деревьев казались ещё более зелёными и нежными на фоне серых бетонных плит, возвышавшихся уступами до четвёртого этажа будущего высотного дома. Дом был длинный, шестиподъездный, во весь квартал. Его возводили на участке, ранее застроенном частными домами. Здание пересекало сразу три улицы, отгородившись от них светло жёлтым забором, кое где с выбитыми досками.
Вдоль дома, словно гигантский жираф, выкрашенный в жёлтый цвет, работал башенный кран. Он раскачивал в воздухе серые панели со встроенными окнами и дверьми. По обе стороны от крана лежали балки, перекрытия, панели и другие строительные материалы, необходимые для возведения любого дома.
Но строительная площадка оказалась не совсем обычной. Это был сад — фруктовый сад со всем положенным набором деревьев: тут росли яблони и вишни, кустарники крыжовника, обширные островки малины и черёмуха.
В глубине сада стоял неказистый жёлтый экскаватор: с проржавевшим ковшом и остро отполированными зубьями, с тяжёлой, напоминающей якорную, цепью, с выпачканными в грязи гусеницами и обшарпанной кабиной. Впереди экскаватора была вырыта неглубокая — примерно около двух метров — яма. Справа от него высилась песчано жёлтая гора выбранного грунта.
А чуть дальше, корнями вверх, с размозжённым стволом, лежало большое, сильное дерево черёмухи. Оно цвело: почти полностью распустившиеся цветы и лепестки создавали глубокий контраст с окружающим пасмурным серым днём, пауком экскаватором, выбранным жёлтым грунтом и только начинающими зеленеть деревьями. Крупные белые лепестки, словно снежный сугроб, были брошены на чёрную скользкую землю.
Черёмуха была обречена. Она умирала, и это неистовое цветение походило на лебединую песню. Вокруг дерева стоял неимоверно сладкий запах цветущих лепестков, смешавшийся с запахом дождя. Он создавал неповторимое ощущение праздничности и весны.
Люди, бежавшие мимо под зонтиками по своим делам, замедляли шаг, проходя мимо места, где умирала черёмуха. Они делали вдох — второй, третий, — удивлённо оглядывались вокруг, не видя за забором лежащего черёмухового дерева. Коротко пожимали плечами и уходили каждый по своим делам.
Той же дорогой торопился после работы домой Сергей. Он шёл, зябко подняв плечи, кутаясь в тонкую коричневую болоньевую куртку и придерживая левой рукой тесёмки срываемого порывами ветра капюшона. Холодные капли дождя стучали по капюшону, обращаясь во множество тонких струек, и стекали на колени, обтянутые линялыми, ставшими томно синими, в разводах, потёртыми джинсами.
Ловко лавируя между образовавшимися на асфальте лужицами, Сергей продвигался вперёд. Он думал о том, как войдёт в дом, как с улыбкой, бормоча что-то невнятное, встретит его старенькая бабушка, как обрадованная сестрёнка подаст кожаные (без задников) тапочки. Он разденется, наденет их и пройдёт в свою комнату к книгам. Среди них будет толстый учебник по начертательной геометрии — зачёт по нему предстояло сдавать завтра.
Сергей работал слесарем сборщиком на механическом заводе и заочно учился в политехническом институте на факультете промышленного и гражданского строительства. Собственно, учиться он только начал — всё было впереди. Но уже сейчас он ясно представлял себя в роли строителя, инженера строителя, каким был его отец. Тот погиб в Великую Отечественную войну, будучи командиром подразделения войск, обеспечивавших наведение понтонного моста через безымянную реку около небольшой деревушки в Польше.
Поэтому Сергей почти всегда интересовался вновь строившимися объектами: будь то дома, промышленные комплексы, детские ясли или другие сооружения. Его интерес выходил за рамки простого любопытства — через три года ему предстояло стать профессиональным строителем, инженером, упорным трудом и умением которого воплощается в жизнь современная архитектурная мысль.
