Свечи бабушки хаи

СВЕЧИ БАБУШКИ ХАИ
## Семейная сага
-----
## Пролог
Мы с мамой сидим за столом. Чай давно остыл, на дне чашки плавает тёмный осадок. За окном
догорает осень — небо свинцовое, деревья голые, как скелеты. В сумерках комната кажется
теснее, чем обычно, стены будто придвигаются ближе.
Мама начинает говорить — и вдруг её голос меняется. Становится будто не только её, а голосом
всего рода. Низкий, хрипловатый, с надломом. В воздухе сгущаются тени прошлого: бабушки,
прабабушки, тёти. Они стоят за её спиной невидимой цепью, молчаливые, требовательные.
Я слушаю — и понимаю: это не просто истории. Это саги о жизни и смерти, о выживании,
любви и предательстве. Это память, которую нельзя потерять. Которую страшно хранить, но ещё
страшнее забыть.
Мама говорит, а я записываю. Для себя. Для детей. Для тех, кто придёт после.
Потому что пока мы помним — они живы.
-----
## Часть первая: Бабушка Хая
Наш род всегда был крепким. Долгожители. Прабабушка прожила девяносто лет, тётя Поля —
восемьдесят девять. Уходили тихо, как восковые свечи: догорели — и угасли. Без больниц, без
мучений. Просто легли и не проснулись.
А бабушка Хая была особенной.
Красавица. Высокая, статная, с большими чёрными глазами, в которых можно было утонуть.
Густые волнистые волосы, тёмные, с медным отливом, она заплетала в тугую косу и укладывала
короной. В своём пальто-шестиклинке, затянутая ремнём в талии, выглядела как актриса немого
кино. Ходила с гордо поднятой головой, спина прямая, взгляд строгий. Мужчины оборачивались.
Женщины завидовали.
По характеру строгая и молчаливая. Слов на ветер не бросала. Если сказала — значит так и
будет. Но любящая. Особенно нас, внуков любила и баловала. Всегда защищала от горячего
нрава мамы, вставала между нами и её гневом, как стена.
— Хватит, Маруся. Ребёнок же, — говорила она тихо, но так, что мама замолкала на полуслове.
Судьба у бабушки была тяжёлая с самого начала.
Сирота с пяти лет. Мать умерла при родах — кровотечение, которое не смогли остановить. Отца-
егеря убили на охоте — то ли несчастный случай, то ли месть за что-то. Девочка осталась одна.
Взяла её богатая еврейская семья из местечка. Бездетные, добрые люди. Вырастили, выучили
грамоте, шитью, хозяйству. Относились как к родной. Но в пятнадцать лет выдали замуж.
Так было заведено: девочка подросла — пора устраивать её судьбу. Нашли жениха — моего
деда, Исаака. Невысокий, неказистый, с острым подбородком и хитрыми глазами. Зато
работящий, трезвенник, еврей — и этого было достаточно.
Свадьбу сыграли скромно. Бабушка стояла под хупой молчаливая, с опущенными глазами.
Любви не было. Была необходимость.
Жили сначала в Виннице, потом переехали в Днепропетровск. Дед возил продукты на бричке —
картошку, капусту, яйца. Продавал на рынке. Зарабатывал немного, но честно.
Родили пятерых детей. Четыре дочери и сын. Старшая — Ида, . Потом Фаня, Поля и младшая
была моя мама Геня. И Лёня — единственный сын, которого все обожали.
Жили тесно, бедно, но дружно. Дети спали на полу, на тюфяках, набитых соломой. Ели что
придётся — картошку, хлеб, иногда селёдку. Но семья была крепкая.
А потом началась война.
-----
## Часть вторая: Война
Когда немцы подошли к Днепропетровску, всех начали эвакуировать. Сын Леня погиб сразу
защищая Днепропетровскую станцию. В кромешном ужасе, даже не было времени горевать о
сыне. Старших дочерей должны были отправить с училищем — на восток, подальше от фронта.
Организованно, с сопровождением.
Но бабушка сказала:
— Нет. Мы будем вместе, мы итак уже Ленечку потеряли, не пущу и спрятала все документы.
Дед пытался убедить:
— Хая, там безопаснее. С педагогами, в вагонах…
— Нет, — повторила она. — Пока я жива, мои дети со мной.
Этим она спасла всех.
Тот поезд с училищем разбомбили на второй день пути. Прямое попадание в состав. Не выжил
никто. Вагоны горели, кричали, металл плавился. Потом находили обугленные тела, которые
нельзя было опознать.
А они ушли пешком. С бричкой, на которой везли узлы с вещами, немного еды, детей. Дороги
были забиты беженцами. Люди шли, ехали на телегах, тащили чемоданы, несли детей на руках.
Пыль стояла столбом. Солнце пекло. Дети плакали от жажды.
Фронт приближался. Слышно было, как стреляют вдалеке — глухо, протяжно, как гром.
