Бесценные следы детства

Очерки из серии "Уходящие города". с. Присеки

Сияние зимы из прошлого

Мороз и солнце! Да, день чудесный — не в стихотворной строке, а наяву. Снег засеребрился в лучах, заиграл пересветом, будто зазвенел невидимыми колокольчиками. И не ради красного словца так говорю: в этой белёсой тишине кажется, будто сам снег подмигивает, радуется небесным лучам и тихонько похихикивает…

От яркости синего неба и морозной дымки вдали сама собой возникает картина прежней, забытой Руси. Вот девица с коромыслом спешит к колодцу; вот лошадка тянет воз с хворостом; вот мужик, натягивая огромные рукавицы, поправляет покосившийся забор; а в оконце, украшенном морозными узорами, наблюдает за ним бабушка. Без её ценных указаний и ворчания всё делается «не по;еёному».

Она подует на стекло, растопит теплом души морозный орнамент, потрёт скрюченными пальцами, прищурится — хоть видит плохо, но всё примечает, за всем доглядывает. А потом крикнет внучке:

— Валошка, ах, проказница! Чего по сугробам ковырялась? Подь, лазейку* закрой!

— Какую такую лазейку?.. — возмущается внучка.

— Вот чумная, городская! Не знаешь, что ли? Это вон, как вы сейчас говорите, калитка в огород. Покосилась тоже. Уж не буду деда туда гнать… Натопали детишками — сами и поправляйте!

А потом смеётся до слёз, видя смущение на лице ребёнка.

Живые голоса памяти

Мои собеседницы из села Присеки вспоминают то время и чудные слова своих бабушек. Сами уже бабушки и даже прабабушки, но детство ярко вспыхивает в их памяти.

На столе — удивительный пирог;разборник*. Румяные пышные кружочки лежат на круглом противне, словно лепестки ромашки. В каждом — своя загадка, своя конфетка. Одна из собеседниц испекла его специально для встречи.

— Каждому достанется, так что разбирайте…

Руки тянутся к пирогу, и беседа оживает. Чай горячий, ароматный, а воспоминания — яркие, как солнечные блики на снегу.

Вспоминают старинную шутливую присказку: «Налила чаю, а он и лапнул…»* Так говорили в селе, причмокивая и попивая горячий чай.

Я вслушиваюсь в их разговор и едва уловимо замечаю: по;разному говорят мои старожилы, хоть и живут в одном селе. Кто;то акает, кто;то окает.

— Почему так? — спрашиваю.

— Так сложилось. Мы сами это всегда с удивлением наблюдали: в деревне у реки, в Буянове, все говорят на «о», а здесь, в Присеках, на «а». Сейчас уж всё смешалось, многие из малых деревень в село перебрались… Но если вслушаться, то можно определить, кто откуда, — пояснили мне бабушки.

Говорят, что детвора прежде, гуляя стайками, очень не любила чужаков — из соседних деревень. Бывало, и стычки случались, и подраться могли. Буяновские дразнили присецких: «Эва, эва!»* — и специально протягивали букву «а».

А сейчас… детей в округе почти не осталось. Всего пять ребятишек ездят в город в школу. Нет детей… Беда.

Присеки: эхо былого
Село Присеки, Бежецкий район, Тверская область.

 Могучая история у этого места. Большая церковь говорит о том, что приход был немалый.
Храм у реки разрушается, но словно всеми силами старается удержаться. Хоть и омрачён бедой, разграблен, изувечен складами и ремонтными мастерскими, всё равно величав — сохранил купола и кресты. О нём надо говорить отдельно, вспоминая былое.

Негласно село делилось на три части: Хутор, Село и Слобода. В каждой — свои негласные устои. Порой ребятня даже шла друг на друга боем.

Храм стоит прямо у реки. Прежде от воды вела большая лестница в церковь. Причаливали лодочки к величественному причалу, ведущему в церковную обитель.