Он уже подумывал о том, чтобы перейти на работу в строительную организацию (на первое время) хотя бы подсобным рабочим — чтобы быть ближе к строительству, ближе к своей будущей профессии.
Вот и сейчас он бросил взгляд влево и увидел сквозь косо льющий дождь контуры возводимого девятиэтажного типового дома.
«Шестиподъездный, — отметил он про себя. — И планировка хорошая».
Подобный дом строился на противоположном конце города, где жил его брат. Продолжая прыгать через лужи, Сергей прошёл мимо строящегося дома, проводив его угол краешком глаза, и вдруг замер на месте. Нога с ходу ступила в неглубокую лужицу.
Ошарашивающий, сшибающий с ног запах цветущей черёмухи остановил его. Будучи высокого роста, он привстал на цыпочки и заглянул через край забора, которым была обнесена строительная площадка. Но ничего, кроме серых крон деревьев с едва начинающими зеленеть листочками, взвившегося вверх и словно на лету застывшего экскаваторного ковша и горы жёлтого выбранного грунта, он не увидел.
Однако запах был настолько необычный, настолько концентрированный и влекущий, что заставил его сделать три больших шага через лужи по направлению к забору, в котором зияла дыра от выломанной доски. Сергей просунул в неё голову — запах ударил с ещё большей силой. Переступив через смолистую, истыканную гвоздями лагу, он очутился по ту сторону забора.
То, что он увидел, потрясло его. Будучи человеком восприимчивым и чувственным, в свои 23 года Сергей имел твёрдые жизненные убеждения, любил красивое, был гуманен. И вдруг — вандализм! Вандализм в XX веке, совершённый руками людей будущей его профессии.
Щемящее грустное чувство сдавило ему грудь. Он подошёл к черёмухе, сделав три или четыре неуверенных, шатающихся шага. Дотронулся рукой до кривого, шершавого на ощупь сучка, усыпанного цветами. Сучок вздрогнул — наземь полетели белые снежинки лепестков. Очередной порыв ветра подхватил их, окружил, как взаправдашний снег, и неумолимо бросил в грязь.
На щёку Сергея, мокрую от брызг непрекращающегося дождя, прилип лепесток; другой трепетно забился на краешке коротко стриженых усов. Сергей слизнул его языком и придавил зубами, почувствовав сладковато горький привкус во рту.
Он стоял над черёмухой ошеломлённый и восторженный. Нежные переливы запаха, окружившие его со всех сторон, лишь подчёркивали всю трагичность увиденной картины. Корни дерева кое где продолжали упорно цепляться за землю, однако обречённость черёмухи была очевидна.
В душе возникло и ширилось ярое чувство протеста. Он кинул ненавидящий взгляд на одиноко стоящий экскаватор, на начинающую наполняться водой яму. Мысленно прочертил прямую траншеи, которую, видимо, должен был выкопать экскаватор, и отметил про себя, что черёмуха могла бы остаться живой, если бы экскаватор не совершил свой предательский разворот именно на том месте, где она росла.
«Зачем? Кому это было надо? — спрашивал он себя. — Что это — неумение работать, недостаточный профессионализм, бездушное, чёрствое отношение ко всему окружающему? Траншея могла бы пройти чуть левее! Во имя чего приносятся такие жертвы?»
В его сознании возникла картина, диаметрально противоположная той, которую он сейчас видел. Они с младшей сестрёнкой сажали напротив своего дома саженцы вишни, принесённые откуда то бабушкой. Тоненькие, с похожими на волоски корешками, их бережно опускали в заранее выкопанные лунки, присыпали землёй, нежно утрамбовывая её руками, а потом поливали.
А сколько было радости у сестрёнки — да и у него самого! — когда весной саженцы малютки показали первые листочки — признак того, что они прижились. Не зря постарались, — улыбалась бабушка.
— Глядишь, скоро и вишнёвое варенье варить будем.
И они все трое добросовестно продолжали ухаживать за своими питомцами. В память лезла мысль, высказанная каким то восточным мудрецом: каждый человек за свою жизнь должен посадить и вырастить дерево, сына и сделать ещё что то, — чего он никак не мог вспомнить.
