Турецкий ковер

 Ковер висел над кроватью бабушки. Он занимал целую стену от самого потока и до пола от угла до угла. Короткий ворс ковра блестел на солнце, когда на рассвете его лучи вливались широким потоком в комнату.

 Даня по утрам валялся на диване напротив и с интересом изучал подробности изображения на ковре. Этот ковер удивлял его все те двадцать лет, что он себя помнил.

 На ковре в изящной позе возлежала красотка в пикантной позе и ещё более пикантном наряде (тут надо заметить, что это - таки ковер, а не картина и не фотография, соответственно, все изображенные на нём лица только напоминают о возможной красоте, но обилие ворса, приличного для ковра, на лицах и телах несколько понижает градус эталонности). Около предполагаемой красавицы были изображены блюдо с фруктами, кофейник, чашка с кофе, кальян и ещё что-то, что Даня расшифровать так и не смог, сколько ни вглядывался. Полураздетая, вероятно, служанка подавала красавице какой-то, вероятно, прекрасный плод. Другая полураздетая, вероятно, служанка, распростерлась ниц в ногах своей госпожи. Возможно она делала ей педикюр. Потому как на ногах красавицы был только один остроносы башмак, а второй задирал свой нос рядом с этой распростёртой служанкой. За спиной госпожи, вероятно милый, темнокожий мальчик держал огромное белое опахало, наверное из перьев страуса. Вся эта великолепная компания находилась в полутемной комнате, заполненной коврами и подушками и откуда-то сверху и справа в эту комнату вливался мощный поток света. Короче, картина на ковре была очень восточная, очень эротично-серальная до пошлости и странно притягательная для взгляда.

 Даня разглядывал этот ковер, неизменно находя нечто, что удивляло, восхищало и одновременно вызывало неприязнь. Несколько раз Даня побовал ковер на ощупь. Было ощущение, что ковер сделан из шелка. Он был очень мягкий и до омерзения нежно-прохладный.

 Однажды в детстве Даня втихаря вытащил из ковра кусочек одной нити, сбоку и снизу. Он хотел узнать, сгорит ли эта нить, если её поджечь. И когда он вытягивал кусочек нити из ковра, он думал, что такой малюсенький кусочек всего лишь одной нити совсем незаметно будет утрачен ковром, но изображение на ковре как-то странно сместлось и деформировалось. Даня даже хотел было засунуть эту нитку обратно, но она не засунулась на своё место. Он поджёг эту нить с помощью лампадки около киота. Нить сгорела мгновенно без дыма и почти без запаха. Это Даню напугало так, что он больше не проводил с бабушкиным ковром экспериментов.

 Бабушка никогда не пылесосила этот ковер. Она только нежно обмахивала его пипмдастром, который использовала только для этого ковра.

 Даня был уверен, что этот ковер имеет какую-то тайну.

 Тайна ковра приоткрывалась перед ним постепенно. К двадцати годам Даня наконец-то узнал полностью историю этого загадочного ковра.

 В середине девятнадцатого века прапрапрадед Дани по имени Сигизмунд был солдатом царской армии. Его забрили в солдаты за участие в польском восстании 1830 года. Он был одним из тех шляхтичей, кто не хотел во славу русского оружия воевать с революционерами в Бельгии. В результате его лишили дворянских почестей, титула, земель и свободы. Более того, его сослали на Кавказ и вынудили воевать с турками.  По ходу событий он оказался в отряде, охранявшем пленных турок. Сигизмунд не то, чтобы любил или уважал турок, он с ними воевал как следует солдату и даже довоевался до награждение медалью «ЗА ПОКОРЕНИЕ ЗАПАДНОГО КАВКАЗА». Но после ранения, и памятуя о своих собственных потерях былого шляхетского благополучия, Сигизмунд, оказавшись в охране, был снисходителен к пленным.

 Однажды он увидел у одного из пленных очень красивые и дорогие часы на золотой цепочке. Вероятнее всего, любой другой солдат охраны не преминул бы отнять у пленного эти часы. Поэтому пленный турок упал перед Сигизмундом на колени и взмолился о пощаде. Турок плакал и говорил, что часы эти - семейная реликвия, что достались они ему от деда и передавались по мужской линии из поколения в поколение старшему внуку в роду. Сигизмунд забрал у турка его часы, узнал у него адрес его родителей и передал эту семейную реликвию семье турка с оказией вместе с письмом, которое этот пленный турок написал родственникам. Недолгое время спустя турок этот скончался от полученных на войне ран.

 Буквально на следующий день после того, как турок умер, полковой почтарь принес Сигизмунду небольшую посылку из Турции. В посылке была золотая часовая цепочка и записка, что это подарок ему в благодарность за часы. Сигизмунд полюбовался на цепочку и сказал сослуживцам, что жалеет о смерти турка, был бы тот жив, он бы отдал её ему, а теперь придётся отправить её обратно с извещением о смерти. Сослуживцы назвали его идиотом, а Сигизмунд написал родным турка о смерти их сына, брата и мужа, вложил в конверт с письмом цепочку, отправил это послание и забыл всю эту историю.

