Туман

---Утренняя дымка

За окном едва начинало светать. Ночная тьма уже отступила, и на смену сонному царству уже спешил приглушённый солнечный свет, мягко растворяющийся в густом утреннем тумане. Это было такое особенное время, когда кажется, что вокруг происходит что-то едва уловимое, но очень важное, что-то бесконечно волшебное, как будто на миг стираются границы времени и пространства, перемешивая сущности миров в единое бесконечное полотно.
– Опять туман, – задумчиво произнёс старик, отодвигая занавеску к краю окна, – Но, это ничего. Ничего. Тебе, Егор Саныч, не дело на туман пенять, а вот чайку поставить – вот это дело. – старик заметно повеселел и с лёгким кряхтением, оперевшись ладонью о край стола, поднялся со старенького деревянного стула. Егор Александрович временами любил разговаривать сам с собой, подолгу сидя за столом у окна с большой кружкой в руках. Это было особое, лишь ему понятное состояние, когда терпкий сизый дым перемешивается с обжигающим ароматом очень крепкого душистого чёрного чая, а в голове в этот момент роятся десятки и сотни невероятных историй, внезапно оживающих по ту сторону оконного стекла, прямо здесь, на фоне этого странного белёсого тумана, завораживающего своей непроглядной бесконечностью.
– Чайник, мой верный чайничек, – с доброй улыбкой произнёс Егор Александрович, наливая воду в безупречно сверкающий округлыми боками с неповторимым красноватым отливом медный чайник. Набрав воды, старик поставил его на аккуратную, собственноручно вырезанную им из старинного дуба подставку и открыл дверцу висевшего на стене шкафчика. На слегка потемневших полках было не так уж и много вещей – здесь он хранил только самое необходимое, что, впрочем, касалось всех шкафов, ящиков, закутков и чуланов, находящихся в этом доме. Прямо перед ним гордо красовалась большая жестяная банка в форме снеговика, в которой Егор Александрович держал свежий крупнолистовой чёрный чай, а рядом с ней лежал большая коробка спичек – он очень любил именно такие коробки, обязательно с тёмно-красной "зажигательной" полосой на одной из сторон. Аккуратно чиркнув спичкой, старик зажёг старенькую газовую плиту, поставил чайник на огонь, и вновь улыбнувшись сам себе, немного шаркающей походкой вернулся в комнату. Обстановка в этой большой, как обычно бывает в деревянных домах, комнате была скромная, но очень уютная: большой стол возле окна, аккуратные деревянные стулья, пара кресел по углам, да небольшая кушетка напротив самой обычной стенки, заставленной книгами и навечно нашедшим свой покой хрусталём. Из всех благ цивилизации можно было заметить лишь неприметно висящую на стене радиоточку и большой, пузатый ламповый телевизор на металлической вращающейся подставке. Егор Александрович, уже практически дошаркав своими мягкими тапочками по большому ковру до середины комнаты, внезапно замер на месте, услышав знакомый голос с улицы.
– Егор! С добрым утром! Принимай корреспонденцию! – голос почтальона был негромким, но казалось, что его слова проникают повсюду, свободно проходя сквозь толстые деревянные стены.
– Иду, Герман. – ответил в сторону окна старик, ответил тихо, скорее сам себе, но почему-то было полное ощущение, что почтальон слышал каждое его слово. – Ид-у-у, ид-у-у, дружище. Погоди немного, я совсем скоро.
– Егор, тебе письмо, – улыбнулся старый почтальон, когда перед ним открылась крепкая створка деревянных ворот.
– Проходи, Герман, – улыбнулся в ответ Егор Александрович, – Я как раз поставил чай. Давно тебя не было, Гера, я уже стал забывать, как ты выглядишь.
– Да всего пару дней, Егор. – прокряхтел в ответ почтальон.
– А мне уже всё едино, Гера, – устало ответил старик, – Мне и один день равносилен вечности, а два – и подавно. Хорошо, что пришёл. – тихо добавил он и отворил дверь в дом, пропуская почтальона вперёд.

---Искорка

Прошёл уже час или даже два, пока старые друзья неторопливо обсуждали новости, мирно сидя за столом. Егор Александрович, как обычно, больше всего интересовался новостями искусства, музыки и литературы. Иногда они с Германом горячо спорили, обсуждая очередное произведение, отстаивали свои позиции, изобретая самые неочевидные нити связей, приводя веские аргументы и козыряя фактами, но каждый раз они неизменно сходились в одном – искусство, в общем и целом, как явление, как часть общества, продолжает жить и развиваться, принимая порой довольно причудливые формы, но оставаясь при этом всё тем же светлым маяком в этом туманном мире.
– Всенепременно, Гера, я просто обязан прочесть такой яркий рассказ! Ты, как всегда прав, мой друг! – закончил Егор Александрович очередное обсуждение и приподнял рукой чайник, оценивая вес оставшейся воды, – Пойду поставлю кипяточку, – с этими словами он встал из-за стола и медленно побрёл в сторону кухни.
– Егор! Чуть не забыл. – слова почтальона заставили старика обернуться на полпути, – Тебе письмо. Посмотри, какой красивый конверт. – на этих словах руки деда Егора беспомощно разжались, и начищенный до блеска медный чайник с грохотом ударился о деревянный пол.
– Внучка! Анечка! Это она! Не забыла! – старик дрожащими руками поднял со стола розовый конверт, перевязанный белоснежной лентой с красивым бантом по центру. Он долго стоял, не решаясь его открыть, и простоял бы так целый день, если бы эту молчаливую сцену не прервал чуть подхриповатый голос почтальона:
– Я, пожалуй, пойду. А ты, Егор, не скучай…
– Останься, Гера. – прервал его Егор Александрович, – Такое событие, не хочу читать в одиночестве, да и туман на улице, пережди уж.