«Посадить и вырастить дерево! Посадить и вырастить дерево!» — снова и снова повторял он про себя.
А под нотами шелестела молодыми листками, раскачивая ветвями руками, умирала черёмуха — как символ чьей то жизни.
Сергей постоял молча несколько минут, потом решительным движением руки сбросил с головы капюшон, как бы отдавая последнюю дань погибшему. И громко, наперекор злым порывам ветра и льющему дождю, воскликнул:
— Я напишу о тебе, черёмуха!
Волосы его стали мокрыми; по щекам, со лба и висков побежали холодные струйки воды. Сергей ещё раз окинул взглядом черёмуху, яму, экскаватор, дом, дождь. Быстро накинул на голову капюшон, наклонился, сломал красивую благоухающую ветку, нежно прижал её к себе и тем же путём — через дыру — вышел на улицу, на тротуар, к бегущим людям, омытым дождём машинам, и направился домой.
Всю дорогу до дома он думал о только что увиденном.
Дождик постепенно затих. Ветер ослаб. Только с неба продолжали сыпаться мизерные капельки дождевой воды, как бы распыляемые из огромного пульверизатора. Улицы оживали. Народу становилось всё больше и больше.
Весёлой стайкой пробежали галдящие и спорящие о чём то на ходу ребята. Появились мамы с детьми на руках — очевидно, они пережидали непогоду под козырьками подъездов стоящего неподалёку дома. Под старомодными чёрными зонтиками с деревянными ручками встречались старушки, вышедшие погулять и подышать свежим воздухом после дождя.
«Совсем как моя бабушка», — подумал Сергей, пройдя мимо одной из них. Старушка, не скрывая восторга, смотрела на черёмуховую ветку в руках Сергея.
«Чему она радуется? Если бы она видела то, что сейчас видел я», — думал Сергей, оставив восторженную старушку далеко позади.
Он продолжал идти так же быстро, хотя все вокруг двигались неторопливой походкой. Сразу как то потеплело: тучи рассеялись, и, хотя небосвод оставался серым, заметно просветлело.
— Молодой человек! — донёсся до Сергея низкий мужской голос.
Сергей не сразу понял, что это к нему. Лишь сделав два три шага по инерции вперёд, он остановился, повернулся и увидел стоящего мужчину лет около пятидесяти — под японским зонтом, в тёмном плаще и чёрных роговых очках.
— Вы ко мне? — неуверенно спросил Сергей.
— Да да, именно к вам! Где это вы взяли такую красотищу? Там… там… Вы знаете, там целое дерево… — запинаясь, заговорил Сергей. Ему вдруг захотелось рассказать случайному прохожему о той тяжести, которую нёс в своём сердце.
— Сколько бы деревьев там ни росло, обламывать их нехорошо. Они принадлежат не только вам. Учтите и в будущем не повторяйте этого, — сказал мужчина тоном, не терпящим возражений.
— Хорошо, извините, пожалуйста, — тихо произнёс Сергей. — Но там у дома черёмуха, она вся цветёт…
— Как бы она ни цвела, обламывать её нельзя. Я вам это уже сказал! До свидания.
Отвернувшись от Сергея, мужчина неторопливо зашагал в противоположную сторону.
Сергей смотрел ему вслед и думал: «Какой он хороший, добрый. Отчитал меня за ветку, а там… целое дерево. Я должен ему всё рассказать!»
У Сергея появилось желание догнать этого симпатичного, внешне строгого мужчину.
«Нет, — отметил он про себя. — Каждому не объяснишь!»
Взгляды проходивших мимо прохожих казались ему осуждающими.
«Я должен написать об этом», — вдруг вернулся он к мысли, высказанной у черёмухи. — «Должен», — и утвердительно кивнул головой.
Потом, распахнув болоньевую курточку, нежно прикрыл черёмуховую ветку полой и заторопился домой — расстояние до которого оставалось совсем небольшое, каких нибудь два три квартала.