Красиво, правда? Представьте: по этой лестнице поднимается жених с невестой, сопровождаемые родными, под звон колокола. Царская церемония. По ней же поднималась в день венчания бабушка одной из моих собеседниц. Она часто вспоминала тот день, горевала, что причал разрушен, нет прежнего обрамления вокруг церкви, снесён погост.

В советское время на месте причала построили заправочную станцию, хранили топливо в бочках. Кощунственно… Но что поделать — такое было время.

Не буду говорить о том, как разграбили церковь, как снимали золотые образа с икон и как крестьяне прятали святыни на свой страх и риск. Об этом — отдельный разговор.

Огонь, страх и надежда

Мои старожилы помнят, как во время грозы загорелся главный купол церкви*. Крест был охвачен пламенем — и страх;то был какой! Казалось, сам Всевышний подаёт знак: кара небесная за грехи несмолёные, за содеянное. Или предупреждение. Или символ спасения: «Пусть я, Крест, в огне истлею, а вас спасу».

Собрался народ, все страшатся. Бабы вопят, мужики думают, что делать: крест мог упасть на заправочную станцию, а там бочки с топливом — пожара было бы не избежать…

Но устоял крест, смилостивился к народной мольбе. Не принёс горе и разрушения. Потух сам, но повалился.

И стоит теперь храм без одного креста, а остальные — целехоньки. Охраняют село. Хранят людей от безумств.

Праздники и будни

На Пасху здесь вели Крестный ход.

— Помню, нас с сестрой мама ражие* платья;рубахи сшила к празднику, — вспоминает бабушка. — Чтобы мы участвовали в Крестном ходе, нарядились и пошли на улицу. А слякотно было… Поскользнулась, за сестру пыталась удержаться, да не справилась — и мы с ней в лужу угодили. Измарались.

Ух, как мама нас ругала! Поддала полотенцем, а мы — шмыг на печь. Это было наше пристанище. Так и не поучаствовали в великом действии… Но запомнили.

— А ражие платья — это что значит? — уточняю.

— Ражие — это значит новые. Не одеванное прежде. Говорили так: «Еёшное* платье пусть в ражих полежит» — значит, новое отлежится.

Тайны быта и слова

Интересно, что стёганая женская жилетка или фуфайка называлась — дейша*.

У моих собеседниц — множество воспоминаний о быте. Девушки, хозяюшки… Назовут слово, а потом поправляют друг друга, пока до истины доберутся, и поругаться могут. Забывается произношение, меняется смысл, но бабушки рады — вспоминают, словно семейный альбом листают.

«— Вы про русскую печь нам читали, да, всё верно, мылись в ней», — говорят и улыбаются.

— А знаете, как очищали её от гари?

— Нет, — говорю заинтересованно.

— Так вот, заготавливали весной веник;голик*. Из небольших веточек делали его, почки со стебля убирали, связывали — и получался веничек. Им чистили печь от гари, когда она уже протоплена, прогрета. Поджигали этот веник — и он давал такое пламя, что вся гарь со стенок отскакивала, печь очищалась. Физика прям!

Я только и успеваю записывать в блокнот. Не пользуюсь диктофоном — сельчане настороженно относятся к такой записи. Видно, прежний страх за сказанное слово — «и посадить могли» — укоренился в их сознании от предков. Страшное время пережили: боялись, молчали…

Хотя сейчас уж и бояться нечего. На земле почти не осталось жителей, крестьянство словно самоликвидировалось… Беда.

Но не будем философствовать. Пишу всё на карандаш. Запоминаю.

Дома, полы и блины
Зашёл разговор о крестьянских домах. С восхищением стали вспоминать, какие раньше были полы в хате — крепкие и белые.

— Как это белые, не красили?

— Не у всех такие были, но многие полы не красили. Пол натирали крупным песком — дресвой* — и тем самым голиком;веником. На него наступали и шоркали по полу… Ой, нам, детям, так нравилось — словно на коньках катаешься!

Такие дома почти не сохранились. В Скородумке, говорят, есть у одной бабушки: стены белые, брёвна как полированные…

Бывала я в этом доме. Потом расскажу о нём.