– Тогда садись, Егор, открывай письмо, а чайник я сам поставлю. – согласился почтальон и подняв с пола чайник, удалился на кухню.
Прошло ещё около получаса, когда с парящим, словно паровоз, чайником вернулся в комнату Герман. Он застал своего товарища всё так же сидящим за столом, рядом с ним лежал открытый конверт, от которого доносился слабый, едва уловимый аромат свечного воска и ещё чего-то, знакомого, но давно забытого, а сам Егор Александрович, словно завороженный, вглядывался в развёрнутый листок бумаги, изредка сдвигая очки и протирая глаза носовым платком.
– Послушай, Герман! Я прочту его. Моя Нюта пишет. Внученька. – с этими словами он поднял глаза к началу письма и сосредоточенно начал читать:

Привет, дедуль!
Как ты там? Надеюсь, у тебя всё хорошо. У меня, в принципе, тоже всё налаживается, хотя подростковая жизнь, конечно, полна сюрпризов. В школе сейчас просто гонка какая-то – подготовка к экзаменам полным ходом. Я выбрала для себя биологию и химию, представляешь? Никогда бы не подумала, что меня так увлечёт устройство мира на таком микроскопическом уровне. Помню, ты говорил, что важно найти дело, которое зажигает изнутри. Кажется, я на правильном пути! Вот только иногда так устаю, что хочется забросить все учебники и уехать куда-нибудь очень-очень далеко.
Кстати, о путешествиях! Я, наконец, уговорила родителей поехать летом в Европу. Мы планируем начать с Италии, увидеть Рим, Флоренцию… Мечтаю оказаться в Ватикане, посмотреть на Сикстинскую капеллу. Дальше, возможно, двинемся в сторону Франции, хотя это ещё не точно. Я так хочу побродить по улочкам Парижа, посидеть в уютном кафе и просто насладиться атмосферой. Ты всегда рассказывал мне про свои поездки и как это важно – расширять кругозор. Жаль, что ты не сможешь поехать с нами, ты бы точно знал, куда нужно пойти и что посмотреть в первую очередь. Ты всегда был таким эрудированным!
В моей жизни ещё кое-что изменилось… Появился один молодой человек. Его зовут Андрей, он учится в параллельном классе. Он очень умный и интересный собеседник, с ним можно говорить обо всём на свете. И, главное, он тоже любит биологию! Мы часто вместе готовимся к урокам, обсуждаем новые открытия в науке. Не знаю, что из этого получится, но пока мне с ним очень хорошо. Помню, ты мне всегда говорил, что самое главное в отношениях – это чтобы люди могли поддерживать друг друга и вместе расти. Надеюсь, я не ошибаюсь в своём выборе.
Ещё я увлеклась фотографией. Купила себе неплохой фотоаппарат и теперь стараюсь запечатлеть все интересные моменты своей жизни. Мне нравится ловить красоту в простых вещах – в закате, в улыбке прохожего, в дождевых каплях на листьях. Знаешь, это очень успокаивает и помогает отвлечься от проблем. Представляю, как бы ты гордился моими первыми успехами! Ты всегда поддерживал мои увлечения, даже самые странные.
А если говорить о каких-то трудностях… То их, конечно, хватает. Порой мне кажется, что я совсем не понимаю себя, не знаю, чего хочу от жизни. Сомнения терзают, страхи одолевают. Наверное, это нормально для моего возраста, но всё равно очень тяжело. В такие моменты мне особенно не хватает твоей мудрости и твоих советов. Ты всегда знал, как успокоить и поддержать, как найти правильные слова. Ты умел видеть во мне что-то хорошее, даже когда я сама этого не замечала. Мне до сих пор кажется, что ты где-то рядом, следишь за мной и оберегаешь от ошибок.
Я очень по тебе скучаю, дедуль. По нашим разговорам вечерами, по твоим рассказам о войне, по твоим смешным анекдотам. По твоим крепким объятиям, от которых становилось так тепло и спокойно на душе. Мне так не хватает твоей поддержки и твоей любви. Я знаю, что ты всегда будешь жить в моем сердце, но мне всё равно очень грустно, что тебя нет рядом.
Надеюсь, у тебя все хорошо. Береги себя там. Я всегда буду любить тебя и помнить.
Твоя искорка Аня.

Последние слова Егор Александрович дочитывал уже с большим трудом, почти безуспешно борясь с огромным, жгучим комом в горле. Огромные слёзы, одна за другой, разбивались о белоснежный пергамент, оставляя после себя большие солёные отметины на листе.
– Моя искорка. – прошептал старик, поднимая глаза на сидевшего напротив почтальона, – Герман, она же так меня любит! Она помнит!
Почтальон сидел не шелохнувшись. Казалось, он навечно застыл в этой позе, и только слова деда Егора смогли вывести его из этого состояния. Будто очнувшись, Герман протянул руку к кружке с ещё не успевшим остыть чаем и сделал большой глоток, задумчиво протянув:
– Знаешь, Егор, мне кажется, что вы ещё обязательно увидитесь. Я просто уверен в этом. У тебя такая замечательная внучка. – с этими словами почтальон похлопал старика по плечу и шумно поднявшись со стула, добавил – Дружище, мне уже пора идти, но ты тут один не унывай. Кстати, если тебе что-то нужно из центра, я с удовольствием принесу.