Пройдя мимо аптеки, занимавшей первый этаж пятиэтажного дома, и невского сада, отступившего от тротуара вглубь квартала и отгородившегося от стального мира зелёным штакетниковым забором с ажурной резной плиткой, Сергей резко свернул налево и через сквер (так было ближе) подошёл к своему дому.
Как и большинство зданий в этом районе, дом Сергея был пятиэтажным, из серого силикатного кирпича, четырёхподъездным; фасадом он был обращён в тихий, редко посещаемый машинами переулок.
Дворик их дома был чистый, аккуратный, ухоженный.
Сергей направился ко второму подъезду, тронул было ручку двери, но вдруг раздумал и почти бегом направился за угол — к фасаду дома. Там, на небольшом участке земли, примыкавшем к дому, жильцы первого этажа — каждый из своего окна — насадили: кто саженцы лип, кто яблонь и вишен, кто просто разбил красивую цветочную клумбу. Получился один маленький сад, оберегаемый с одинаковым усердием жильцами всего дома.
Сергей сразу отыскал взглядом «свой» участок, «свои» вишни и, убедившись в их целостности, подумал: «Когда же они станут такими же большими и сильными, как та черёмуха, веточку которой я держу у себя под курткой?»
Вернувшись к своему подъезду, он открыл дверь, вбежал на пять ступеней вверх и нажал кнопку звонка квартиры, расположенной прямо напротив подъездной двери. Это была их квартира — квартира их маленькой дружной семьи.
Собственно, не такой уж и маленькой: помимо сестрёнки и бабушки, оставшейся за хозяйку в доме, была ещё мама, которая сейчас находилась в кардиологическом санатории и поправляла своё здоровье, заметно сдавшее за последнее время.
Сергей услышал шаркающие шаги в прихожей, звук открываемого, закрытого на два оборота замка. Наконец дверь отворилась, и он увидел улыбающееся, сморщенное от старости лицо своей милой бабушки.
— Серёжа, Серёженька! Такой дождь, ты весь промок без зонта! — скороговоркой заговорила бабушка, глотая окончания. — Светочка ушла к подружке. Твои тапочки!
Едва успевал понимать Сергей.
— Бабуля, не беспокойся, тапки я найду сам. А ты вот подержи пока, — и, распахнув куртку, Сергей протянул в руки охнувшей бабушки казавшуюся теперь ещё более красивой ветку черёмухи.
— Какая красивая! Не залез ли ты к кому-нибудь в сад?
— Серёженька, это ты мне, бабушке? — Она наклонилась над веткой и всё вдыхала, вдыхала черёмуховый аромат.
— Бабушка, подари её мне, если Сергей принёс её для тебя! Я поставлю её к себе в комнату. На ней много нераспустившихся цветов, я буду за ней ухаживать, и тогда она зацветёт в полную силу. Серёж, а может, это как раз мне?
Сергей сосредоточенно помолчал, потом вдруг обратился к Светлане и бабушке:
— Сядьте, пожалуйста, и послушайте меня!
Собственно, бабушка уже сидела на том же краешке диван кровати; сказанное скорее относилось к одной Светлане. Она недоумённо посмотрела на Сергея, но всё же села рядом с бабушкой.
И Сергей начал свой рассказ. Рассказывал он неторопливо, обстоятельно, со всеми подробностями — как будто его могли сейчас слушать и тот мужчина, сделавший ему замечание, и те люди, которые осуждающе смотрели на него, когда он нёс черёмуховую ветку. Рассказ был взволнованный, от сердца.
Бабушка и сестрёнка слушали его затаив дыхание.
— Вот одну ветку я и сломал на память. Ты меня извини, Светлана, и ты, бабушка, тоже…
— Но эту ветку я сломал для себя? — помолчав секунду, добавил он. — Я хочу записать о том, что увидел. Эта черёмуха у меня в сердце. Я не могу расстаться даже с её малейшей частью — этой веткой. Она мне дорога так же, как и вы. А ты, Светлана, можешь ухаживать за ней. Только стоять она будет в моей комнате до тех пор, пока не завянет… не умрёт. По ней я буду ориентироваться о здоровье целого дерева, которое погибнет гораздо раньше, чем эта ветка.
