Юбилейное. 1825 2025. Выпуск 14. Завершающий

 
        Александр Разумихин

        Юбилейное. 1825—2025.
 
        Выпуск 14

                Декабристы. Слова и дела.

                Факты и события. Выпуск 14

               
                C годами пришло понимание, что в споре не рождается истина,
                в споре рождается скандал и конфликт. Зачастую оба спорящих
                твёрдо уверены, что есть одна правильная точка зрения — его,
                и неверная — собеседника. Истина рождается в диалоге
                и компромиссе. Потому что любой разговор, спор и дискуссия
                состоят из слов, а почти каждое слово имеет многоуровневый
                смысловой ряд. Спорят тогда, когда говорят о разном,
                заложенном в одном и том же слове. Как меня учили мои
                учителя: сначала надо договориться о терминах. Но, если
                честно, способных и готовых на диалог и согласных на
                компромисс явное меньшинство.

                P. S. Применительно к литературе критика — это варианты
                прочтения одного и того же текста. Применительно
                к действительности история — это варианты прочтения
                одних и тех же фактов.


                ТЯЖЕСТЬ НА СЕРДЦЕ

   Так как Николай Павлович был третьим сыном императора Павла I, и потому царствовать был не должен, его никогда и не готовили к управлению страной. Об этом сообщает большинство из многочисленных текстов о Николае I. И делает это если не в первом абзаце, то во втором, чередуя с «классическими» фразами, что Николай I — один из самых противоречивых правителей России и что подавление восстания декабристов ознаменовало собой начало периода реакции в России.

Верной среди этих трёх утверждений является лишь та часть одного из них, где говорится, что он третий сын. А пока коснёмся соображений, мол, «не должен» и «не готовили». Должна была или нет царствовать супруга Екатерина Алексеевна, лифляндская крестьянка, обозная девка, взлетевшая на вершину власти по прихоти своего венценосного супруга? И как её готовили к управлению?

Те же вопросы и к императору Петру III (Пётр Фёдорович, урожд. Карл Петер Ульрих Гольштейн Готторпский), взошедший на русский престол после смерти Елизаветы Петровны (своих детей у неё не было, поэтому она объявила наследником своего племянника, сына своей сестры, старшей дочери Петра I — Анны Петровны, который жил в доме Адольфа Фредерика, в будущем — короля Швеции).

Должна ли была царствовать Екатерина II, не приди она к власти тем путём, каким она пришла? И чем отличался вариант вхождения во власть Александра I?
Вот про то, что дочь Петра Елизавету с детства готовили к роли невесты французского короля, знаю. В отличие от старшей сестры Анны, Елизавета не отличалась прилежностью в учёбе, но французский язык она выучила, разговаривала на нём свободно. К тому же выработала красивый почерк — писать супругу письма. Даже после смерти Петра I императрица Екатерина продолжила заниматься вопросом бракосочетания дочери с Людовиком XV. Стать французской королевой она была должна… но не сложилось.

Ладно, забудем о долженствовании. Чем могла помочь подготовка к правлению Николаю I, у которого момент вхождения во власть был ознаменован восстанием? А как быть с тем, что послушать каждого из трёх братьев — окажется: и Александр, и Константин, и Николай не собирались, не испытывали желания становиться царями? Или это такой непременный фактор подготовки?

Чего стоит одна характерная фраза Константина «Я буду задушен, как был задушен мой отец», которая свидетельствует не столько о его решимости отдалиться от трона, сколько о страхе перед подобной участью.

Можно ли признавать, что идея отречься от престола преследовала Александра всё время пребывания во власти, которую он обрёл, переступив через труп отца? Как отнестись к тому, что многие отечественные историки расценивают его слова об отказе от власти как камуфляж того, что желания расставаться с властью у него не было? Памятуя, что точно так же он неоднократно кривил душой, играя в либерала. Конечно, до наших дней дошла поразительная запись, сделанная Чарторыйским в одной из бесед с великим князем:

«Он сказал мне затем, что он нисколько не разделяет воззрений и правил Кабинета и Двора, что он далеко не одобряет политики и образа действий своей бабки; что он порицает ея основныя начала; что все его желания были на стороне Польши и имели предметом успеха ея славной борьбы; что он оплакивал ея падение; что Костюшко в его глазах был человеком великим по своим добродетелям и потому, что он защищал дело человечества и справедливости. Он сознался мне, что ненавидит деспотизм повсюду, во всех его проявлениях, что он любит свободу, на которую имеют одинаковое право все люди; что он с живым участием следил за французскою революциею; что, осуждая ея ужасныя крайности, он желает республике успехов и радуется им. Он с благоговением говорил мне о своём наставнике г. Лагарпе как о человеке высокой добродетели, истинной мудрости, строгих правил, сильного характера. Ему он был обязан всем, что в нём есть хорошаго, всем, что он знает; в особенности он обязан ему теми началами правды и справедливости, которыя он имеет счастие носить в своём сердце, куда внедрил их г. Лагарп».
 
«Великий князь сказал мне, что его супруга — поверенная всех его мыслей, что она одна знает и разделяет его чувства, но что, за исключением её, я первое и единственное лицо, с которым, после отъезда его наставника, он решился говорить о них; что он не может поверить их решительно никому, ибо в России ещё не способен никто разделять их или даже понять; что поэтому я должен чувствовать, как для него будет отрадно отныне иметь человека, с которым он может говорить откровенно и с полным доверием».

Эти строки мемуаров Адама Чарторыйского написаны им спустя много лет после смерти Александра I о поре первых встреч с ним в роскошном екатерининском дворце Царскосельского парка в 1796 году. Дворцовая жизнь, наполненная кулуарными интригами, признают все, заставляла Александра лукавить, притворяться, хитрить всю свою жизнь во власти. Но почему-то эти слова, якобы исходящие от Александра, предлагается принять на веру. Тогда как прежде всего встаёт вопрос: насколько можно верить далеко не всегда исполненному очарованием государем Адаму Чарторыйскому? И где гарантия, что молодой Александр вообще говорил хотя бы приблизительно такое?

А если и впрямь были у него такие мысли, пришедшие через Лагарпа, то как долго они были присущи душе будущего императора и насколько оказались ему полезны в дальнейшем? Здравомыслящий Ф. Ф. Вигель в своих мемуарных свидетельствах о людях той эпохи писал:

«Воспитание Александра было одной из великих ошибок Екатерины. Образование его ума поручила она женевцу Лагарпу, который, оставляя Россию, столь же мало знал её, как в день своего прибытия, и который карманную республику свою поставил в образец будущему самодержцу величайшей империи в мире».

Впрочем, существенно не только то, что его образец был крохотной республикой. Не знавший России Лагарп руководствовался в воспитании Александра западными цивилизационными принципами и прививал будущему правителю либеральные идеи.
И дело, как видится мне, не в вообще, как полагает А. Н. Сахаров, неких стереотипах. Или не только и не столько в них. Хотя понять, каковы «обычные стереотипы, применяемые к познанию жизни правителей», занятие мудрёное.
Сегодня куда важнее понять, каким идеям Александр I следовал? Чем в тех или иных случаях он руководствовался? Какие личностные черты у него преобладали, и что в конце концов проявлялось:

ум, прозорливость и дипломатическое искусство или примитивная хитрость и ловкость;
интеллект и терпимость или рефлексия;

религиозность, проповедуемое им братство народов и правителей или ханжество;
истинный и глубокий патриотизм и любовь к многострадальной России и её народу или позёрство;
твёрдость в отстаивании своих принципов жизни и понимание роли монарха в тогдашнем русском обществе или жестокость и самодурство;

дальновидный, расчётливый и тщательно сбалансированный выбор помощников, соответствующих историческим реалиям России, или беспринципность и всеядность;
готовность и способность к разящему удару или слабость и нерешительность;
взвешенность суждений, решений и гибкость, или двуличие;

уклончивая осторожность и политическая интуиция или трусость;
упорное желание оставить трон, преследовавшее его, или мистификация и введение окружающих в заблуждение;
внешняя мягкость и покладистость, за которыми стояли действительное коварство и подлинная жестокость?

Это ведь не вина, а беда не только его, жить на два ума, держать в сознании две философии: ту, где превыше всего свобода отдельного человека, и ту, для которой характерны неприятие строительства общества по умозрительно разработанным схемам и радикальных изменений традиционных ценностей.

А. Н. Сахаров явил убеждённость, что Александр «был первым в истории России правителем, кто осознанно на либерально-политической и культурной основе широко открыл «двери» в Европу для широких дворянских кругов, нарождавшейся интеллигенции, не говоря уже о предпринимателях». Тем самым, считал историк, победитель Наполеона в отличие от Петра I, по-варварски пробившего всего лишь «окно» в Европу, сделал Россию великой европейской и мировой державой несмотря на своё общее цивилизационное отставание.

Если принять концепцию Сахарова, вывод напрашивается сам собой: трагическое для России восстание декабристов — это прямое следствие осознанной либерально-политической и культурной политики Александра I. С этим частично можно согласиться. Но, во-первых, Андрей Николаевич такого вывода не сделал.

Во-вторых, как такое заключение совместить с принятым, что с начала 20-х годов Александр I окончательно расстался с реформаторскими либеральными идеями, работа над проектами была свёрнута, вообще интерес к государственным делам утрачен. Среди окружавших его сановников выделилась фигура А. А. Аракчеева, ставшего главным бюрократизатором госуправления, с его бумажной волокитой, мелочной опекой и регламентацией даже в тех случаях, когда он способствовал хорошему и полезному делу.