– Д-да… Сейчас! Обожди, Гера, я сейчас! – Егор Александрович засуетился по комнате, открыл дверцу шкафа и принялся перебирать стоящую на полках мелочёвку – старые одеколоны, электробритва, настольное прямоугольное зеркало на деревянной подставке. Вещей было не так уж и много, да и расставлены они были в строгом порядке, но он старательно пытался найти какую-то определённую вещь.
– Вот! – воскликнул он, вытаскивая слегка помятый листок бумаги, – Вот, здесь указаны элементы, которые мне необходимы. Это электронные компоненты для телевизора. Кажется, я разобрался, в чём состоит неисправность. Понимаешь, каждый раз, когда я его включаю, на экране один лишь белый шум и равномерное шипение из динамика. Я полагаю, что неисправен…
– Егор, не утруждай себя, – прервал его почтальон, – Я принесу тебе всё, что необходимо, строго по списку. Давай, я уберу листок в сумку.
Егор Александрович всё ещё дрожащей от волнения рукой протянул ему список и добавил:
– Герман, только не забудь! Прошу тебя!
– Обязательно, друг мой. – ответил почтальон, выходя за ворота и медленно растворился в плотном тумане.

---Одинокая площадь

Следующее утро, которое, казалось, совершенно ничем не отличается от предыдущего, началось не совсем обычно: каждое утро Егор Александрович просыпался в сопровождении умиротворяющей и даже местами гулкой тишины, к которой он уже давно успел привыкнуть, но в этот раз его разбудил бодрый голос, звучавший откуда-то сверху: "Доброе утро, товарищи! Начинаем утреннюю гимнастику! Приготовьтесь к выполнению гимнастических упражнений! Поставьте ноги на ширину плеч!"
Егор Александрович удивлённо открыл глаза и моментально вскочил на ноги, конечно, ровно настолько быстро, насколько это позволяло его нынешнее состояние. Немного придя в себя и поняв, что это не сон и не наваждение, он отправился в комнату, где на стене висел радиоприёмник, из которого и доносился этот голос, сопровождаемый бодрящей музыкой.
– Р-раз! Два-а! Три! Ч-четы-ыре!
– Р-раз! Два-а! Три! Ч-четы-ыре!
– На месте! Шагом! Марш!
– Р-раз! Два-а! Три! Ч-четы-ыре!
– Р-раз! Два-а! Три! Ч-четы-ыре!
Такого бодрого утра он явно не ожидал, и уж тем более, из давно отключенной радиоточки. "Может снова запустили трансляцию?" – подумал старик, держась за бока. Он, всё же, каким-то чудесным образом умудрился выполнить пару упражнений, прежде чем осознание сюрреализма всего происходящего вокруг не взяло над ним верх. Молча подойдя к стене, Егор Александрович выключил радиоприёмник и осторожно погрузился в стоящее рядом мягкое кресло.
– Егор Саныч! Это явно не для тебя! – проговорил он вслух, – А вот крепкий чай, да с молоком – это как раз для тебя! – с удовольствием добавил он и встав с кресла, направился к выходу из дома.
На улице его ждала всё та же погода, что и вчера: неизменный, молочно-белый густой туман и лёгкая влажная прохлада, заставляющая немного зябнуть, если не накинуть что-нибудь тёплое. У Егора Александровича на этот случай был припасён его любимый бежевый плащ, который он с огромным удовольствием тотчас надел на себя, дополнив образ шляпой "Федорой" в цвет плаща и прихватив с собой трость, вышел из своего двора. Казалось, что туман на улице был настолько плотным, что было видно лишь часть дороги прямо под ногами, не дальше расстояния вытянутой руки. В подтверждение этому прозвучал гулкий звук захлопнувшихся за его спиной тяжёлых деревянных ворот. Старик обернулся, но не увидел за спиной ровным счётом ничего, перед глазами была лишь пелена тумана.
– Ну что ж, пора пройтись. – сказал вслух Егор Александрович, заодно убедившись, что взял с собой старенький белый эмалированный бидон с нарисованными красными ягодками на боку. Дорогу он помнил отлично и мог совершенно спокойно ориентироваться даже в таких условиях ограниченной видимости. "Пройти прямо квартал, потом налево, ещё квартал, а там – направо, три дома по правую руку пройти и по извилистой дорожке, не сворачивая, пока не выйду на рыночную площадь." – он повторял в голове этот маршрут, словно мантру, словно сомневаясь, в том, что дойдёт до этой самой площади, хотя, на самом деле, у него не было и тени сомнения – никуда отсюда рыночная площадь не испарится, дорога верная.
Шёл Егор Александрович не очень быстро – давала о себе знать нога, которая так до конца и не восстановилась после ранения на фронте. С другой стороны, он совершенно никуда не торопился, да и прогуляться лишний раз – сплошное удовольствие для одинокого старика. Его размеренные шаги, дополняемые ритмичным постукиванием трости, разносились гулким эхом вдоль грунтовой дороги и через мгновение тонули в густом тумане, чтобы вновь повториться и замолкнуть, так же быстро, как и все предыдущие.