Сказав это, Сергей встал, взял в руки ветку и, придя в свою комнату, отодвинул с края стола наложенные книги в сторону. Аккуратно поставил черёмуху.
На улице смеркалось. В комнате становилось темно, и Сергей, задёрнув шторы, включил свет. Потом подошёл к столу, поправил стул перед ним, отыскал в стопе книг нужную, уселся на стул и решительно открыл первую страницу.
В дверь тихо постучали.
— А? — отозвался Сергей.
— Серёжа, это я, — произнесла Светлана, входя в комнату Сергея. — Извини, что мешаю тебе готовиться, но бабушка сказала, что в воду нужно бросить кусочек сахара, чтобы ветка прожила дольше.
Она обошла стол с левой стороны, чуть приподняла ветку из воды и бросила в бутылку кусочек сахара. Сахар белым камнем мелькнул на всю длину бутылки и неуклюже, торцевой стороной, замер на её дне. Из него тотчас же вверх полетело множество пузырьков воздуха, которые, шипя, лопались на поверхности воды. Вдруг кусочек сахара качнулся и рассыпался, образовав маленькую горку бесформенного сыпучего песка.
Сергей и Светлана внимательно наблюдали за куском сахара до последней секунды. Потом Сергей вздохнул, отвернулся от черёмухи и погрузился в чтение книги.
— Серёж, а Серёж, ты ведь тоже будешь строителем? — услышал он вкрадчивый голос сестрёнки.
Сергей вздрогнул — настолько необычным прозвучал для него почти шёпотом произнесённый вопрос.
— Да, я буду строителем, но я никогда, слышишь, никогда не смогу совершить такого.
— Серёж, а если будет надо? Но ты же сам говорил, что там проходила траншея. Значит, туда будут закладывать трубы или делать ещё что нибудь нужное для строящегося дома. Что ты будешь делать тогда?
— Тогда я возьму лопату и буду выкапывать дерево, чтобы посадить его на другом месте.
— А если дерево будет такое же большое и сильное, как то, о котором ты рассказывал сегодня? Тогда как?
— Тогда я буду копать день, два, месяц — сколько будет нужно — и всё равно пересажу его.
— Хороший ты у нас, Серёжа, добрый. Строителями должны быть только добрые люди — с таким же сердцем, как у тебя. А там… у черёмухи… там работал какой нибудь хулиган или пьяница — одним словом, не строитель, а прикрывающийся этим словом мерзкий человек.
— Ой, Серёжа, уже десять часов, мне завтра вставать рано.
— А уроки то хоть выучила? — спросил Сергей, ласково глядя на сестру.
— Выучила давно, ещё до твоего прихода. А на завтрашний экзамен — ни пуха ни пера тебе!
— Спасибо, — улыбнулся Сергей. — Только я к экзамену готов и поэтому отвечать тебе «к чёрту» не буду.
Светлана чмокнула Сергея в щёку и вышла за дверь.
Сергей вновь придвинулся к столу, сел поудобнее и устремил взгляд в раскрытую книгу. Завтра утром у их группы должен состояться зачёт по начертательной геометрии.
Сергей учился хорошо, добросовестно. У него был очень подробный конспект, в котором содержались ответы на все вопросы — примерный перечень которых на последней консультации дал преподаватель. Вопросы казались Сергею несложными. Взяв в руки учебник, он сделал это не из необходимости, а из желания как то настроиться, попытаться уйти от тех переживаний, которые продолжали переполнять его душу.
Уж если что и необходимо было перечитать ещё раз, так это конспект. Собственно, если бы не сегодняшнее событие, Сергей, видимо, так и сделал бы: ещё раз просмотрел конспект и со спокойной совестью лёг спать, уверенный в том, что завтра ниже «хорошо» он не получит, а то и отличная оценка украсила бы его и без того очень приличную зачётку.