И тот же князь Чарторыйский в своих «Мемуарах» горько писал об Александре будто о совсем другом человеке:

«Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощения же их в действительности он не допускал».

Возможно, эта логика может и не убедить читателя в мотивах некоторых действий и размышлений Александра — живая душа, как говорится, потёмки. Но здесь пассаж о старшем брате опять предшествует более важному для нас разговору о Николае. И потому, что, хотя детство и учителя у них были разные, раздвоенностью сознания они «болели» схоже.

Когда раз за разом повторяется, что в общественной атмосфере витала убеждённость, что ему не суждено царствовать, почему-то не учитывается простой феномен, знакомый нам по «Сказке о царе Салтане» Пушкина:

«Кабы я была царица, —
Говорит одна девица, —»
…
«Кабы я была царица, —
Говорит её сестрица, —»
…
«Кабы я была царица, —
Третья молвила сестрица, —»

Николай, действительно, до 23 лет не знал, что у него появится возможность осуществить то, что он «был не должен» — стать императором. Но втихую мечтать и желать никому не запрещено. Если три простые девицы могли подумать о превращении в царицу, то уж Великому князю в мечтах стать царём — кто мог запретить! Он с ранних лет видел себя только повелевающим. И не случайно во всех детских играх брал на себя роль самодержца. Было у него это предчувствием или сказывалось родовое романовское предназначение? Никогда об этом не проронил он ни слова. Как я уже раньше сказал, надо признать, Романовы умели хранить свои тайны.

Расправившись с декабристами, Николай Павлович понял, что у него появился шанс построить государство по военному принципу строжайшей субординации и дисциплины. Такое, какое он представлял в детские годы, только огромное и настоящее. И в нём ему надлежало повелевать.

Шанс появился не сам собой. Он странным образом проявился куда раньше. Что-то из «замашек» Великого князя наталкивало окружающих на мысли о будущей исключительной судьбе Николая ещё в юношеском возрасте. Секретарь императрицы Марии Фёдоровны Григорий Иванович Вилламов, не последний чиновник в структуре госуправления, в своём дневнике 1807 года заметит, что вдовствующая императрица смотрит на Николая Павловича как на будущего государя. А академик Андрей Карлович Шторх, экономист, историк, в записке о воспитании, поданной императрице Марии Фёдоровне, прямо указывал на необходимость включить в программу учебных занятий науки политические, так как, «вероятнее всего, великий князь в конце концов будет нашим государем». По её желанию в 1809 году на Андрея Карловича было возложено преподавание курса политической экономии обоим братьям, Николаю и Михаилу. На каком уровне был курс? На основе тех лекций позже вышел широко признанный современниками учебник политэкономии (1815). Это к вопросу, что Николая Павловича никто и никогда не готовил к управлению страной.

И наконец, самый «больной» вопрос: проявилось ли в чём-то уже в период, приближенный к принятию тяжкого бремени трона, явное стремление Николая к тому, что власть должна принадлежать ему, а не достаться Константину? Всё же история начала правления Николая не скажу, что полна противоречий и загадок, но и не так проста.

Когда проблема решается по-семейному, от этого она делается только запутанней и более закрытой. Поставлю вопрос ребром: Николай намеревался отдать престол Константину, или сам факт его присяги старшему брату был элементом сложного плана по захвату им власти? И вопрос этот не из области фантазии. Впору передавать его на рассмотрение современного конституционного суда, потому что тогда такого в природе не было.

О плане Николая захвата власти, реализация которого завершилась провозглашением им самим себя императором заговорил никто иной как Михаил Павлович. Он высказался, что этих, по выражению Великого князя, «домашних сделок» было недостаточно. Почему младший брат счёл принесённую тогда присягу как «неоспоримый coup d';tat (государственный переворот)» и даже назвал действия своего брата революцией. Но сначала: какие действия Николая он подразумевал? Это объединение с представителями генералитета и высшей бюрократии, присягу (в нарушение предпринятую до прочтения документов в запечатанных конвертах) в пользу Константина, давление на старшего брата и в конечном счёте самопровозглашение.

Такая постановка вопроса фигурирует в дневнике супруги Николая, Александры Фёдоровны. Она очень возмутилась сказанным Михаилом Павловичем. По-женски и как жена им обвинённого (вопрос ведь решался по-семейному, так что какие могут быть к ней претензии?) Александра Фёдоровна посчитала действия мужа великодушием, а не революцией. Но самый младший из всех сыновей Павла Михаил расценил содеянное Николаем (до манифеста присягнул сам и других заставил) революцией и государственным переворотом. Потому, кстати, и сам, будучи в то время в Варшаве у Константина, ему присягать не стал.

Императором Константина объявил Николай, а тот, мало того, что не считал себя императором, он не хотел быть им и даже проклинал за это Николая. И это в ситуации, когда уже вся страна присягнула Константину и теперь для всех он император.

Своеобразным комментарием к позиции Константина можно счесть письмо, отправленное утром в самый что ни на есть горячий день 14 декабря (нашёл ведь время поплакаться!), Николаем старшей сестре Марии Павловне:

«Молись за меня Богу, дорогая и добрая Мари! Пожалейте несчастного брата — жертву воли Божией и двух своих братьев!
Я удалял от себя эту чашу, пока мог, я молил о том Провидение, и я исполнил то, что моё сердце и мой долг мне повелевали.
Константин, мой Государь, отверг присягу, которую я и вся Россия ему принесли. Я был его подданный: я должен был ему повиноваться.
Наш Ангел должен быть доволен — воля его исполнена, как ни тяжела, как ни ужасна она для меня.
Молитесь, повторяю, Богу за вашего несчастного брата; он нуждается в этом утешении — и пожалейте его!
Николай».

Психология поведения Николая понятна. Насколько правдиво по сути или искусственно содержание откровений — не знаю.
Как часто случается меж братьями, родственные отношения не гарантируют братской любви, тем более, когда речь заходит о царской короне. Пакет с документами, как отказ Константина от престолонаследия, так и право Николая обрести трон, и соответствующий манифест, превращающий возможность в реальную ситуацию, оставлял Александру шанс при желании отыграть всё назад.

Стоило Николаю сделать хоть малейший шаг, чтобы приблизить к себе престол, или совершить нечто, воспринятое Александром попыткой этого, как трон был бы отодвинут от него. Можно представить, как подобная неопределённость в грядущей судьбе и двусмысленность положения воспринимались Николаем Павловичем. В свою очередь, это не увеличивало любовь к Николаю со стороны Константина.
Спустя год после воцарения Николая в предновогоднем письме к императору Константин позволил себе лёгкий, в чём-то кокетливый упрёк:

«Моя былая служба двум покойным государям — вам порукой за меня на будущее. Да будет моё усердие вам приятно, и верьте его искренности. В противном случае скажите мне прямо, и повторять вам не придётся — вы избавитесь от моей особы тот же час».

Воспринимающий кокетство только от женщин Николай Павлович не без занудства в ответном письме принялся рассуждать, что у него получалось не всегда удачно:

«Разве может встать между вами и мной вопрос о неудовольствии? Если же это только, как я смею надеяться, выражение, вырвавшееся у вас из особо дружеского намерения, то знайте, что оно меня очень огорчило и что оно уничтожает иллюзию, которая одна только делает сносным моё положение, иллюзию, в которой я представляю себе, что вы и я, мы оба служим ещё нашему ангелу» (в обоих случаях выделено Николаем. — А. Р.). «Ангелом» сквозь зубы провозглашён Александр I. И это не единственный случай, когда он так именовал старшего брата.

Хотя позже, в 1848 году, Николай I почему-то напишет, что содержание манифеста ему было вовсе неизвестно, но он слышал, что где-то есть отречение Константина. Странная забывчивость. Может, счёл неприличным сказать правду, допустил историк Андрей Борисович Зубов. И он же по поводу происходившего выдвинул не лишённое занимательности предположение:

«Это ничем из документов не подтверждается, но по самому совмещению действий возникает ощущение, что Александр отдавал Россию в руки и Николая, и революции. А в то время революции были по всей Европе. Революция была реальностью. Возможно, император Александр отдавал Россию и революции, и Николаю, а там уж — кто кого пересилит, сам же — как бы устранялся».

По какой причине, — пишет Зубов, — мы этого не знаем:

«А ещё складывается ощущение, что эти планы Александра знал Константин Павлович, и его странное поведение… связано с этим знанием планов старшего брата. Возможно, что-то знали и некоторые другие люди, но тайну свою унесли в могилу. Возможно, знал что-то и генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович, потому что его поведение во время грядущих событий будет ключевым и тоже странным».

Финал правления Александра подтолкнул Николая к мысли, что он сможет быть более сильным и успешным монархом. Поэтому нельзя исключить, что стремление взять власть, не пропустив к ней Константина, руководило в то время им всецело. Мятеж лишь сконцентрировал его силы и желание. Усмирив бунтовщиков, он ещё сильнее уверовал в своё предназначение. Но, повторю вопрос: что зачастую можно услышать? Подавление восстания декабристов ознаменовало собой начало периода реакции в России. В чём реакция заключалась? Общественное мнение склонно придерживаться позиции: Николай I ужесточил цензуру, подавил инакомыслие и усилил полицейский надзор.

В качестве главного довода традиционно упоминают 25 июня 1826 года — день рождения Николая I. Именно в тот летний день увидел свет высочайший указ о назначении генерала Бенкендорфа шефом жандармов. Следом в дополнение появился указ «О присоединении Особенной канцелярии министерства внутренних дел к собственной Его Величества канцелярии». Новая структура породила создание знаменитого III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии — Высшей наблюдательной полиции государства Российского. Цель реформы, как обычно провозглашается, — самая что ни на есть благая: «Утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемыми законами и восстановить во всех местах и властях совершенное правосудие».