Туман кутался вокруг, словно старая, любимая шаль. Воздух был влажным, прохладным и навевающим воспоминания. Он словно шептал о прошлом, давно ушедшем, но не забытом. Старик шёл, с улыбкой вспоминая, сколько раз проделывал этот путь в тёплые, солнечные дни, когда на рынке царило оживление и суета. Но это было так давно, что Егор Александрович уже перестал всерьёз воспринимать эти воспоминания. Да и была ли реальностью та старая память, что иногда давала о себе знать, заставляя сердце ёкать? Всё вокруг казалось иным, словно время наложило свой отпечаток, изменив до неузнаваемости каждый уголок. Серый, зыбкий мир на расстоянии вытянутой руки, в котором, словно сквозь мутное стекло, проглядывали добрые отголоски прошлого. Тишина стояла такая, что звенела в ушах, умиротворяющая и спокойная, но полная какого-то скрытого напряжения. Быть может, когда-то здесь, на рыночной площади, слышались голоса, смех, звон монет, торговые переговоры, детские крики, но теперь – только глухое эхо его шагов, да и то – эхо какое-то странное, не зловещее, а скорее приятное, как старая мелодия, напоминающая о чём-то важном и давно забытом. Гравий под ногами хрустел тихо, приглушённо, словно подстраиваясь под его настроение, словно не желал нарушать ту зыбкую атмосферу умиротворения и покоя. Старый, утонувший в дымке рынок – неужели это то самое сердце города, где когда-то бурлила жизнь? Или просто знакомое место, вызывающее лишь смутные, далёкие ассоциации? Егор Александрович вздохнул, и облачко пара вырвалось из его груди, растаяло в тумане, унося с собой грусть, оставляя лишь тёплые, щемящие чувства светлой ностальгии. Под проржавевшими навесами царила тягучая тишина, в которой, если прислушаться, казалось, можно было услышать далёкий, приглушённый гул голосов, отголоски прошлого, застывшие во времени. Егор Александрович сделал первый шаг между покосившимися металлическими прилавками, осторожно коснулся рукой одного из них. Холод металла обжёг пальцы, но в этом прикосновении почему-то чувствовались едва уловимые отголоски странного тепла, словно прикосновение к руке старого друга. Облупившаяся краска, слои ржавчины, как морщинки времени, лишь добавляли шарма этим обветшалым конструкциям, напоминая о тех годах, когда рынок был полон жизни. Старик медленно, осторожно продвигался вперёд, между рядами, стараясь не споткнуться. Приходилось обходить брошенные, проржавевшие тележки, некогда набитые товаром, перешагивать через куски обёрточной бумаги, выцветшие рекламные листовки, одиноко валяющиеся на земле, словно печальные свидетели ушедшей эпохи. Но Егор Александрович видел не мусор, не запустение, а следы прошлой жизни, следы радости и труда, следы тех дней, когда здесь кипела жизнь. Каждый шаг возвращал его в прошлое, наполняя сердце теплотой, разливающейся по телу тихой, приятной волной. Он словно шёл по ленте времени, перелистывая страницы старого альбома, наполненного знакомыми лицами и событиями.
Он продолжал идти, всё дальше и дальше, словно воскрешая не только этот рынок, но и часть самого себя, и это могло бы длиться бесконечно долго, пока Егор Александрович, наконец, не услышал, как звук ударов его трости изменился, стал более звонким – грубый, утоптанный гравий тропинки сменился каменной брусчаткой. Прямо перед ним простиралась пустынная, совершенно безлюдная, стянутая дымкой тумана рыночная площадь. В самом центре площади стояла одинокая металлическая жёлтая бочка с надписью "МОЛОКО", возле которой на небольшой табуретке сидела грузная женщина в белом фартуке и высоком поварском колпаке.
– Доброе утро, Ладочка. – улыбаясь, обратился к продавщице старик. Глядя на неё нельзя было не улыбнуться. Казалось, что она – единственный островок обволакивающего тепла и жизни в этом холодном мареве. Она не просто разливает молоко – она будто всем своим естеством согревает этот странный, туманный мир.
– Доброе утро, Егор Александрович. – мягко проговорила женщина, улыбаясь ему в ответ, – Вам как обычно, три литра?
– Совершенно верно! – ответил старик, – Мне показалось или сегодня туман слегка рассеялся?
– Показалось. – всё так же дружелюбно улыбнулась она, – Вдоль дороги туман такой же белый и густой, как молоко в этой бочке. А здесь, на площади, он обычно слегка спадает, но ровно настолько, чтобы Вы не сбились с пути и ушли от меня в отличном настроении и с полным бидоном молока. Я Вам налью даже чуть больше, под самую крышечку. Только смотрите, не расплескайте всё на обратном пути.
– Спасибо, дорогая Ладочка! А у меня настоящая радость приключилась, – сверкая глазами от счастья, добавил Егор Александрович, – Вчера получил весточку от моей любимой внученьки!
– Ой! И правда, радость! – воскликнула женщина, невольно хлопнув руками возле груди, – И что она пишет? Всё хорошо, надеюсь?
– Да, да! Она в порядке. Пишет, что очень сильно скучает и хочет, чтобы мы снова непременно увиделись! – ответил старик, подставляя пустой бидон.
– Пускай ещё там у себя поживёт. – слегка нахмурившись, ответила продавщица, – Сюда она ещё успеет, какие её годы. Но, знаете, Егор Александрович, это очень важно, что она о Вас не забыла, вспоминает. Нам всем здесь этого очень сильно не хватает.
– Вы правы, моя дорогая, как всегда правы. – с лёгкой грустинкой в голосе ответил дед Егор, аккуратно поднимая наполненный до краёв бидон с молоком. – Что же, Ладочка, мне пора возвращаться, ещё увидимся.
– Обязательно увидимся, Егор Александрович. – ответила она вслед растворяющемуся в тумане старику.