Щи, блины и дуранда
За беседой чай уже несколько раз разливали, а разговор всё идёт и идёт. Как много было забавного и символичного в их жизни — непростой, трудовой, занятой и насыщенной. Потому и яркой на воспоминания.

Коль за столом беседуем, то и вспоминают, как раньше говорили, как кушали, как хлебосольничали.

— Ой, смех, когда щи ели! Напекут серых блинов — из ржаной муки. На стол их к щам подавали отдельно мясо кусками — солёное. Блинами мясо берут, в щи макают и приговаривают: «Дрябаются в щах!»*

— А помнишь, как детьми дуранду* ели?
— Да, доярки её телятам давали, ну и мы таскали… Жевали, вкусно… Ну, это, другими словами, жмых.

Говорили, вспоминали, чаёвничали… Тут уже и мой кекс с изюмом распробовали — все заинтересовались, чего это меня в эти края занесло. А в каком я доме живу? Рассказываю. А они дополняют: вспоминают, где кто жил и что делал… Вот такая устная летопись.

— А ведь нам наши бабушки так мало рассказывали, — сокрушаются собеседницы.
— Да, время закрыло рот нашим родицам… А жаль. Мы и не знаем почти ничего, — пожимают плечами.
— Так вот вы хоть то, что помните, внукам рассказывайте, — советую.
— А стоит ли? — вздыхают собеседницы. — Уезжают все…

А мне подумалось: потому и уезжают, что не держит их традиция, не держит чувство удивления и любовь к земле… Хотя…

Момент, который всё меняет

В разгар нашего большого, но удивительно тёплого разговора распахнулась дверь библиотеки — а мы собирались именно там. Вбежал мальчонка:

— Бабауль, бабауль! — и давай обнимать заведующую книжным царством.

Что;то шепнул ей, обнял, поцеловал. Потом засмущался… И шмыг на улицу. Двери так и оставил открытыми.

Ворвался морозный, свежий воздух — как обновление, как символ того, что не надо закрывать память, не надо отчаиваться. Есть люди — пусть пока ещё дети, — которые готовы искренне любить всё, что их окружает, искренне смущаться и искренне переживать за своих родных. Как этот мальчонка за бабушку, которая задержалась на посиделках.

И если даже это единичный случай — он вселяет надежду. На Руси жили и живут любовью и глубокими искренними чувствами. И не заслонит это чувство никакая компьютерная игра в «убивалки».

Память сердца

Есть вековая память сердца — стоит только разрешить ему чувствовать. Она живёт в старинном слове, которое вдруг всплывает в разговоре; в аромате разборника, только что вынутого из печи; в скрипе половиц, помнящих шаги десятков поколений; в узоре инея на оконном стекле, повторяющем кружево бабушкиных кружев; в тихом смехе, с которым вспоминают детские проказы.

Эти следы детства — бесценны. Они как нити, связывающие времена. И пока есть те, кто готов слушать, запоминать и передавать дальше, — жива не только память, но и сама душа народа.

А значит, стоит продолжать: записывать, слушать, рассказывать. Потому что в каждом таком разговоре — не просто история одной деревни. В нём — история страны. История, которая продолжается.

Ваша Татьяна Тес
2026 г.

История села
Присеки — село в Бежецком районе Тверской области, входит в состав Васюковского сельского поселения.
Население по переписи— 200 человек.
Село находится в 11 километрах к югу от районного центра Бежецк, на левом берегу реки Мологи. Расстояние до Твери — 130 км, до Москвы — примерно 300 км.
Село упоминается в письменных источниках с конца XIV века.
В XVI веке Присеки были значимым центром: здесь располагались два приходских храма — Успенский и Ильинский, а также Преображенский монастырь, связанный с Троице-Сергиевой лаврой. Село занимало выгодное положение на торговых путях, что со временем превратило его в важнейший пункт управления северными владениями лавры.
В советский период в селе Присеки был колхоз «Красный октябрь».