Из всех учреждений, работавших в помощь Николаю Павловичу по установлению в стране этого самого правосудия, ни одно не действовало в таком согласии и с таким полным доверием монарха, как III отделение. Даже в тех случаях, когда Бенкендорф и его чиновники творили волю государя сугубо по своей инициативе. Причём, поставить цель добиваться спокойствия всех в России сословий, учитывая только что осуществлённую попытку государственного переворота, — вполне понятное ответное действие. Но кому был адресован его ответ? Подавил инакомыслие — но подавил ли? И инакомыслие — чьё? Затеявшими бунт были инакомыслящие либерального толка. По нынешним понятиям, по поводу него использовали бы знакомый всем даже далёким от политики людям термин «попытка цветной революции», а самих бунтовщиков-гвардейцев всех званий определили бы «пятой колонной». Просто тогда таких понятий ещё не существовало.

Однако сказать, что ответ императора был направлен против либералов, нельзя. Получается: казнь пятерых декабристов, кого официально назвали лидерами восстания, отправка в Сибирь и Забайкалье ещё более сотни из либеральной фронды — лишь малая часть реакции и подавления инакомыслия. А что с остальными сторонниками французской, к тому времени уже европейской, демократии, родниками которой стали якобы свобода, равенство, братство? Ничего!

Именно тогда, после восстания, Николай I приступил к формально активной деятельности, давшей право В. О. Ключевскому признать, что вместо ввода нового в основаниях он занялся «только восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости с помощью практического законодательства». Он начал купировать последствия неудачной попытки мятежа-переворота, чтобы показать обществу свою способность разгромить внешне идеологического противника, а по сути врага России.

Взяться за уничтожение «базы», которая давала возможность повторения таких вещей в будущем — и через полгода, и через 10 лет, он не осмелился. Это была и беда, и вина Николая I. Признав истинную причину в людях, ратующих за безудержную свободу, безраздельную законность и безграничную справедливость, за лозунги, которые стали напрямую соотносимы с революцией, он не посмел бороться с причиной.
Беда, что, обозначив цель: «очистить Русь Святую от сей заразы, извне к НАМ занесённой», Николай I предпочёл первый вариант своей деятельности. Но таков был его политический выбор, не давший ему возможности найти ответы на те жгучие вопросы, которые были поставлены в прежние царствования и проявлялись уже при нём. Поэтому, когда я слышу и читаю, что «Николай Первый принёс пользы России больше, чем либерал Александр Первый», я не спешу с этим заключением соглашаться.

Почему? Николай I всеми силами укреплял собственную власть. Как без этого! Палочное воспитание и «бедное образование» обернулись причудливостью характера Николая I, который умудрялся совмещать в себе несовместимое. В какие-то моменты жизни он являл рыцарство, храбрость и великодушие, а в другие — вероломство, жестокость, трусость и недомыслие. Именно таким он и предстал с первых дней своего царствования.

Дело не в том, что император Николай I был бездушным и малообразованным солдафоном, каким его долгое время представляли. Не был монарх таким. Но нужно понять, почему сделанного им для процветания России, государства по меркам своим великого и богатого сырьём, оказалось маловато. Именно по этой причине историкам более поздних времён пришлось заняться приукрашиванием. Писали и пишут по сей день, что при нём был совершён прорыв в законодательстве, начато строительство железных дорог, подготовлены условия для отмены крепостного права. И только неудачная Крымская война, выпавшая на завершение его царствования, роковым образом повлияла на оценку его заслуг. Про него даже те, кто не симпатизирует ему, пишут, мол, государственник, честный, трудолюбивый, император очень раздражал современников, которые предпочитали меньше признавать его заслуги, больше замечать просчёты.

Ошибки действительно были. И тут принципиально разграничивать позиции тех, кто просчёты и какие замечал. «Медуза с усами, высочайший фельдфебель», — так о Николае I отзывался Герцен. Так другой оценки от Александра Ивановича, публициста-революционера, издателя «Колокола», пребывающего в Лондоне защитника декабристов и исповедующего скорее радикально-республиканские взгляды, ожидать и не приходилось. (В качестве справки: в 1849 году Николай I арестовал всё имущество Герцена и его матери как революционеров. После крестьянской реформы — это уже при Александре II — влияние журнала «Колокол» начало падать, а позиция, занятая Герценом по поводу польского восстания 1863 года, и вовсе резко подорвала тиражи издания. В то время для либеральной общественности Герцен был уже слишком революционным, а для радикальной — чересчур умеренным.)
Пенять, что дни царствования, последовавшие после завершения дел декабристов, явились следствием воспитания Николая Павловича и обстоятельствами его восхождения на российский трон... Только ли в них дело?

И тогда, и позже, до последних дней жизни, он исходил из твёрдого убеждения: нельзя допустить изменения государственного строя. А уже на это убеждение наслаивались жизненные установки, заложенные воспитанием, и принципы, сформированные в процессе ликвидации восстания. Что из этого «слоёного пирога» получилось? Результатом стал выработанный строгий и неуклонный регламент, которому он подчинил свою императорскую жизнь.


Суровость по отношению к декабристам Николай I микшировал проявлением заботы и почти нежности к членам семей осуждённых. Действовал при этом спокойно, и когда бывал в хорошем расположении духа, и когда вставал с левой ноги. Безусловно, проникнуть в святая святых его мыслей и намерений невозможно. Но как бы он ни поступал, делал он это, не отступая от несомненного для него, как, впрочем, и для его братьев, что «долг верноподданного есть слепое и безмолвное повиновение к высшей и священной власти». Именно так однажды сформулировал семейное понимание законного основания власти Константин Павлович.

Власть надвинулась на Николая в одном из своих самых отвратительных обличий. И для его человеческой сущности вопрос был прост, сумеет ли он, достойно воспользоваться ею, как это он мнил в пору своих юношеских мечтаний, или она перемелет его и явит миру обычного властителя — жестокого, беспринципного, готового на всё ради её удержания.

Ответ требовался быстрый и желательно простой. Но в череде нескончаемых споров о судьбе страны, таким быть не мог. Не легче и нам, даже спустя двести лет, когда вроде и аргументов собралось предостаточно, превратить жизнь и деятельность императора Николая I в ясное повествование о его свершившемся историческом предназначении. Сколько за это время Россия перенесла изменений, которые в зависимости от политической направленности давали им самые разнообразные конъюнктурные интерпретации.

Традиционный для русского вопрос «Что делать?» Но для императора в той конкретной обстановке это не просто традиционный вопрос. И каждый раз он словно бросает жребий — на одной стороне монетки у него: главное не делать то, что не нужно; на другой стороне: доводить начатое до конца. Что важнее?
Принять правильное решение получалось не всегда.

Первоначальный период принципиально важен для понимания того, в каком направлении будет двигаться Николай дальше, уже будучи императором, к какому берегу он станет направлять свой самодержавный чёлн: окажется ли он «врагом прогресса», что сделает его виновником отставания России от Европы и как следствие в так называемой Крымской войне, или, наоборот, его курс позволит ему удержать страну от куда больших трагедий, приведёт его к пониманию высшей правды и христианского идеала, и это станет для него важнее земных дел? Другими словами, кем он будет стремиться стать: «идеальным самодержцем», «рыцарем самодержавия» и даже не простым, а «Дон Кихотом самодержавия», то есть монархом, исполненным самодержавного романтизма, или «жандармом Европы», «Николаем Палкиным», чьё предназначение задержать «всеобщее разложение»? Займётся политической эквилибристикой, лавируя меж огней с разных сторон, и, опасаясь неизбежных последствий, будет противиться многим назревшим к тому моменту реформам, тем самым останется в людской памяти как «тюремщик декабристов»?

Позволительно сказать, что в отношении к декабристам и их семьям в Николае боролись император и человек. Однако, наблюдая характер его поведения по отношению к жёнам, порой приходит в голову, что глубоко верующий человек как бы замаливал взятый на себя грех. Повествование на тему отношений между Николаем I и семействами, вырастившими декабристов, может составить объёмный том. Здесь лишь в качестве примера я коснусь всего трёх судеб.

И начну, пожалуй, с Рылеева. Из пяти казнённых декабристов он был единственным женатым и отцом ребёнка. Это неоспоримый факт. К нему обычно присоединяют другой: Николай I по-человечески сострадал жене Рылеева, оставшейся вдовою. Допустить такое можно. А далее следует продолжение: объяснение чему в том, что на императоре была кровь погибших бунтовщиков — легко ли жить с такой тяжестью на сердце? Потом ещё казнь, которая всех потрясла, мол, даже его маленький сын Александр сожалел о казнённых... А вот с этим объяснением я не торопился бы соглашаться полностью. Да, тяжесть в душе истинно верующего человека, каким Николай I был, конечно, исключать не следует, но…

Не стану рассказывать историю её происхождения, но ещё в пору следствия в руки Николая попадает записка, написанная Натальей Михайловной, где она писала, что «у ней осталось ещё 100 рублей после мужа, что ни о чём не заботится, имея одно желание увидеться с мужем, о чём подала всеподданнейшую просьбу лично Его императорскому величеству в 12 часов утра; и за то уже благодарит Бога и государя, что получила письмо от мужа, но то её печалит, что не знает, где он и что с ним будет. За сим снова предалась она скорби и слезам. Приятельница же её опасается болезненных оттого последствий».