Обратный путь показался Егору Александровичу на удивление короче. Шаги его, пусть и уставшие, звучали теперь увереннее, да и трость словно сама находила верную дорогу сквозь плотную пелену тумана. Нам порой кажется, что путь вперёд, к чему-то неизведанному или просто новому, будь то дальнее путешествие или встреча со старым другом, к чему-то такому, что заставляет нас трепетать от нетерпения или испытывать волнующее предвкушение, кажется бесконечно долгим, тягучим, словно дорога, проложенная сквозь вязкий туман. Каждая минута ожидания превращается в час, каждая мысль о будущем – в целую вереницу событий, проносящихся в голове с быстротой калейдоскопа. В такие моменты в привычное нам представление о предстоящем пути, будь то физическом или метафорическом, подмешиваются наши собственные ожидания, воображение начинает играть с нами в свою игру, вовлекая наш разум в искусно нарисованную им же самим иллюзию. Мы, сами того не осознавая, создаём себе целый мир, состоящий из догадок и предположений, красочных картин и смутных опасений, причём большая часть из них вряд ли когда-нибудь воплотится в реальность, но сам процесс создания этого мира становится неотъемлемой частью нашего опыта. Мы тратим время на обдумывание деталей, проигрывание различных сценариев, и в результате путь к цели обрастает сложным клубком эмоций, мыслей и надежд. И вот, когда цель достигнута, когда мы возвращаемся назад, домой, этот призрачный мир, сотканный из ожиданий, растворяется, оставляя после себя лишь реальность, пусть и наполненную новыми впечатлениями и опытом. Тогда и осознаёшь, что путь обратно, лишённый иллюзий и обременённый грузом прожитых мгновений, всегда кажется короче, проще и понятнее, чем дорога вперёд, наполненная неизведанностью и предвкушением. Ведь в памяти остаются лишь самые яркие моменты, самые сильные эмоции, сжимая время и пространство, создавая ощущение стремительного возвращения к привычному и знакомому.
Егор Александрович шёл, погружённый в свои мысли, перебирая в памяти лица и события, словно старые фотографии, случайно найденные в пыльном сундуке. Вся окружающая его обстановка молчала, как будто вопреки обычному распорядку, когда отовсюду слышится то приглушённый лай собак, то крики детей, возвращающихся с игр, то размеренная беседа соседей на завалинке. Сейчас же вокруг был лишь густой туман, окутывающий пространство, словно саван, и тишина, звенящая и всепоглощающая. "Будто вымерло всё", – промелькнула в голове мысль, но старик тут же отмахнулся от неё, списав всё на накопившуюся усталость. Впрочем, в этой тишине было что-то умиротворяющее, словно сама природа затаила дыхание, погрузившись в глубокий сон. Лишь редкие капли, срывающиеся с нависших над дорогой ветвей, нарушали эту зловещую тишину, тихо шлёпаясь на землю или на старенький плащ Егора Александровича. Не было видно ни огонька в окнах, ни следа от чьего-либо присутствия. Улицы казались пустынными и заброшенными, будто он был единственным жителем этого странного, затерянного во времени и пространстве места. Но Егора Александрович не ощущал страха, лишь лёгкую грусть и какое-то странное спокойствие, словно он, наконец, вернулся туда, где ему и место. Каждый дом, каждая ветка дерева казались знакомыми до боли, но в то же время – какими-то отстранёнными, словно он наблюдал за ними со стороны, а не являлся частью этого мира. И эта противоречивая смесь знакомого и чужого, реального и призрачного, наполняла его сердце тихой, необъяснимой тоской.
– Скоро буду дома, – прошептал он, и его голос тут же утонул в плотной пелене тумана, словно он был не произнесён вслух, а лишь промелькнул в его сознании. И в этой тишине, в этой оторванности от всего мира, Егор Александрович почувствовал себя странно свободным, словно он сбросил с себя груз земных забот и тревог, словно он медленно растворялся в этом густом, всепоглощающем тумане, становясь его неотъемлемой частью.

---Отголоски

Серые сумерки комнаты вздрогнули, когда из пластмассового чрева висевшей над кроватью радиоточки вырвался бодрый, казённо-оптимистичный аккорд фортепиано. Егор Александрович медленно и неохотно открыл глаза. Мир вокруг него, ещё минуту назад тихий и неподвижный, наполнился сухим, слегка дребезжащим голосом диктора, который не знал ни старости, ни усталости.
– Доброе утро, товарищи! Начинаем утреннюю гимнастику! – чеканил бестелесный наставник сквозь лёгкое шипение эфира.
– Опять ты за своё, горластый... Ну неужели радиоточка наладилась? Чудеса, да и только. – удивлённо проворчал Егор Александрович, не спеша откидывая тяжёлое одеяло, – Ни выходных тебе, ни праздников, да и голос как новенький, ни одной трещинки. – добавил старик, – А ведь мы с тобой, пожалуй, одни из последних остались, кто этот ритм помнит.
Диктор командовал «шагом марш», и Егор Александрович, всё еще лежа, пошевелил пальцами ног, чувствуя, как по суставам разливается привычная утренняя тяжесть. Конечно же, он не вскочил, не расставил ноги на ширине плеч и не начал размахивать руками – годы уже совсем не те, но этот энергичный, вколачивающий гвозди в тишину ритм – "Р-раз! Два-а! Три! Ч-четы-ыре!" – словно зацепил его за невидимый крючок и потянул вверх. В комнате как будто сразу же стало светлее, а воздух наполнился какой-то давно позабытой, слегка непривычной плотностью. Опираясь на локти, он сел, дождался, пока утихнет головокружение, и несильно хлопнул ладонью по корпусу приёмника, смахивая невидимую пыль.
– Ну, здравствуй, бодряк. Опять колени выше? – он коротко и суховато усмехнулся в седые усы.
– Ладно, не шуми, сейчас подстроимся. Ты командуй, командуй. Пока ты орёшь – и я стою.
Кряхтя и придерживаясь за спинку кровати, старик поднялся. Кости отозвались сухим треском, почти в такт радиопомехам. Музыка из динамика лилась напористо, заставляя расправить плечи вопреки навалившейся за ночь немощи. Вдох – глубокий, до свиста в легких. Выдох.