Дед мастерски управлялся бричкой, умело выскакивал из под обстрела. Так они с божьей
помощью добрались до первой станции.
И вот тогда, на той станции, дед остановился, посмотрел на бабушку и сказал:
— Хая, я ухожу.
Она не поняла сразу:
— Куда?
— В трудовую армию. Мужчины нужны. Буду помогать стране.
Бабушка молча смотрела на него. Потом спросила:
— А мы?
— Вы справитесь. Ты сильная. Девочки большие. А я буду помогать — пришлю денег.
Он ушёл в тот же день. Взял котомку, надел кепку, поцеловал детей и пошёл. Не оглянулся.
Для бабушки это было предательство. Не уход на фронт — на фронт уходили все. А уход от
ответственности. Он выбрал себя. Выбрал относительную безопасность «трудовой армии», где
кормят и есть крыша над головой. А их бросил.
Она осталась одна. С четырьмя дочерьми. Без денег, без мужской защиты, без дома.
Они шли в тыл пешком. Километр за километром. Девочки шли молча, поддерживали друг
друга. Ноги стирались в кровь. Обувь рвалась. Еды почти не было. Жевали сухари, пили воду из
луж.
Потом попали на баржу — переправа через Днепр. Набилось столько народу, что стоять было
негде. Вонь, духота, крики. Дети задыхались.
А на барже начался тиф.
Сначала заболел один. Потом ещё. Потом ещё. Люди падали, бредили, умирали прямо на досках.
И тех, кто заболевал, сбрасывали за борт. Живыми. Чтобы не заразили остальных.
Женщины кричали, хватались за поручни, но их всё равно сталкивали. Плеск. Всплеск. Тишина.
Заболела и бабушка.
Сначала жар. Потом бред. Она лежала, не вставая, глаза закатывались. Дочери сидели рядом,
держали за руки, обмахивали тряпкой.
И вот за ней пришли. Двое мужчин. Сказали:
— Уберите детей. Мы её заберём.
Девочки закричали. Моя мама, самая сильная и храбрая — вцепилась в бабушку мёртвой
хваткой и завопила:
— Не дам! Убью, но не дам!
Остальные тоже кричали, плакали, цеплялись. Такой поднялся крик, что мужчины отступили.
— Ладно. Но если умрёт — сами вынесете.
Это было чудо. Бабушка выжила.
Три дня она лежала без сознания. На четвёртый открыла глаза, посмотрела на дочерей и
прошептала:
— Вы меня спасли.
Они добрались до Чимкента, Казахстан. Глухая степь, ветер, пурга. Холод такой, что кожа
трескалась, губы кровоточили. Беженцев выгрузили на пустом месте — станция, промозглая
ночь ничего больше. Ни еды, ни крова. Одни .
Бабушка поняла: они могут умереть здесь. Все вместе. От холода.- Дети давайте все вместе
ляжем, крепко обнимемся и помолимся.
Они легли на промёрзшую землю, прижались друг к другу, чтобы согреться. Бабушка обняла
всех, прижала к себе и прошептала:
— Главное, что мы вместе. Даст Бог, и завтра будет утро. А когда доберёмся до жилья, я снова
зажгу свечи в пятницу. Пока я могу зажечь хоть одну свечу — мы живы.
И вдруг из темноты вышла русская женщина. Пожилая, в ватнике, с платком на голове.
Посмотрела на них, вздохнула и сказала:
— Пошли. Замёрзнете здесь.
Забрала их к себе. Дом был маленький, землянка почти — но тёплая. Печка топилась. Женщина
отпаивала их кипятком, делила свой военный паёк — кусок хлеба, чуть каши. Сама оставалась
голодной.
— Зачем вы это делаете? — спросила бабушка.
— А как же иначе? — ответила женщина. — Вы же люди.
Бабушка всю жизнь благодарила её. И каждую неделю, пока жили рядом, делилась с ней
половиной своего пайка. Даже когда самим есть было нечего.
— Она спасла нас, — говорила бабушка. — Без неё мы бы умерли в ту ночь.
Вот так они выжили.
-----
## Часть третья: Мама
Жизнь мамы — тоже борьба. С самого начала.
«Не все матери умеют обнимать, но все умеют бояться.»
«Мы — дети своих ран, но и дети своей силы.»
У каждой дочери была своя судьба: у кого-то ребёнок от солдата, у кого-то смерть младенца, у
кого-то тяжёлая ноша. Моя мама — среди них.
Она не всегда умела любить. Часто била, была жёсткой. Но за этим стояла боль. Её жизнь
сломали, её молодость увели, её тело не спросили.
Я напоминала ей об этом. Я была нежеланной, но живучей. Может, поэтому между нами было
столько боли и молчаливой нежности, которую она не умела выразить.
Она часто меня била. Ремнём, рукой, чем попало. За любую провинность — не так посмотрела,
не так ответила, не убрала вовремя. Я боялась её. Мне казалось, что она меня не любит.