Ответом на записку оказываются две тысячи рублей, «высочайше пожалованные», и разрешение переписываться с мужем. А спустя три дня к ней доходит ещё тысяча рублей от императрицы Александры Фёдоровны. Потом наступит март, и жена Рылеева получит уведомление о том, что император вновь «всемилостивейше пожаловать Вам соизволил единовременно две тысячи рублей ассигнациями».

Благочестивые почитатели Николая I по этому поводу с восторгом ведут беседу про царствующего Дон-Кихота, который был несказанно милостив. Затевать спор намерения нет. Но известно, что князь Александр Николаевич Голицын, близкий друг как Александра I, так и Николая I, всесильный чиновник (был и главой, и начальником, и попечителем, и председателем, о котором Пушкин писал: ««Напирайте, бога ради, // На него со всех сторон! // Не попробовать ли сзади? // Там всего слабее он») во все времена и всегда преданный тому, кто занимал место на троне, объяснил императору, что помощь жене мятежника — не просто богоугодное дело. У самог; раздражённого одним из главных преступников императора оказывать милости его жене особого желания не имелось. Но он прислушался к дружескому совету опытного в таких делах Голицына. Помощь Рылеевой, используя современные понятия, сулила немалые дивиденды в общественном мнении, демонстрируя, что новый царь грозен, но в то же время и милосерден. Ибо, по справедливому замечанию историка К. Г. Боленко, «сознательно или интуитивно Николай I своим поведением во время восстания, а затем по отношению к заговорщикам и их родственникам сформировал в глазах большинства подданных такой образ российского императора, который в тот момент был наиболее востребован».

С этим согласиться нужно. Николай I и в дальнейшем старался проявлять милосердие там, где считал полезным. И хотя до событий на Петровской (Сенатской) площади он вообще ничего не знал о литераторе Рылееве и его семье, в ходе следствия ему доложили, что она далека от политики, не обладает светскими манерами, не знает французского языка и вообще провинциальная милая барышня, которая очень любит своего супруга.

Это ничуть не помешало Наталье уже через 4 дня после ареста мужа написать письмо на имя Николая I:

«Всемилостивейший государь! Я женщина, и не могу ни знать, ни судить, в чём именно и в какой степени виновен муж мой /…/ но, не дерзая просить о помиловании, молю об одном только: повелите начальству объявить мне, где он, и допускать меня к нему, если он здесь».

Их единственное свидание состоялось в конце июня. Оно потрясло обоих, они даже не могли говорить. Ей проще было потом высказать свои слова на бумаге:

«Я по сию пору не верю, что я тебя видела. Точно сон или мечта — так краткое время! Я не нашлась ничего поговорить с тобою; теперь не имею мысли писать к тебе».

Наталья Михайловна наблюдала за казнью, стоя в толпе зевак. По слухам, император даже разрешил вдове Рылеева похоронить мужа отдельно, но на Голодае и так, чтобы не было никаких признаков могилы. И люди часто замечали Наталью Михайловну, которая молилась в неприметном месте острова.

После ареста Рылеева Наталье пришлось выплачивать долги по счетам мужа. Но после казни государственного преступника вдове была назначена ежегодная пенсия в размере 3000 рублей. Тогда же на князя Голицына возложили обязанность сообщать Николаю I «о состоянии несчастной госпожи Рылеевой», ставить в известность о её нуждах. В 1829 году девятилетнюю дочь Анастасию определили в Патриотический институт на полном казённом содержании под фамилией Кондратьева. В этот институт принимали дочерей погибших на войне офицеров. После второго брака Натальи ежегодную пенсию стали выплачивать их с Рылеевым дочери Анастасии.

Наталья Михайловна первого супруга не забывала и хранила архив Рылеева. В 1858 году к дочери Кондратия Рылеева приехал вернувшийся из ссылки его друг, декабрист Иван Пущин и вернул дочери друга свой давний долг — 430 рублей серебром. Он отметил, как Анастасия была похожа на отца. В 1872 году благодаря её стараниям было опубликовано первое в России Собрание сочинений и писем её отца. На титульном листе значилось: «Издание его дочери».

Среди женщин, чьё имя не просто на слуху у многих, а в сознании большинства людей связано с поистине трогательной историей из жизни декабристов с её атмосферой братства, дружбы, взаимопомощи, которая помогла ссыльным сохранить и пронести до конца жизни высокие идеалы первых борцов за народное освобождение. Именно так (ни одного выдуманного слова) по сию пору пишут и говорят о ней. Чему во многом способствовали роман Александра Дюма «Учитель фехтования», кинофильмы «Декабристы» режиссёра Александра Ивановского и «Звезда пленительного счастья» Владимира Мотыля», опера Юрия Шапорина «Декабристы», которая в первой редакции называлась «Полина Гёбль».

Думаю, нет нужды называть это имя, но куда без этого. Речь пойдёт об императоре Николае I и семействе декабриста Ивана Анненкова. Но нас будет интересовать не романтическая составляющая истории, а её документально-эпистолярная нить.
Началось всё в городе Вязьма. 16-го мая 1827 года француженка Жанетта-Полина Гёбль (фр. Pauline Geuble) при проезде императора через город умудрилась подать ему прошение, в котором просила дозволения отправиться в Сибирь. Цель понятная — без царского разрешения вступить в законный брак с государственным преступником Иваном Александровичем Анненковым, по приговору Верховного уголовного суда лишённым чинов и дворянства и сосланного в каторжную работу на 20 лет, было невозможно. Писала она, разумеется, по-французски, но проблем с этим у Николая I не возникло:

«Ваше Величество! Позвольте матери припасть к стопам Вашего Величества и просить, как милости, разрешения разделить ссылку её гражданского супруга (;poux naturel).
Религия, ваша воля, государь, и закон научат нас, как исправить нашу ошибку. Я всецело жертвую собой человеку, без которого я не могу долее жить; это самое пламенное моё желание. Я была бы его законной супругою в глазах церкви и перед законом, если бы я захотела преступить правила деликатности.

Я не знала о его виновности; мы соединились неразрывными узами. Для меня было достаточно его любви... Милосердие есть отличительное свойство царской семьи. Мы видим столько примеров этому в летописях России, что я осмеливаюсь надеяться, что Ваше Величество последует естественному внушению своего великодушного сердца.
В ссылке я буду, Ваше Величество, благоговейно исполнять все Ваши повеления. Мы будем благословлять священную руку, которая сохранит нам жизнь, бесспорно весьма тяжкую! но мы употребим все силы, чтобы наставить нашу возлюбленную дочь на пути добродетели и чести.

Мы будем молить Бога о том, чтобы Он увенчал Вас славою. Мы будем просить Его, чтобы Он излил на Ваше Величество и Ваше августейшее семейство все свои благодеяния.
Соблаговолите, Ваше Величество, открыть Ваше великое сердце состраданию, дозволив мне, в виде особой милости, разделить его изгнание. Я откажусь от своего отечества и готова всецело подчиняться вашим законам. У подножия Вашего престола молю на коленях об этой милости... надеюсь на неё!»

В Сибирь выслан запрос императора: желает ли Анненков «иметь её своей законной женой; без его согласия она не получит позволения отправиться в Сибирь». Потом в обратную сторону отправлен ответ: если бы последовало позволение начальства, то он охотно бы женился на иностранке Полине.
Далее дежурный генерал Главного штаба пишет московскому военному генерал-губернатору (уже конец октября 1827 г.):

«Его Величество высочайше повелеть соизволили: дозволить иностранке Полине Поль (Гёбль) ехать в Нерчинск и сочетаться там законным браком с государственным преступником Анненковым и, сверх того, буде она имеет надобность в вспомоществовании на проезд свой, то таковое ей выдать.

Высочайшую волю сию и прилагаемые при сём правила, наблюдаемые относительно жён преступников, ссылаемых в каторжную работу, покорнейше прошу Ваше превосходительство приказать объявить иностранке Полине Гёбль, находящейся ныне в Москве, кое жительство известно: у Кузнечного моста, в доме статской советницы Анненковой; спросить её в то же время, желает ли она на основании сих правил ехать в Нерчинск, для сочетания браком с преступником Анненковым, и в таком случай, какое нужно будет ей вспомоществование на проезд свой и о последующем почтить меня вашим уведомлением».

Для ознакомления ей дали «Правила, касающиеся жён преступников, ссылаемых на каторжные работы». У читателей есть возможность их прочитать:

«1. Жены этих преступников, следуя за своими мужьями и оставаясь с ними в брачном союзе, естественно, должны разделять их участь и лишиться своих прежних прав, т. е. они будут считаться впредь лишь жёнами ссыльнокаторжных, и дети их, рождённые в Сибири, будут причислены к числу государственных крестьян.
2. С момента отправления их в Нерчинск им будет воспрещено иметь при себе значительные суммы денег и особенно ценные вещи; это не только воспрещается имеющимися на этот счёт правилами, но необходимо даже для их собственной безопасности, так как они едут в местности, населённые людьми, готовыми на всякое преступление, и, следовательно, имея при себе деньги или драгоценные вещи, могут подвергаться случайным опасностям.

3. Каждой женщине дозволяется оставить при себе лишь одного из крепостных, прибывших с нею, притом из числа тех, кои согласятся на это добровольно и дадут обязательство, подписанное ими собственноручно, или за безграмотностью объявят своё согласие лично, в присутственном месте; прочим будет дано право вернуться в Россию.

4. Если жёны этих преступников прибудут к ним из России с намерением разделить участь своих мужей и пожелают жить вместе с ними в остроге, то это не возбраняется им, но в таком случае жены не должны иметь при себе никого для своих личных услуг. Если же они будут жить отдельно от мужей, вне острога, то они могут иметь при себе для услуг отнюдь не более одного мужчины или одной женщины.