– К процедурам он призывает... – пробормотал старик, когда голос из эфира сменил тон на финальный. – Ты-то железный, тебе мыло не нужно. А нам, брат, подольше собираться надо.
Шаркая потёртыми тапочками по цветастому ковру, он вышел в коридор. Энергия чужого, вечно молодого голоса подталкивала его в спину, придавая походке ту забытую уверенность, которой уже не было в его теле, но которая всё еще жила в этой маленькой радиоточке. На кухне он привычным жестом чиркнул спичкой, и синее пламя газовой конфорки весело лизнуло дно старого медного чайника под аккомпанемент бодрого "До завтра, товарищи!"
– Завтра в это же время, слышишь? – негромко бросил он в пустоту коридора. – Не проспи.
Чайник зашумел, постепенно перекрывая утихающие звуки марша, и старик подошел к окну. Он прислонился лбом к прохладному стеклу, вглядываясь в серое марево за окном. Все эти дни мир за стеклом напоминал густой молочный кисель – непроглядный, вязкий туман поглотил и соседний дом, и чахлые березы во дворе, оставив старика в абсолютной изоляции. Но сегодня серая пелена словно дрогнула. Ему показалось, что сквозь мутную белизну начали проступать очертания уличного фонаря, а чуть дальше – тёмное пятно старой голубятни.
– Неужели сдаётся? – недоверчиво, с лёгким прищуром, произнёс Егор Александрович, поглядывая на радиоприёмник, – Или это ты мне зрение подправил своим "раз-два"?
Туман всё еще стоял стеной, но в его глубине будто появилось какое-то движение, предчувствие света. А может, это только казалось – одиночество любит играть с глазами, рисуя перемены там, где их нет. Неужели сегодня мир решил стать хоть немного прозрачнее? Он налил кипяток в свою любимую большую белую кружку, заворожённо наблюдая, как пар на мгновение слился с туманом за окном, стирая границу между его маленькой кухней и огромным, остывающим миром.
Чай приятно обжигал пальцы, а горьковатый аромат разливался по кухне, ненадолго отвлекая от тягостных дум. Егор Александрович отхлебнул глоток, и вдруг его внимание привлёк тихий голос с улицы.
– Егор Александрович! Почта! – донеслось сквозь туман, а затем силуэт почтальона Германа, согнутого годами и непогодой, выплыл из серой мглы.
Старик улыбнулся. Хоть какой-то признак жизни, хоть какое-то разнообразие в этой затянувшейся непогоде. Он поспешил к двери.
– Здравствуй, Герман! Что принёс? Новости из большого мира?
– Доброго дня, Егор – кряхтя, ответил почтальон, протягивая старику небольшую посылку, – Вот, твои детальки для телевизора, как заказывал. Егор Александрович бережно взял посылку в руки.
– Спасибо, Герман, – сказал Егор Александрович. – Ты заходи, чайку попей.
– Сегодня не могу, Егор, ты уж не серчай, – почтальон приложил руку к груди и виновато посмотрел на старика, – у меня ещё одной заботой стало больше, в этом тумане чего только не происходит. Но я тебе в следующий раз обязательно всё расскажу.
– Да ничего, дружище. Ничего. – ответил Егор Александрович, – я пока тоже делом займусь, нужно ещё телевизор наладить. Ты представляешь, Гера, у меня снова заработала радиоточка. А я уж грешным делом совсем забывать начал, что такое настоящая жизнь.
– Вот видишь, Егор, – вполголоса заметил почтальон, – этот туман полон сюрпризов, поверь мне. Ну, мне нужно идти, не скучай тут без меня.
Молочное марево тумана окончательно проглотило фигуру почтальона, оставив Егора Александровича наедине с гулкой тишиной. Он вернулся в дом, где каждый скрип половицы теперь казался торжественным аккордом. У входа застыла громоздкая посылка – немой свидетель его последней надежды. Старик замер у окна, глядя, как серость за стеклом срастается со стенами. Казалось, если не совершить задуманное сейчас, эта вязкая тишина поглотит его самого. Единственным шансом на спасение был старый ламповый телевизор – его почерневший от времени соратник, давно превратившийся в пыльный памятник ушедшей эпохе.
– Ну что же, приступим, – сказал он сам себе, тут же поймав себя на мысли, что если он сумеет вдохнуть ток в эти заскорузлые вены-провода, то и сам получит право на долгожданное возвращение к свету. Процесс воскрешения скорее казался изнурительным паломничеством в мир микроскопических деталей, нежели простой перепайкой парочки деталей. Егор Александрович разложил содержимое посылки – новенькие радиодетали выглядели чужаками в этом доме. Под линзой тяжёлой лупы внутренности телевизора предстали перед ним как руины древнего города. Руки предательски дрожали. Каждый раз, когда он подносил раскалённое жало паяльника к плате, мелкая дрожь превращала операцию в пытку. Сизый дым поднимался тонкими струйками, вызывая слёзы, которые приходилось смахивать тыльной стороной ладони. Егор Александрович часами сражался с неподатливым припоем, он подолгу всматривался в принципиальную схему – пожелтевший лист бумаги, который казался ему картой звёздного неба. Он разговаривал с деталями, уговаривал их "прижиться", словно саженцы в каменистой почве. Когда последний конденсатор наконец замер на плате, старик был истощён так, словно отдал аппарату часть своего собственного тепла.
С замиранием сердца он повернул ручку.