Так должно было быть, но сейчас в его голове творилось нечто странное — очень далёкое от начертательной геометрии и очень близкое к пережитым событиям. В голове возникали строки одна за другой, выражая всю глубину его переживаний.
На секунду мысли прервались — взгляд Сергея упал на учебник. Несколько мгновений он колебался, потом решительно закрыл учебник и, отодвинув его в сторону, произнёс вслух:
— Я должен написать об этом.
Взяв в руки конспект, который необходимо было прочитать, он пролистал его почти до конца и на чистой в клеточку странице вывел крупно: «СТИХОТВОРЕНИЕ».
Да, именно стихотворение. Ещё с детства Сергей увлекался стихосложением. Он очень любил читать стихи. Эта любовь осталась и до сих пор: наряду с историческими романами, книгами по строительству и учебниками на полке у Сергея стояли стихи Есенина, Блока, Евтушенко и ещё целый ряд малоизвестных авторов, которые почему то запали ему в душу и практически стали его настольными книгами.
Ещё учась в пятом классе, Сергей вёл обстоятельную переписку с «Пионерской правдой», журналом «Юность» и даже «Литературной газетой», рассылая в редакции свои стихи. С нетерпением ожидал ответа. И когда он приходил — примерно с одним и тем же содержанием: «У вас есть чувство ритма и рифмы, и вам необходимо продолжать работу и учиться у поэтов классиков» — с приложением перечня рекомендуемой литературы, Сергей аккуратно подшивал его в отдельную папку и по несколько раз перечитывал, особенно те строки, в которых говорилось о чувстве ритма и рифмы. Папка с этими ответами сохранилась до сих пор.
Но поэзию Сергей забросил, считая это проявлением детства и не более. И никогда к ней не возвращался — до сегодняшнего дня. Когда вдруг почувствовал, что не может не написать. Что это — как предательство. И даже мысленно сравнил это с тонущим человеком, которому необходимо подать руку помощи. Рукой в данном случае он определил стихотворение, которое непременно должно быть, а утопающим — дерево, которое, к сожалению, нельзя было спасти уже ничем.
«Я напишу об этом и направлю в районную, нет, даже в областную газету. Пусть все задумаются над совершённым так же, как я. Пусть все вознегодуют против такой жестокой несправедливости. Пусть всех переполнят те же чувства, которые переполняют меня», — мелькали в голове мысли у Сергея.
Сергей сосредоточенно смотрел на выведенное слово в середине чистого листа. Вдруг в глазах у него промелькнул едва уловимый огонёк — тот, что, наверное, проскальзывает у всех поэтов, которых посетило вдохновение и которые нашли, нащупали сердцем те слова, которые соответствовали их чувствам. Прикусив зубами нижний кончик правого уса, Сергей торопливо вывел первые две строки:
В сером месиве дождей
Запах бил — благоухан.
Да, именно «бил», сбивал с ног, с мыслей — именно в сером месиве. Сергей удовлетворённо вздохнул: начало, которое казалось ему самым сложным, было положено.
Но как завершить четверостишие? Какими словами передать то чувство, которое остановило Сергея там, у забора, у черёмухи? Со словом «дождливой» предательски рифмовалось слово «счастливый», но о каком счастье могла идти речь…
Когда это крик души, когда это самое большое несчастье…
«А что если?!»;—;и он, на секунду задумавшись, закончил четверостишие:
Стой, несчастный, стой, счастливый,
Стой, отпетый хулиган.
Пробежав глазами четверостишие целиком, Сергей резко перечёркнул его крестом.
—;Нет, это не то. Если человек несчастный, то у него и так хватает переживаний, и он вряд ли обратит внимание на это несчастье. Ведь большая беда всегда вытесняет меньшую. Нелогично. Да и со счастливым что то не так. Но уж о хулигане и говорить нечего.
Правильно сказала Светлана, что черёмуху убил, возможно, какой нибудь хулиган или просто мерзкий человек. Таких этим не остановишь, но заставишь переживать. Для них это норма, мерило их заносчивости и напускной небрежности. Красование собой… Нет, это всё не то, не то.