5. Жёнам, которые пожелают жить вне острога, разрешается видеться с их мужьями в остроге, однажды, через каждые два дня. Всякое сообщение жён с их мужьями через слуг строго воспрещается.

6. Если крепостные, прибывшие с жёнами преступников, не захотят остаться при них, то им разрешается вернуться в Россию, но без детей, родившихся в Сибири.

7. Преступникам и их жёнам строго воспрещается привозить с собою или получать впоследствии от кого бы то ни было большие суммы денег, или особенно ценные вещи, кроме денежной суммы, необходимой для их содержания, и то не иначе, как через посредство коменданта, который будет выдавать им эту сумму частями и смотря по их надобностям.

8. Жёны преступников, живущие в остроге или вне его стен, не могут посылать писем иначе, как вручая их открытыми коменданту. Точно так же самим преступникам и их жёнам дозволяется получать письма не иначе как через посредство коменданта. Всякое письменное сообщение иным способом строго воспрещается».

На все условия, ей предложенные, согласие дано: «что же касается до суммы, которая может быть мне нужна для путешествия, то я не смею назначить никакой; но буду довольна всем, что его Величество изволит приказать мне выдать».
Высочайшим повелением от 29-го ноября 1827 года министр финансов отпустил «из государственного казначейства на известные его Величеству расходы три тысячи рублей», и они были переданы Полине, которая, не зная русского языка, (оставив у свекрови маленькую дочь) 23 декабря 1827 года отправилась в дальнюю дорогу. Её сопровождали два человека, выбранные ею заранее из многочисленной дворни Анны Ивановны. Один из них был Степан, который сопровождал Полину всюду так как служил ей переводчиком.

Добралась до Читы 5 марта 1828 года. И 4 апреля в деревянной Михайло-Архангельской церкви прошло венчание. Только на время обряда с жениха были сняты кандалы. Накануне Полина Гёбль при крещении получила имя Прасковья Егоровна Анненкова.
На этом эпистолярный «роман» не заканчивается. 21-го апреля из Читы Анненкова пишет Николаю I:

«Государь! Благодаря великодушию и доброму участию Вашего Императорского Величества, я соединена с человеком, которому я хотела посвятить всю мою жизнь. В эту торжественную для меня минуту, непреодолимое чувство заставляет меня повергнуться к стопам Вашего императорского величества, чтобы выразить чувства глубокой и почтительной благодарности, которыми вечно будет преисполнено моё сердце.

Государь, вы соблаговолили протянуть руку помощи иностранке, беззащитной и безо всякой поддержки. Эта августейшая и несравненная доброта даёт мне смелость опять обратиться к Вашему императорскому величеству как к самому милостивому из монархов.

Муж мой предназначил мне сумму в шестьдесят тысяч рублей, которая была отобрана банковыми билетами во время его арестования. По его просьбе следственному комитету и прежде, нежели был произнесён его приговор, она была отдана в руки его матери, которой было известно и которая одобряла её назначение. Теперь эта сумма оспаривается наследниками моего несчастного мужа.

Государь! Без этой суммы я не имею средств к существованию, и крайняя нужда будет моим уделом. Соблаговолите приказать её возвратить. Государь, докончите Ваши благодеяния. С почтительным упованием в величие Вашей души, я припадаю к стопам Вашего Величества и осмеливаюсь умолять обеспечить существование той, которую Вам уже раз было угодно спасти.

Государь! Здесь я должна бы остановиться. Преступление моего мужа должно бы, может быть, воспретить мне всякое ходатайство за его несчастную дочь, глубокое раскаяние, которое наполняете и терзает его душу, его мучения, которых я свидетельница, не дают мне, я это чувствую, никакого права просить за неё Ваше императорское величество, но Ваше великодушное сердце, Ваши благодеяния даже ободряют меня.

Наша несчастная и невинная сирота без средств, без родителей, даже без имени. Сжальтесь, Ваше Величество, над этим несчастным существом и соблаговолите позволить ей носить имя тех, которым она обязана жизнью.
Простите, государь, что я дерзнула ещё раз возвысить голос до Вашего трона; благодушия, которыми Вы меня уже осыпали, должны бы мне только дозволить призвать благословение Неба на моего августейшего благодетеля.

Проникнутая живейшей и почтительнейшей признательностью к Вашему величеству, государь, Вашего величества верноподданная Полина Анненкова».

Тех, у кого возникло недоумение, зачем здесь приводится это длинное письмо, казалось бы, мало имеющее отношение к основному разговору о Николае I и декабристах, прошу не торопиться с выводами. Но один тем не менее сделать стоит. Письмо до царя доходит, оно (такое «длинное» им прочитано, и по нему проводится расследование, из которого следует, что при арестовании Анненкова у него было взято ломбардных билетов на 60 тысяч рублей, 8310 р. ассигнациями и 2 р. 50 к. серебром. Из них было уплачено по долговым обязательствам 6823 рубля. Оставшиеся деньги, после осуждения Анненкова, были препровождены к его матери).

Справка эта вместе с письмом Анненковой представлена императору Николаю I, который в то время находился на корабле «Париж» на рейде Варны. И там 11-го сентября 1828 года он написал собственноручно: «Справедливо. Спросить у матери Анненкова, согласна ли она возвратить жене его те 60 тысяч рублей и желает ли, чтобы дочь их, прижитая до осуждения, носила имя Анненковой».

На запрос Анна Ивановна Анненкова отвечала (московскому обер-полицмейстеру от 3-го ноября 1828 г.), что деньги действительно были препровождены ей, и ей известно было назначение сей суммы сыном в пользу жены его Полины, «на что и я была и есть согласна». А далее следует традиционное «но»:

«Но впоследствии наследники его, оспаривая деньги сии, взяли от меня через присутственное место в пользу свою и теми лишили меня возможности выполнить волю сына моего и моё на то согласие.
Что же принадлежит, желаю ли я, чтобы дочь их, прижитая до осуждения, носила имя Анненковой, таковое соизволение монарха с благоговением приемлю за особую милость и дерзаю упасть к священным стопам всемилостивейшего государя испрашивать не только одного принятия фамилии Анненковой, но да будет высочайшая милость его повелеть рождённую дочь их Александру возвести во все права и наследие отца её и тем самым облегчить горечь мою, как единое остающееся утешение в преклонных летах несчастной матери».

Тогда же мать Анненкова обратилась к графу А. И. Чернышёву (он в то время уже исполнял обязанности военного министра и стал председателем Государственного совета) с письмом, полученным 15-го ноября 1828 г.:

«Ваше сиятельство! С какой радостью увидела я вашу подпись на бумаге, которая впервые за эти три печальные года излила утешение в мою удручённую душу. Это подало мне нескромную, быть может, мысль прибегнуть к вам; мне придало к этому ещё смелость и то обстоятельство, что я имела некогда счастье видеть к себе участие со стороны вашей матушки.

Зная вашу чрезвычайную доброту, я подумала, что вы не откажете способствовать успокоению несчастной брошенной матери, преследуемой наследниками, которые требуют при моей жизни имение, на которое они не имеют никакого права.
Я вижу себя даже вынужденной подать на них прошение Государю императору и во избежание этого отдаю себя под ваше покровительство и прошу вас принять во мне участие и поговорить в особенности с моим племянником г. Анненковым, побудив его написать своему отцу, чтобы он прекратил свои ужасные происки против меня и все вообще тяжбы, кои он затевает постоянно и на которые я вынуждена отвечать.

Моему племяннику хорошо известно, что на это имение было наложено запрещение; у меня хотели даже отнять всех служащих у меня людей, которые принадлежат мне вместе с седьмой частью имения, словом, я имела по этому поводу всевозможные неприятности.

Отец этого г. Анненкова подаёт на меня до сих прошения, одно нелепее другого, но они лишают меня всякого кредита и мне угрожает опасность, что моё имение будет конфисковано. Поэтому, умоляю вас побудить моего племянника написать отцу, чтобы он прекратил все эти гнусные происки тем более, что он имеет влияние на него.
Так как мой племенник видел моего сына в то время, когда это было разрешено ему, по милости Его Высочества Великого князя, то ему известно как нельзя лучше, что если я просила Его Императорское Величество о 60 тысячах рублях, то это было сделано по просьбе моего сына, который чрез того же г. Анненкова просил меня испросить эти деньги у Его Величества и передать их г-же Полине, его теперешней жене, которую я в то время ещё не знала; следовательно, он может в этом случае быть убеждён в бескорыстии моих поступков.

Когда же я хлопотала о деньгах в тот момент, когда считала себя на краю гроба, то это делалось единственно во исполнение последней воли моего сына. Я хотела бы, чтобы мой племянник принял во внимание все эти обстоятельства и чтобы он прекратил все происки своего отца, дабы я не была вынуждена подать всеподданнейшее прошение Его Императорскому Величеству, который по своему великодушно наверно защитит меня от преследования моих наследников.

Благодарность, коей я преисполнена за неслыханные милости Его Величества, возвращает мне жизнь, тем более, что я собиралась ехать, чтобы повергнуть себя к стопам его величества и просить у него имя для несчастного ребёнка, который составляет ныне единственные узы, связывающие меня с этой жизнью, полной испытаний.
Этот знак снисхождения со стороны императора доказывает, что он не забывает и тех, которые не заслуживают, чтобы об них заботились и которые согласны вместе с тем дать своё имя малютке, составляющей предмет самого нежного моего попечения; это даёт мне надежду получить для неё имение, принадлежащее наследникам, лишённым всякой деликатности, которые докучали мне несправедливыми тяжбами, в то время, когда я была убита горем и когда я возвратила принадлежавшие им деньги и имение.
Меня крайне смущает, Ваше сиятельство, что я обращаюсь к вам с этой нескромной просьбой, но прошу вас снизойти к моему отчаянному положению в виду тех надежд, какие я возлагаю на ваше имя и на ваше влияние, если вы не откажете принять во мне участие.