Сначала комнату наполнил сухой треск. Экран зажёгся люминесцентным светом, и черно-белый хаос "снега" бешено закружился за толстым стеклом. Вдруг эфир дрогнул, и сквозь густую сетку помех проступила рваная панорама, словно бесконечный сериал едва различимых жизненных обрывков: мелькнула яблоня у старого плетня, сменившись чужим двором, где незнакомые люди спешили сквозь экранную вьюгу. Сквозь шум пробился звук – далёкий, как из колодца времени:
— Егорка! Домой обедать! Ну где ты опять запропастился?
На экране возник вихрастый мальчишка, его тёзка из параллельного мира, бегущий по залитому светом лугу. Экран пульсировал, выплёвывая фрагменты реальностей, бесконечно повышая напряжение в лампах, они гудели на высокой, ультразвуковой ноте, пока наконец не достигли своего предела. Мальчик на экране на мгновение замер, а в его глазах будто отразилось всё несбывшееся счастье уходящего во мрак мира. Старик потянулся к стеклу, но в этот миг внутри аппарата что-то по-гитарному звонко лопнуло. Вспышка была ослепительной. Она на долю секунды залила комнату мертвенным светом, а затем наступила тьма, глухая и абсолютная. Звук исчез, а сам телевизор превратился в холодную глыбу стекла. Егор Александрович неподвижно стоял в этой пустоте, чувствуя, как его легкие заполняет тьма.
– Что со мной? Это всё неправда! – в этой вязкой тишине он вдруг ощутил ледяную ясность, – Это лишь тени! Призраки! – Он обхватил голову руками.
– Вы не способны. – его голос становился всё тише, – Вам не согреть, не обмануть... Это всё туман.
Егор Александрович, чувствуя, как свинцовая усталость окончательно берёт верх над истощенным телом, тяжело опустился на стул, и его затуманенный взор медленно скользнул по знакомому до каждой трещинки пространству, которое в этот миг казалось чужим и безжизненным. В полумраке комнаты, где ещё витал едкий дух канифоли, он машинально протянул дрожащие к распотрошённому нутру посылки и, приподняв её, обнаружил на самом дне то, что в лихорадочной спешке ремонта осталось за пределами его внимания – крошечный розовый конверт, чей вызывающе яркий цвет казался почти дерзостью в этой серой обители одиночества. Бережно, словно боясь разрушить хрупкое колдовство, он коснулся бумаги, перевязанной безупречно белым, трогательным бантом, и в ту же секунду его ладонь ощутила не резкий укол электрического разряда, к которому он так привык за вечер, а мягкое, глубокое и живое тепло, исходящее прямо из этого бумажного послания. Этот клочок бумаги, в отличие от капризного лампового механизма, не нуждался в мучительном подборе частот, не требовал замены деталей и не зависел от коварных скачков напряжения – он обладал собственной, неугасаемой энергией, способной светить вопреки законам физики. Егор Александрович долго сидел в неподвижности, глядя на розовое пятно в своих огрубевших руках, словно это была не бумага, а живое, трепещущее сердце. Пальцы, всё еще хранившие едкий запах канифоли и гари, не слушались, когда он осторожно поддел край конверта. Он боялся порвать этот тонкий барьер между ним и чем-то невыносимо важным. Наконец, белая лента банта поддалась, соскользнув на пол бесшумной змейкой, и старик извлёк сложенный лист, пахнущий чем-то далёким – весенним дождём и старой пудрой. Как только он развернул бумагу, ровные, размашистые строки, в которых еще угадывался детский наклон, хлынули ему навстречу, вытесняя мрак комнаты.

Здравствуй, мой самый дорогой, мой единственный дедушка.
Прости меня за это долгое, почти бесконечное молчание. Когда я в последний раз выводила неровные строчки на бумаге, мне не было и двадцати, весь этот мир казался огромным садом, а ты был его незыблемым хранителем. Теперь я смотрю в зеркало и вижу там не ту девочку с разбитыми коленками, а взрослую женщину с твоим взглядом и твоим упрямым наклоном головы. Жизнь пролетела как один долгий, душный полдень, и вот тени начали удлиняться, становясь мягкими и глубокими.
Знаешь, деда, я только сейчас по-настоящему поняла твою любовь к старым вещам. Ты всегда верил, что сломанное можно исцелить, если приложить достаточно тепла и терпения. Сейчас я тоже нахожусь в своего рода "ремонте". Моё тело стало похоже на тот твой старый ламповый приёмник: лампы перегорают одна за другой, звук становится тише, а внутри поселился странный гул, который не унять никакими лекарствами. Врачи говорят мудрёные слова, хмурятся над бумагами, но я-то знаю – это просто материя истончается, становясь прозрачной для того света, который ждёт нас всех впереди.
Пожалуйста, не волнуйся за меня. В этом нет ни капли боли, только странная, почти невесомая лёгкость. Как будто я долго носила тяжёлое зимнее пальто и вот, наконец, пришло время его скинуть. Я чувствую, как мир вокруг меня теряет свою плотность. Стены дома, звуки города – всё это становится фоном, помехами на экране, сквозь которые начинает проглядывать что-то бесконечно родное.
Я часто вспоминаю наш двор, тот залитый солнцем клочок земли, где ты учил меня не бояться темноты. Знаешь, мне кажется, я снова слышу те звуки – шум листвы, стрекотание кузнечиков и твой голос, зовущий меня к обеду. Иногда мне кажется, что стоит мне закрыть глаза чуть крепче, и я окажусь там, среди того вечного лета, где не нужно ничего чинить, потому что ничего не ломается.
Мне осталось доделать совсем немного дел здесь. Я раздаю вещи, прощаюсь с тишиной и пакую в свой единственный чемодан только самые светлые воспоминания. Я не беру с собой ничего земного – ни страхов, ни болезней, ни сожалений. Только этот розовый цвет надежды и веру в то, что дорога будет лёгкой.