 Александром II в 1856 году, в честь его коронации, поляки были амнистированы и Сигизмунд стал вновь свободным человеком, но не захотел возвращаться на родину и остался служить на Кавказе канцеляристом при штабе армии. Вскоре после этого он получил посылку из Турции. В этой посылке был тот самый ковёр и записка со словами благодарности. (Интересно то, что вся эта переписка велась на руском языке и записки от турок долгое время хранились в доме предков Дани, но потом куда-то пропали. Как и медаль Сигизмунда и его фотопортрет, сделанный в Тифлисе  в самом конце его жизни).

 Сигизмунд женился на русской девушке простого происхождения и поселился с ней в слободке около военного поселения русской армии. У них родилось десять детей и старшему своему сыну Сигизмунд оставил в наследство турецкий ковер. С тех пор ковер этот переходил по наследству старшему сыну как самая ценная реликвия семьи.

 Но к тому моменту, когда на свет появился Даня, ковер почему-то оказался у бабушки, жены младшего сына Даниного прадеда. Даня пытался расспрашивать бабушку, как так вышло, что ковер висит у неё, а не у дяди Семёна, ведь это он старший сын старшего сына. Но бабушка каждый раз увиливала от ответа.

 Ответ на загадку пришел неожиданно от соседки. Бабка Света знала о Даниных родственниках всё и даже больше. И однажды она, в пылу ссоры из-за гуляющих где попало кур, ляпнула бабушке Дани: "Вот всю жизнь ты под себя гребёшь. Всего-то тебе мало и мало. И ничему тебя жизнь не учит. Хорошо Семён отходчивый. Другой бы кто на его-то месте давно бы вернул всё, что ты у него оттяпала". Бабки орали друг на друга так громко и так долго, что Дани хоть и не прислушивался к их ругани, но эти слова зацепили его не на шутку. Ну-ка, его бабушку какая-то соседская старуха обзывает какой-то ужасной скрягой.  Даня напрягся и решил выяснить всю подноготную этих обвинений.

 И выяснил. Правда оказалась не самой приятной. Лет за сорок до Даниного рождения, когда скончался его прадед Лука, Василий, старший из сыновей Луки, унаследовал родительский дом со всем его имуществом, но посчитал, что будет справедливо разделить наследство с братьями Николаем и Иваном (дедом Дани). Тем более, что у каждого из них уже были свои дома и жить в отцовском доме никто из них не собирался. Дом выставили на продажу, живность разобрали, кто что захотел, имущество тоже решили поделить так, чтобы другим было не обидно. Покупатель нашелся быстро. Дом был добротный и сад около дома был хороший. Для оформления сделки дед Василий поехал в Тбилиси.

 Так получилось, что оформление потребовало каких-то дополнительных бумаг и справок. Эти справки оформлялись в районной управе, в конторе, где в то время работала бабушка Дани. И на этих справках должна была быть её подпись. Какой черт обуял в тот момент бабушку, Даня так и не понял. Бабушка, тогда еще совсем не бабушка, стала волынить и всячески замораживать сделку, а когда Василий поинтересовался у неё, чего ей надо, чтобы она наконец-то сделала то, что ей по штату положено делать, она открытым текстом заявила, что ей нужна половина от стоимости дома и ковёр. Вот отдаст ей Василий ковёр, тогда она и подпишет всё, что надо. Василий, не долго думая, принес ей этот ковер, а потом и половину денег за дом отдал.

 А потом оказалось, что его младшему брату, Николаю, понадобилась срочная операция, которую в те времена делали только в Москве. Василий взял доставшуюся ему долю наследства и повез Николая на операцию. Ни Николай, ни Василий не обращались к Ивану за помощью, а Иван, как выяснилось потом, ничего не знал ни о сделке своей жены с Василием, ни о болезни брата. Операция не помогла. Николай скончался в Москве. У Василия не хватало денег на то, чтобы перевезти тело на родину и он позвонил брату. Трубку взяла жена Ивана. И отказала в помощи. На перекладных, с долгими мучениями, Василий привез тело брата и похоронил его за свой счет. Ивану он ничего не стал говорить. Обида на брата была сильнее желания что-либо выяснять.

 Тетри-Цкаро слишком маленький город для тайн и секретов. Иван от соседей узнал правду о неприглядных поступках своей жены и умер от разрыва сердца. Так бабушка Дани стала вдовой в тридцать лет. Василий тоже ненадолго пережил своих братьев. Его сыну Семёну в то время было только пятнадцать лет и он, недоучившись в школе, поступил в ПТУ, стал работать, чтобы как-то помочь матери.

 Казалось бы все три вдовы могли бы объединиться, но эти женщины возненавидели друг друга и особенно ополчились на Данину бабушку.

 Кто-то потом сказал Дане, что всему виной этот злосчастный турецкий ковер. Если бы он, как завещано Сигизмундом, передавался по старшинству, то ничего бы этого с их семьёй не случилось бы.

 В тот день, когда бабушка Дани умерла, Даня снял ковер со стены и отнес его дяде Семёну. Но перед этим он сфотографировал антикварный раритет, напечатал фото и повесил в рамочке над бабушкиной кроватью. "Пусть всё будет как было", - решил он. И теперь разглядывает фото ковра, находя его, ковер то есть, совершенно прекрасным.

 И, кстати, красотки на фото ковра были действительно хороши, гораздо лучше, чем в подлиннике.