Прося у вас тысячу раз извинения за мою надоедливость, прошу вас принять уверение в совершенном почтении, с какими честь имею быть вашего сиятельства всепокорнейшая слуга Анна Анненкова, урождённая Якоби» (Пер. с фр.).

По докладу о всём вышеизложенном Николай I повелел сообщить министру юстиции, «чтобы найденные в имуществе преступника Анненкова 60 тысяч рублей были истребованы обратно от наследников его и отданы жене его Полине Анненковой.
Прижитой же с нею преступником Анненковым дочери дозволить носить фамилию Анненковой, не предоставляя ей, впрочем, никаких других прав, по роду (рождения) и наследия законами определённых».

Письма Полины императору, хочу заметить, были написаны на французском языке, родном языке Гёбль, что являлось нарушением этикета обращения к императору. Однако были положены ему на стол, им прочитаны, и три года следовала царская «реакция», принималось решение по поводу их содержания. Находил время. Даже в ситуации, когда находился на корабле «Париж» на рейде Варны.
Для сравнения позволю себе сопроводить переписку Полины с императором её письмом Карлу Фёдоровичу Энгельке — тобольскому гражданскому губернатору. На сей раз ограничусь строками её письма (примерное содержание посланий губернских чиновников, не скрывавших полицейского характера проявления своего усердия, нетрудно представить):

«К. Ф. Энгельке. 29 октября 1850.
В ответ на приказание, сообщённое мне только что господином полицейместером Тобольска, я имею честь сообщить, что в течение двадцати трёх лет, с тех пор как мне было даровано Его Величеством императором всероссийским милостивое разрешение следовать за моим мужем в Сибирь, я всегда в точности подчиняюсь всем предписаниям. Я никогда не отлучалась из местностей, предназначенных для нашего проживания, я не поддерживаю переписки почти ни с кем, о чём власти осведомлены из-за запросов моей семьи графу Орлову, через посредство французского посла. Впредь я не имею намерения уклоняться от тех правил моей жизни, которых я придерживаюсь в Сибири.

Полина Анненкова — жена чиновника гражданской службы, а не государственного преступника (С 1839 г. И. А. Анненкову было разрешено служить канцеляристом четвёртого разряда в земском суде. — А. Р.) Обозначать людей по имени и их положению есть минимум вежливости, обязательной для каждого».

И это тот случай, когда либеральные понятия свободы, равенства, братства теряют своё идеологическое наполнение при столкновении с заурядным хамством человека при должности, будь оно даже исходящим от действительного статского советника.
В ссылке у Анненковых родились четверо детей. Разрешение выехать из мест ссылки Анненковы получили уже при Александре II в 1856 году, после 30 лет пребывания в Сибири. Жить в обеих столицах им было запрещено, и они поселились в Нижнем Новгороде.

Имя третьей избранной мной декабристки, смею полагать, большинству известно меньше. Как, впрочем, и сам декабрист не из самых «популярных». Дворянин Андрей Васильевич Ентальцев совсем не знатного рода. Отец — выслужившийся из «купеческих детей», хотя это всё-таки было тогда лучше, чем происхождение из «обер-офицерских детей», кому дворянского звания иной раз удавалось добиться солдатской полевой службой. В кампаниях против французов А. В. Ентальцев отличился в сражении при Смоленске, потом под селом Красным, тогда за отличие был награждён орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. В период 1821—1823 годов (точно вспомнить никто из арестованных не смог) он, подполковник и командир 27-й конно-артиллерийской роты, становится членом Южного общества. В Петербург его доставляют из Тульчина что недалеко от Винницы 20 января 1826 года и сразу в Петропавловскую крепость. Признан виновным в том, что знал об умысле на цареубийство (по показаниям Пестеля), о цели и о подготовке к мятежу. Осуждён к каторжным работам на 2 года, и 7 февраля 1827 года отправлен в Сибирь.

Но нас в данном случае интересует не столько он, сколько его жена — Александра Васильевна. Она тоже не из «благородной» семьи. Больше того, рано осталась без родителей, а потом неудачный брак. Был развод или первый супруг умер, неизвестно. От брака осталась дочь. Спустя какое-то время знакомство с Ентальцевым завершается свадьбой.

После приговора она решает ехать за осуждённым мужем. По прибытии в Читу оказывается самой старшей из жён декабристов, ей было 44 года. И самой, похоже, малообеспеченной. Можно допустить, что именно это стало причиной, по которой Трубецкая (урождённая Лаваль) и Волконская (урождённая Раевская) пригласили её жить вместе с ними в комнате, которую они снимали в доме дьякона. Хотя… Не исключаю вариант не в укор им, что приглашение было не без некоторой выгоды для двух высокородных дворянок.

Первое время приехавшие жёны поселились близ тюрьмы в деревенских избах. Сами топили печи, ходили за водой, готовили еду. Полина Анненкова, в 1823 году приехавшая на заработки в Москву и нашедшая работу в качестве модистки в торговой фирме «Дюманси», вспоминала:

«Дамы наши часто приходили ко мне посмотреть, как я приготовляю обед, и просили их научить то сварить суп, то состряпать пирог. Когда приходилось чистить курицу, со слезами на глазах сознавались, что завидуют моему умению всё делать, и горько жаловались на самих себя за то, что не умели ни за что взяться».

Появление сожительницы, умеющей за всё взяться, оказалось очень удачным во всех отношениях. К тому же, можно прочитать о ней, обе княгини нашли Ентальцеву приятной и умной женщиной. Она хоть и была им по положению далеко не ровней, но благодаря своей начитанности и стремлению к самообразованию, оказалась способной с ними общаться на любые темы.

Через год Ентальцевых перевели на поселение в Берёзов. И тут начались напасти. Очень суровые климатические условия. Удручающее безденежье. К этому добавилось то, что Андрея Васильевича кто-то стал изводить доносами на него. Они не подтверждались, но психологически давили. Семью перевели в Ялуторовск, но, странное дело, доносы не прекращались. Андрей Васильевич всё принимал близко к сердцу, что привело к ужасному последствию, к помешательству.
В 1841 году Ентальцева добилась разрешения отвести мужа в Тобольск, чтобы показать его врачу-психиатру. Диагноз разбил её надежды. Три года Александра Васильевна прожила с невменяемым мужем. Он стал совершенно неуправляемым и опасным для окружающих. Она не опускала руки и до последнего дня его жизни заботилась о муже.

Андрей Васильевич скончался в 1845 году. Думая, что на этом её мучения завершены, Ентальцева обратилась к императору с просьбой разрешить ей вернуться в европейскую часть России. Позволения получено не было. Пришлось жить дальше в Сибири, существуя на небольшое пособие от государственной казны. Только в 1856 году по амнистии наследника Николая I Александра Васильевна смогла уехать в Москву. Перед смертью её подруга-декабристка Мария Казимировна Юшневская прислала ей письмо с приглашением к себе в Киев. Но Александра Васильевна ощущала, что сил на такое путешествие у неё не хватит. Летом 1858 года Ентальцева умерла.
И коли всплыла здесь фамилия Юшневской, воспользуюсь случаем сделать «шаг в сторону» и коснуться истории семейной пары Юшневских. Она позволяет задать вопрос: был ли запрет вдове Ентальцева вернуться в европейскую часть России единичным эпизодом. Нет. Когда Алексея Петровича Юшневского приговорили к каторжным работам в Сибири, Мария Казимировна написала императору письмо:

«Я же для облегчения участи мужа моего повсюду последовать за ним хочу, для благополучия жизни моей мне больше теперь ничего не нужно, как только иметь счастье видеть его и разделить с ним всё, что жестокая судьба предназначила... Прожив с ним 14 лет, счастливейшей женой в свете я хочу исполнить священнейший долг мой и разделить с ним его бедственное положение».

В 1829 году разрешение ехать к мужу получено. Дочь Софья хотела поехать вместе с матерью, но ей отказали. Пройдут десять лет, и 10 июля 1839 года Алексей Петрович получил право выйти из тюремного режима и отправиться на «свободное» поселение. Мечтал поселится в Иркутске, но ему не разрешили. В итоге они с женой поселились рядом с городом, в деревне Кузьминская. Минуют ещё пять лет, и 10 января 1844 года Алексей Петрович поехал в село Оёк проводить в последний путь умершего декабриста Фёдора Фёдоровича Вадковского. И там при выходе из церкви с Евангелием в руках он отвесил глубокий поклон и… больше не поднялся. Товарищи наклонились к нему и обнаружили, что он скончался.

Жена декабриста думала, что раз Юшневского больше нет, то ей позволят вернуться в её имение в Киевской губернии. Но из столицы пришёл отказ. И она продолжила жить рядом с Иркутском до 1855 года. Разрешили покинуть Сибирь и уехать в Киев спустя 11 лет после смерти супруга. Там она прожила до 1863 года, умерев в возрасте 73 лет.