В последнее время мне всё чаще снится один и тот же сон: я иду по длинному мосту, окутанному туманом, а на той стороне горит тёплый, чуть золотистый свет. Я знаю, кто стоит там, у края, приложив ладонь к козырьку и глядя вдаль. Я знаю, что ты всё так же терпелив и мудр, и что ты уже подготовил для меня место на той самой скамейке под яблоней.
Подожди меня ещё совсем чуть-чуть, родной. Вечер уже близко, и небо окрашивается в те цвета, которые мы так любили. Я скоро буду дома. Скоро мы снова будем вместе, и это будет единственная реальность, которая имеет значение.
Твоя маленькая, повзрослевшая Анюта.

Егор Александрович дочитал последнюю строку, и в комнате воцарилась тишина, но теперь она была не пустой и враждебной, а наполненной глубоким, торжественным смыслом. Он медленно, с какой-то особенной нежностью сложил листки обратно в конверт, разглаживая каждую складку ладонью. Старик прислонился затылком к спинке стула и закрыл глаза. На его губах замерла слабая, едва уловимая улыбка. С этим ощущением света и долгожданного покоя Егор Александрович погрузился в глубокий, безмятежный сон, в глубине души веря, что, когда он проснётся, туман окончательно рассеется, и он увидит её – свою маленькую внучку, бегущую к нему по залитому солнцем лугу.

---Утро исцелённого времени

Новое утро вошло в дом без стука, пробравшись сквозь щели в занавесках тонкими полосками ставшего уже привычным серого пыльного цвета. Егор Александрович проснулся в этот раз не от ломоты в суставах, а от далёкого, едва уловимого, практически призрачного перестука дятла в лесу. Воздух в комнате, вчера ещё тяжёлый от запаха горелого олова, за ночь чудесным образом очистился, став прохладным и прозрачным. Старик медленно спустил ноги с кровати, ощутив ступнями надёжную твердость прохладных половиц. Он не стал сразу включать свет – добраться до кухни он мог и с закрытыми глазами. Наполнив старый медный чайник, Егор Александрович замер, слушая, как вода с веселым журчанием ударяется о дно, и этот звук показался ему самой красивой музыкой на свете. Что-то определённым образом изменилось вокруг, но что?
– Туман. Всё тот же, старый, добрый туман. – по привычке прильнув лбом к окну, произнёс Егор Александрович, – Чего же тебе нужно от меня?
Неторопливо поднимающийся от чашки пар наполнял окружающую тишину ароматами чая с чабрецом и лимоном. С каждым глотком Егор Александрович всё глубже погружался в созерцание туманного моря за окном, совершенно не заметив появление своего старого товарища. Герман возник из утренней дымки так же внезапно, как исчез накануне. Роса тяжёлыми каплями висла на его форменной фуражке, а старая кожаная сумка, казалось, разбухла от сырости. Почтальон остановился у забора и, по давней традиции, сложил ладони рупором, наполняя застывший воздух гулким, бодрым криком:
– Егор! Хозяин! Выходи встречать гостей, не всё же тебе в одиночестве детали пересчитывать!
За его спиной, кутаясь в поношенную, но опрятную шерстяную шаль, стояла старушка. Её лицо, испещрённое мелкой сеткой морщин, напоминало пергамент, на котором время записало длинную и непростую историю, но глаза – ясные, цвета выцветшего василька – светились странным, тихим нетерпением. Она опиралась на узловатую палку, и Герман придерживал её под локоть с той деликатностью, с какой обращаются только с очень хрупким фарфором.
– Ну что же, гости дорогие! – Обрадованно воскликнул Егор Александрович, распахивая тяжёлые створки ворот, – Проходите, у меня как раз чай поспел. Представляешь, Герман, мне кажется, что этим утром я услышал стук дятла, только очень далеко. Да что это я! Мне же внучка снова написала! Гера! Что же ты сразу не сказал, что там письмо! Она же скоро приедет! Она обещала! – старик практически задыхался от радости и волнения, – Я же вас всех и познакомлю! Проходите!
– Обязательно. – чуть тихо и размеренно прозвучал в ответ добрый голос старушки.
– Герман, представь же нашу гостью. – старик продолжал смотреть на них с нескрываемым удивлением.
– Это я. – вновь откликнулась старушка, – Я приехала…
– Ты же давно всё понял, Егор. – строгим голосом произнёс почтальон, глядя на оторопевшего старика, – И этот туман и эти письма.
– Да… – сквозь хлынувшие слёзы прошептал Егор Александрович. – Спасибо тебе за всё.
– Посмотри вокруг, Егор. – медленно произнёс Герман, пока тот пытался вытереть рукавами раскрасневшиеся глаза. Егор Александрович, придя наконец в себя, поднял взгляд и огляделся: когда-то густой и непроглядный туман стал стремительно рассеиваться, стали проявляться густые кроны деревьев, со всех сторон всё громче и настойчивее стали доноситься крики детей, лай собак, жужжание пчёл и шелест листьев на ветру. Немного прищурившись от поглощающего всё вокруг света, он посмотрел на почтальона.
– Герман! Ты! – застыл Егор Александрович, заворожённо глядя, как за спиной почтальона, переливаясь в ярких лучах солнца, медленно расправляются огромные белоснежные крылья, а рядом с ним, сверкая глазами цвета василька, улыбается маленькая черноволосая девочка в розовом платьице и большим белым бантом на голове.
Старик не выдержал и упал на колени, а маленькая девочка в тот же миг радостно бросилась в его объятия.
– Я приехала, деда… – прошептала она ему на ухо, – Мы теперь снова вместе.
Навсегда…