Сергей вторично перечёркнул написанное и подписал во второй строке к слову «благоухан» окончание « ный». Про себя отметил: «Не существует такого слова — „благоухан“».
Желание писать не покидало его, но писать было невероятно сложно. Строки одна за другой ложились на белое полотно бумаги и в той же последовательности неумолимо перечёркивались.
Было уже далеко за полночь. Шла работа, известная, наверное, только тем людям, которым приходилось сталкиваться с этим, а точнее;—;писать стихи. Когда чувствам нет меры, пробам нет конца, а мыслям;—;простора из-за чётко раз и навсегда определённой стихотворной структуры. Формы, где ритм и рифма в сочетании с сердцем и мыслями должны укладываться в четверостишия, ясные и внятные не только самому пишущему, но и всем, кто читает или будет читать эти строки.
Наконец, после бесконечно испробованных вариантов, наступил момент, когда Сергей почувствовал, что упёрся в нечто неосязаемое, не дающее возможности продолжать работу. Он понял, что сейчас ничего толкового написать не сможет. Положив ручку на стол, он разогнул затёкшую спину и почувствовал нестерпимый голод.
Ещё с армии, стоя в караулах и на ночных дежурствах, он замечал, что чувство голода резко обостряется ночью;—;примерно к двум трём часам. Там он доставал из кармана шинели заранее заготовленный кусочек хлеба и съедал его, таким образом расправляясь с этим чувством.
Сергей взглянул на часы: они показывали 1;час 48;минут. Он усмехнулся про себя: «В принципе можно обходиться и без внешних ориентиров, когда есть такой надёжный внутренний хронометр, как собственный желудок».
Он встал со стула, открыл дверь и на цыпочках, неслышно, пробрался на кухню. Холодильник белой ледяной глыбой проступал сквозь темноту кухонной комнаты. Свет он включать не хотел: «Вдруг кого-нибудь разбудишь. Бабушке уже старенькой нужно отдыхать, а Светланке завтра вставать рано».
Тихо чмокнули присоски дверей открываемого холодильника. Внутренний свет высветил на полу неправильный, расширяющийся кверху прямоугольник, заползающий на стену. Сергей протянул руку и взял начатую бутылку кефира. Не закрывая холодильника, в тусклом рассеянном свете нашёл чистый бокал и налил его доверху.
И вдруг вспомнил, что сегодня не ужинал. Вот почему чувство голода показалось ему особенно острым.
Закрыв холодильник, с бокалом в одной руке и куском хлеба в другой (взятым из под белой салфетки на столе), он так же тихо прошёл обратно в свою комнату.
Откусывая куски белого мягкого хлеба, специально оставленного бабушкой на столе для него, и запивая их кефиром, Сергей подошёл к книжной полке и стал сосредоточенно разглядывать собранные в ней книги.
Его взгляд скользнул по корешкам красиво переплетённых, разноцветных книг. Некоторые из них он прочёл не раз ещё в детстве, продолжая перечитывать и сегодня; некоторые только собирался перечитать. В целом же всё было ему знакомо и дорого;—;настолько он свыкся с героями книг, выстроившихся в ряд на его полке, в его комнате.
Взгляд задержался на зеленоватом корешке томика Сергея Есенина.
«Вот это настоящий мастер стиха! А как он любил природу, сколько и каких стихов посвятил ей»,;—;думал про себя Сергей. «Что бы мог написать о сегодняшнем, нет, теперь уже о вчерашнем дне, Есенин?»;—;мелькнула мысль в голове Сергея. «Вот это были бы стихи! Они никого не оставили бы безучастным, никого!»
Кефир в бокале кончился, хлеб был съеден, и Сергей оставался у книжной полки просто так, безучастно разглядывая много раз виденное и читанное.