Три декабристки — три очень разных судьбы. И один вопрос, на который нет ответа: почему венценосец не разрешил Ентальцевой и Юшневской вернуться в европейскую часть России? Мне почему-то по этому поводу вспоминается известный историк Соловьёв. Сергей Михайлович на себе испытал, что быть историком — дело заведомо вредное и опасное. Ещё бы, Николай Павлович Романов собирался посадить его под арест за несовпадение высказанной академиком Императорской академии наук и самим императором концепций Смуты. Профессор и ректор Московского университета в описании Смуты вздумал упомянуть о «роли простого народа, пришедшего к Пожарскому и Минину». Николай I с такой трактовкой согласиться никак не мог. Народ, по его убеждениям, был тёмен и требовал постоянного и чуткого надзора. В Смуте, по убеждениям императора, победил мудрый руководитель, а «роль простого народа» заключалась в чётком исполнении отдаваемых ему указаний. Князь Дмитрий Пожарский из знатного рода Рюриковичей и был таким руководителем, а Кузьма Минин — выходец из купеческой семьи, примкнул к нему и выполнял поставленную задачу: занимался сбором ополчения, в переводе на современный язык, был менеджером по логистике. Тогда как князь — он генеральный директор. И хочу подчеркнуть принципиальное: «народ был тёмен» — народ не тот — классика либерального жанра.

Может, и в случае с Александрой Васильевной Ентальцевой, которая не была из рода Рюриковичей, и средств, сопоставимых с теми, какими обладала урождённая Лаваль, у неё не было, проблема заключалась в том, что варить суп и стряпать пирог она с успехом могла продолжать и в Сибири. Потому и продолжали держать её в ссылке даже после смерти мужа декабриста. За что?

К слову, жена автора либеральной Конституции за всё хорошее против всего плохого, которая должна была обеспечить по истечение 15 лет наступление всеобщего равенства и полной благодати как в Париже, стала первой жертвой Петровского завода — следующего после Читы места каторжных работ горе-революционеров. Она умерла в 1832 году двадцати восьми лет. Никита Муравьёв стал седым в тридцать шесть — в день смерти жены Александры (Александрины) Григорьевны (графини Чернышёвой, родной сестры графа Захара Григорьевича Чернышёва), той, через кого Пушкин передал декабристам «Во глубине сибирских руд…» и послание к однокашнику по Лицею Ивану Пущину «Мой первый друг, мой друг бесценный…».

В своё время взаимоотношения Николая I с родственниками осуждённых по делу о тайных обществах стали темой исследования историка М. А. Рахматуллина. В его основу легли «Записки о состоянии и домашних обстоятельствах ближайших родных государственных преступников, по приговорам Верховного уголовного суда осуждённых». Известно, что спустя две недели после вынесения приговора декабристам император распорядился собрать сведения о материальном положении членов семей заговорщиков. На сбор сведений ушёл год. С выполнением царского повеления торопились не спеша.

В бытовом сознании тех, кто постарше, со школьной скамьи прочно утвердилось мнение о том, что Николай I всю жизнь следил за каждым движением ссыльных, оценивал детали их быта в том числе семейного. Опасаясь общественного осуждения, он открыто не запрещал декабристкам следовать за мужьями в Сибирь, но Комитет министров принял постановление «О недозволении отправляться к ним в Сибирь детям из благородного звания, родственникам и другим лицам». В случае же воссоединения с мужьями-каторжанами жёны обязаны были следовать правилам, с которыми читатели ознакомлены чуть раньше, когда шёл разговор о Полине Гёбль.

И только в 1856 году декабристам и оставшимся в живых восьми (из одиннадцати) их жёнам было разрешено покинуть Сибирь. Но это уже время следующего российского императора из династии Романовых.
Те, кто младше, знакомились уже с другой историей пребывания декабристов в Сибири, которая излагала другие факты. Они свидетельствовали о мерах, предпринятых по инициативе Николая I с целью облегчить материальное положение семей декабристов. Говорилось и писалось, что осуществлялись они в строго секретном порядке, поэтому ни слова об этом нет в записках и мемуарах декабристов. Что странно, так как факты отражены в известных документах и хорошо изучены. Спр;сите, в чём дело? Очевидно, полагал историк, они настолько не укладывались в рамки устоявшегося представления о Николае I, что в советское время предпочли просто умолчать о них. Документы эти увидели свет лишь в 70-е годы.

Примечателен вопрос, какой задавал себе М. А. Рахматуллин: «Что заставило Николая I уже 29 июля 1826 года, т. е. спустя чуть более двух недель после казни пятерых декабристов, распорядиться собрать сведения, содержащие «в возможной подробности положение и домашние обстоятельства ближайших родных» осуждённых по делу 14 декабря?». Ещё более интересна логика его дальнейших размышлений:

«Осознание суровости приговора, христианское раскаяние в содеянном, просто человеческое сострадание или дальний политический расчёт? Хотя для последнего предположения и нет прямых документальных данных, оно не беспочвенно, если вспомнить об известном высказывании Николая I, сделанном под впечатлением первых допросов декабристов, проводившихся в его присутствии: «Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в неё, пока во мне сохранится дыхание жизни, пока, Божиею милостью, я буду императором». Вместе с тем он и подумать не мог, что спустя сорок лет (1866 г.) разговоры членов тайных обществ о цареубийстве кто-то попытается реализовать (этим «кто-то» стал ишутинец Дмитрий Каракозов в неудавшемся покушении на его сына — царя Александра II»).


Прежде всего эти материалы дают ответ на вопрос о первоначальных мотивах поступка императора, распорядившегося начать сбор сведений об имущественном положении семей декабристов. Это — реакция на поступавшие от родственников декабристов прошения об оказании им материальной помощи ввиду их бедственного положения в результате потери единственных кормильцев.
Список всех семей был разбит на 6 категорий в зависимости от имеющих нужду во вспомоществовании до лиц «с состоянием богатым и хорошим». Уравниловки не последовало. Рахматуллин привёл характеристики положения тех семей, по которым есть соответствующие резолюции Николая I. Предлагаю ознакомиться с этим познавательным реестром:

«А. П. Барятинский: «Мать его, титулярная советница княгиня Анна Барятинская имеет двух дочерей. Она приносила жалобу, что дочери сии, получив после осуждённого брата по закону 100 душ, бросили её без всякой помощи (...) живут в Москве, а она здесь, в Петербурге, в беднейшем положении, почему и просила в пенсион жалование покойного своего мужа». На полях против этих строк имеется канцелярская помета: «Министру юстиции 21 октября No 1315», смысл которой прояснится далее.

A. К. Берстель: «Имеет жену и шесть маленьких детей, в совершенной бедности и болезненном положении живущую помощию добрых людей; сверх того от одной умершей родной сестры осталось пять человек детей в крайней бедности». Собственноручная резолюция Николая I: «Сыновей распределить по корпусам (кадетским. — М. Р.), а матери дать единовременно».

B. А. Бечаснов: «Мать его, вдова 8 класса, с дочерью, лишённой ума, живут в Кременчуге в крайней бедности, пользуясь пристанищем и пропитанием в чужих домах. В 1825 г. всемилостивейше пожаловано ей в уважение бедного состояния в единовременное пособие 600 руб.; она имеет другого сына в службе портупей-поручиком». Резолюция царя: «Дать единовременно 600 руб.» На полях помета: «Министру императорского двора 23 октября No 1317».

Братья А. И. и П. И. Борисовы: «Отец их, отставной 8 класса, 68 лет, имеет больную жену, двух дочерей и одного сына, без всякого состояния в самом бедном положении, поддерживается одним получаемым им пенсионом в 200 руб. в год. Он в сем году утруждал г. и. просьбою о помощи». Резолюция царя: «Дать 400 руб.» На полях — помета, аналогичная той, что по Бечаснову.

В. А. Дивов: «Имеет мать, вдову преклонных лет (ей около 50 лет. — М. Р.), без всякого состояния, питающуюся трудами своими и благодеяниями добрых людей». Под текстом — вопрос царя: «Узнать нужно ли что?» И на полях — помета об отправленном нижегородскому, казанскому, симбирскому и пензенскому генерал-губернатору А. Н. Бахметеву (Бахметьеву) 21 октября запросе.

И. И. Иванов: «Мать его 60 лет, быв вторично замужем за унтер-офицером Кормащуковым, имеет двух дочерей, одна, девица — при ней, в беднейшем положении, живут трудами рук своих, а с потерею сына лишились они и той помощи, которую получали от него на старости». На этот раз резолюция царя не очень внятная: «Помочь можно».

Братья В. К. и М. К. Кюхельбекеры: «Мать их, вдова, статская советница, преклонных лет, с дочерью девицей, не имеет ничего кроме получаемых от г. и. Марии Фёдоровны пенсиону по 1100 руб. в год. Живёт в доме другой, замужней своей дочери, имеющей состояние, но и шесть человек детей; в случае смерти сей замужней дочери, сестра её, девица, с матерью останутся вовсе без пропитания. Девица Кюхельбекер была в Екатерининском институте 6 лет классною дамою и оставила сие звание, чтобы быть при дряхлой и слабой матери». Резолюция царя: «Я семью знаю, помочь можно, если вдова Глинкина не в живых». На полях — помета: «генерал-губернатору Хованскому 21 октября No 1303».

А. О. Корнилович: «Мать его, вдова, 50 лет, имеет одного сына на службе и трёх дочерей, в числе коих одна девица; состояние весьма недостаточное, но быв ещё в силах, хозяйственными распоряжениями и трудами содержала себя, а ныне по расстроенному здоровью не в состоянии обеспечить содержание своё с дочерью и ей угрожает бедность». «Можно помочь», — помечает Николай I.

Н. Ф. Лисовский: «Мать его, вдова, коллежская регистраторша, имеет ещё сына на службе унтер-офицером и дочь девицу. В крайне бедном положении, живут трудами рук своих и пользовались пособием сына, с потерею же его бедность их ещё увеличилась, о чём она объясняла в поданном в 1826 г. на высочайшее имя прошении». Вновь резолюция: «Помочь можно».

A. С. Пестов: «Отец его, коллежский советник, с многочисленным семейством в крайних обстоятельствах, имеет более 60 тыс. руб. долгов, на удовлетворение которых описывается к публичной продаже его имение, состоящее из 200 душ крестьян». — «Помочь можно после».

B. К. Тизенгаузен: «Отец его, отставной титулярный советник, находится в бедном положении, преклонных лет и слаб здоровьем, и у него ещё четыре сына, от коих со дня отдачи в Кадетский корпус не имеет уведомления, а по собранным сведениям, они все на службе. Жена преступника Тизенгаузена имеет двух малолетних сыновей и дочь, в крайнем положении. В сем году утруждала г. и. о назначении ей ежегодного содержания на воспитание детей до узаконенного возраста, а потом о принятии их в казённые заведения». Николай I поставил большой знак вопроса. Рядом написано, по всей вероятности, рукой Дибича: «Высочайше повелено, как про Янтальцову сказано».

А. П. Арбузов: «Имеет родного брата и двух сестёр с достаточным имением.
 
Примечание. Имение сие находится в неправильной тяжбе с незаконнорождённым сыном покойного родного дяди их, майора Завьялова, титулярным советником Завьяловым, завладевшим сим родовым имением, каковая тяжба продолжается без всякого успеха с 1805 г. и вовлекла их в значительные издержки. Ноне дело находится в Новгородской палате Гражданского суда». Текст на полях отмечен скобкой и знаком NB, а резолюция царя гласит: «приказать не медля кончить» На полях же — карандашная помета: «министру юстиции 21 октября No 1316». Тональность указания самодержца и известное всем внешнее неприятие им внебрачных отношений не оставляют сомнений, в чью пользу было решено столь затянувшееся дело.

Д. А. Щепин-Ростовский: «Мать его, вдова, капитанша, княгиня Ольга, состояния посредственного и обременена долгами. Примечание. Означенная княгиня утруждала уже неоднократно г. и. просьбами о приказании предоставить ей во владение оставшееся после сына преступника имение, ибо некоторые однофамильцы несправедливо домогаются доказать право на наследство онаго, о чём началось уже дело». На полях рукой Николая I написано: «поручить решить М. П.» и карандашная помета: «министру юстиции 21 октября No 1311»

К. П. Торсон: «Мать его в бедном положении». Резолюция царя: «кажется, я ей дал уже» и всё та же канцелярская помета на полях: «санкт-петербургскому военному генерал-губернатору 21 октября No 1305».

А. В. Янтальцев (Ентальцев): «Мать его, вдова, подполковница, и жена бедного состояния». Резолюция царя: «можно давать не в виде пенсиона, а просто ежегодно в виде вспомоществования».

В. И. Штейнгейль: «Жена его и девять человек детей в расстроенном положении, а тёща, действительная статская советница Вонифатьева, в крайней бедности». Резолюция царя: «сыновей в кадеты». Может, такое внимание к семье бывшего барона объясняется репликой Николая I, оброненной им во время допроса Штейнгейля в январе 1826 года. В ответ на слова барона о том, что он «ни мыслями, ни чувствами не участвовал в революционных замыслах; и мог ли участвовать, имея кучу детей!», государь прервал его: «Дети ничего не значат, твои дети будут мои дети!» И действительно, заботу о них он взял на себя. Вообще, надо сказать, что и его отношение к Штейнгейлю — автору, пожалуй, наиболее содержательного критического послания Николаю I из Петропавловской крепости, значительная часть которого была дословно включена в «Свод показаний членов злоумышленного Общества о внутреннем состоянии государства» и послужила впоследствии (как и весь «Свод») негласной основой для ряда преобразований, осуществлённых в николаевское царствование, — было особым (возможно, именно в силу практической полезности предложенных им мер совершенствования социально-экономических и политических структур государства).
Наверняка есть связь этого решения с резолюцией Николая I от 27 декабря 1836 г. на докладе А. X. Бенкендорфа о просьбе Штейнгейля перевести его в Ишим или другой ближайший к центральной России город «для возможного утешения моего невинного, но не менее страждующего семейства». Для убедительности он добавил, что четверо его сыновей, «может быть, кровью запечатлеют верноподданническую благодарность». Просил также Бенкендорфа исходатайствовать ему прощение в сердце государя.
Резолюция растроганного, видимо, таким обращением царя была великодушной: «Согласен, давно в душе простил его и всех». Конечно, можно и должно сомневаться в искренности заявления императора о прощении всех, ибо несколько ранее А. Ф. Бриген, просившийся из забытого Богом Пелыма в «место поюжнее», получил отказ самодержца: «Начали все проситься, надобно быть осторожным в согласии».

Работа историка примечательна не только конкретикой, но и размышлениями над мотивами решений государя:

Судя по содержанию других резолюций, можно уверенно заключить, что Николай I, принимая решение об оказании помощи, сознательно делал различие между декабристами — «государственными преступниками» в его глазах — и их семьями.
Каковы же мотивы, побудившие Николая I к такому беспрецедентному для российских государей шагу — оказанию материальной помощи и иного рода поддержки семьям своих политических противников? Первое, наиболее простое объяснение видится в том, что он сам к этому времени был отцом пятерых детей, и ему как человеку верующему не были чужды чувства сострадания, милосердия и великодушия. К этим именно чувствам взывали обращения к нему жён и матерей осуждённых декабристов, искренне видевших в нём единственного защитника и спасителя. Надо принять во внимание, что не только сам Николай I, но и другие члены императорской фамилии, воспитанные в христианском духе, не чурались оказывать помощь нуждающимся семьям декабристов.

С другой стороны, вполне возможно, что Николай I не мог ставить знак равенства между декабристами — «государственными преступниками» и их безвинными членами семей. К тому же он, видимо, не сомневался в том, что реакция на события 14 декабря той части общества, которая поспешила засвидетельствовать ему свою верноподданность, и есть мнение большинства, и, вероятно, был искренне убеждён, что «все хотят видеть свои семьи очищенными от подобных личностей и даже от подозрений этого рода».

Ещё один момент, пожалуй, сыграл немаловажную роль в том, чтобы подвигнуть Николая I на оказание помощи семьям декабристов — чётко выраженный патримониальный характер обращения к царю в поданных лично ему или через соответствующие инстанции прошениях. Все они адресованы Николаю I как высшему защитнику, что в полной мере отвечало и его собственным представлениям о долге и обязанностях самодержца — решение всех дел по личному усмотрению, по личной воле, наконец, по настроению. Об этой едва ли не самой типичной черте самовластного образа российского правления М. Н. Карамзин писал так: «У нас не Англия, мы столько веков видели судию в монархе и добрую волю его признавали вышним Уставом... В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит и любовь первых приобретается страхом последних... В монархе российском соединяются все власти, наше правление есть отеческое, патриархальное».

Будучи глубоко убеждённым в том, что «лучшая теория права есть добрая нравственность», Николай I и в деле оказания помощи семьям декабристов, равно как и в решении многих других дел, в том числе и государственного масштаба, руководствовался этим правилом. В противном случае, вникая в суть положения отдельных семей декабристов, трудно объяснить, почему к одним самодержец проявлял известную благосклонность, а о других, явно заслуживающих большего его участия, даже не задумывался (напрашивающееся объяснение о влиянии на решение царя их поведения на следствии содержанием имеющихся следственных материалов не подтверждается). И последнее уточнение, касающееся взаимоотношений царя и семей декабристов. Представляется большой натяжкой расценивать решение жён декабристов следовать за своими мужьями в Сибирь не как «замечательный пример супружеской верности и самопожертвования», а как своеобразную форму общественного протеста, смелый и осознанный «вызов обществу». Заметим, что 25 лет спустя после декабрьских событий (в 1851 г.) Николай I, вспоминая о решении жён декабристов ехать в Сибирь, в частном разговоре сказал буквально следующее: «Это было проявлением самопожертвования, преданности, достойное уважения тем более, что так часто можно было видеть обратное».

Напомню, Николай I неизменно следовал привычному правилу произносить на людях красивые и правильные слова. Он не отличался любовью к алкогольным напиткам, но знал, что лучший тост-экспромт тот, что приготовлен заранее и произнесён в нужное время.

Но подытожим, таким образом, как свидетельствуют архивные документы, примерно двум десяткам семей декабристов императором Николаем I была оказана реальная помощь. Одним из них — единовременными и ежегодными денежными пособиями, другим — содействием в устройстве малолетних детей в престижные учебные заведения, что гарантировало им в дальнейшем относительно благополучное продвижение по общественной лестнице, третьим — и деньгами, и устройством детей. Всё это делалось не только без огласки, но в строго секретном порядке, и потому царя нельзя заподозрить в стремлении рядиться в тогу правителя сурового, но справедливого и великодушного». Автор приводит цифры денежной помощи семьям преступников. Помощь составляла от двухсот до тысячи рублей и могла быть как единовременной, так и ежегодной. Однако родственникам большинства осуждённых из-за бюрократической рутины пришлось дожидаться, как свидетельствуют архивные документы, примерно год.

Чем в конце концов руководствовался император, оказывая помощь родственникам тех, кто хотя бы помыслил лишить его пусть не жизни, но власти, сказать точно нет возможности. У нас, как в условии задачи из школьного учебника математики, дано: деньги вручались из рук в руки. Через полицмейстеров или приставов (бывало, что и сам дежурный генерал Потапов выдавал), под расписку. Причём, Потапов всегда напоминал, что делать это нужно «без лишней огласки». И это тоже в соответствии с ранее сказанным: Романовы умели хранить свои тайны.