Вдруг его взгляд упёрся в выступающий из ряда книг альбом из красного бархата;—;их семейный альбом. Сергей левой рукой (в правой был бокал) вытащил плотно сжатый с обеих сторон книгами альбом, повернулся к столу, положил альбом поверх исписанной тетради, поставил рядом с собой пустой бокал и после этого раскрыл первую страницу.
На него в упор, улыбаясь, смотрел молодой симпатичный мужчина на фоне цветущего сада. Правая рука его поддерживала красивую белую от цветов ветку яблони. Это был отец Сергея;—;человек, которого он не помнил и который погиб за него, за Сергея, за мир, за этот цветущий сад.
Сергей перевёл взгляд на стоящую на столе ветку черёмухи: своей белизной она была удивительно схожа с той, которую поддерживал рукой его отец. Новая волна чувств захлестнула Сергея. «Убить черёмуху ради жизни и умереть ради цветущего сада»… Эти два взаимоисключающих понятия никак не укладывались у него в голове.
Под фотографией стояла надпись, сделанная рукой мамы: «Май сорокового года. Мичуринск».
Мать рассказывала, что раньше они жили на Тамбовщине, в Мичуринске, и что отец очень любил сад, растил его, ухаживал за ним. Сюда, в Подмосковье, семья перебралась уже после войны, когда отца не стало.
Каждый раз, когда Сергей смотрел на эту единственно уцелевшую фотографию отца, ему хотелось поговорить с отцом, перекинуться парой тройкой слов с человеком, который сегодня был бы почти его ровесником.
Бабушка, глядя на эту фотографию, почти всегда начинала плакать. Вытирая высохшим кулачком льющиеся по морщинистым щекам слёзы, она быстро, со всхлипами, выговаривала, что Серёжа (Сергей) был назван в честь отца, был единственным её сыном, был добрым, умным, красивым.
«Ты, Серёжа, у нас в него»,;—;добавляла она, стараясь успокоить её, Сергею.
«Сад у него был самым любимым, а в саду;—;вишни». В память об отце перед их окнами были посажены вишни. Когда то зацветут и они. Сергей верил в это и ещё в то, что отец был бы доволен им, Сергеем, младшей сестрёнкой, мамой, бабушкой. Тем, что они дружно любили друг друга, а главное;—;любили и понимали красоту окружающего их мира, человеческих отношений.
Сергей закрыл альбом, прикрыл веки и просидел так несколько секунд. В глазах стоял улыбающийся отец и ослепительно белый цветущий сад. Потом картина резко сменилась: бурая, размытая от воды земля и ослепительно белая черёмуха, брошенная в грязь.
Сергей открыл глаза, неторопливо взял ручку и, уверенно, как будто писал сочинение на хорошо изученную тему, начал писать:
На минуточку замрите
Там, за изгородью той.
Посмотрите, посмотрите!
Умирает цвет живой.
Перед глазами стоял экскаватор, дом, унылый дождь, яма с водой и умирающая черёмуха;—;всё то, что запечатлелось в памяти в тот миг. И он с уверенностью продолжал…
Это попросту жестоко,
Где же сердце, где душа?
У дверей балконных окон
Рыть могилу не спеша…
Если бы мог я что исправить —
Никогда бы не изменил.
Сад — цветку, сынам на память,
Я — на холмики могил.
Чем дальше, тем больше Сергей головой уходил в верно подмеченную и, кажется, теперь уже ухваченную им тему. Он писал и черкал, перечитывал и вновь писал, и вновь перечёркивал. Сергей творил. Это была самая большая благодарность его отцу, людям, всему живому — стихотворные строки, с кровью выливаемые из сердца.
Времени было за три часа ночи. Все вокруг спали: Светлана, бабушка, дом, город. Только на первом этаже серого пятиэтажного дома продолжало светиться жёлтым глазом циклопа одинокое окно Сергея, вырывая из темноты, властвующей вокруг ночи, небольшой участок земли, на котором, зеленея листочками, тянулись вверх тоненькие саженцы вишни.
А в садах продолжала будоражить всё живое весна, распуская запоздалые почки и снежа белым цветением ветви фруктовых деревьев.