Теперь я думаю: любила. Только по-своему — через заботу и страх. Она боялась за меня так, что
эта боязнь превращалась в ярость.
У неё было материнское чутьё, звериное почти. Она слышала детский крик за километр —
бежала, не разбирая дороги. Спасала брата от милиции, когда тот влип в драку — выхватила из
толпы, увела, спрятала. Всегда вставала между нами и бедой. Как стена.
Она говорила:
— Лишь бы дочка не стала проституткой, а сын — бандитом.
Может, это был её способ оберегать. От мира, где слишком легко скатиться в пропасть. Где одна
ошибка — и всё, конец.
Она была строгой с нами не от ненависти, а от страха. Потому что мир был жесток с ней и она
хотела, чтобы я была готова к этой жестокости.
Я поняла это только после её смерти.
-----
## Часть четвёртая: Папа
А папа был островом нежности в этом океане жёсткости.
Польский еврей. Пережил трагедию, о которой не говорил никогда. Его первую семью
расстреляли — жену, двоих детей. Сам выжил случайно: в тот день был в другом городе.
Вернулся — дома не было. Только пепел и кровь на стенах.
Он замолчал после этого. Надолго. Ходил живым призраком, не ел, не спал. Потом решил: надо
жить. Потому что если он умрёт — они умрут второй раз.
Встретил маму молодой и красивой. Высокая, чёрные волосы, гордая осанка. Влюбился сразу.
Она сопротивлялась — не хотела замуж, боялась. Но он был упорным. Бабушка была на его
стороне.
-Ты не смотри, что он старше,говорила она моей маме, зато человек хороший, он будет
заботиться о тебе и
твоей дочери, вот увидишь.
Женились. Он принял меня как родную дочь, и всегда любил как свою.
Он вставал к моим крикам по ночам, качал на руках, пел колыбельные на идиш. Защищал от
маминых наказаний — вставал между нами, принимал удары на себя.
— Маруся, остановись. Она же ребёнок.
— Я не хочу видеть её плачущей. Кто знает, сколько ещё слёз ждёт её в жизни.
Он приносил мне подарки — куклу с фарфоровым лицом, книжки с картинками, ленточки для
кос. Рассказывал сказки на ночь, сидя на краешке кровати. Его голос был тихий,
успокаивающий, как шелест листьев.
Я запомнила его руки. Тёплые, с длинными пальцами, с узловатыми венами. Они гладили меня
по голове, вытирали слёзы, завязывали шнурки.
С ним я впервые почувствовала, что значит быть любимой безусловно. Не за что-то, а просто
так. За то, что я есть.
Он умер рано. Сердце не выдержало — слишком много пережил. Я плакала три дня подряд.
Мама не плакала. Она просто сидела у окна и смотрела в никуда.
— Хороший был человек, — сказала она через неделю. — Жалко.
Больше она о нём не говорила. Но я видела: по ночам она доставала его фотографию, долго
смотрела на неё и прятала обратно.
Она любила его. Просто не умела показывать.
-----
## Часть пятая: Дед
А дед вернулся после войны.
Он не геройствовал, не рассказывал про фронт. Просто пришёл, постучался в дверь — худой,
постаревший, со стыдом в глазах.
Бабушка Хая, открыла. Стояла на пороге молча, смотрела на него долго. Потом сказала:
— Поздно.
Он хотел объясниться. Думал, что так будет лучше для них. Мужчина должен зарабатывать, а не
быть обузой в бегстве. Он ошибся — и узнал об этом слишком поздно.
Но бабушка не простила.
Для неё уход в трудовую армию был выбором: он выбрал себя, а не семью. Он не погиб на
фронте. Не пропал без вести. Он ушёл сознательно — и это было непростительно.
— Я одна тащила детей через всю страну. Одна горевала по сыну, — сказала она тихо. — Где ты
был, Исаак? Где?
Дед молчал. Знал — оправданий нет.
Он так и не вернулся домой насовсем.
Бабушка его не пустила. Не прогнала с криком — просто не пустила. Дверь закрыла спокойно,
без слов.
Дед ушёл. Снял угол где-то на окраине. Потом нашёл «новую бабушку» — так мы, дети,
называли его случайных знакомых, у которых он иногда ночевал. Пожилые одинокие женщины,
которым нужна была мужская помощь по хозяйству. Он чинил, таскал, помогал — за это его
кормили и давали ночлег.
Но к нам он приходил. Каждую неделю.
Всегда приходил щёголем: сапоги начищены до блеска, усики подстрижены, кепка набекрень,
кулёчек с конфетами для нас в кармане. Пах одеколоном и табаком.
Мы его обожали.
Он появлялся на пороге — и дом наполнялся его смехом, его добротой. Качал нас на коленях,
подбрасывал до потолка, рассказывал смешные истории про лису и зайца. Приносил игрушки —
деревянную лошадку, свистульку, мячик.
С ним можно было баловаться, шалить — он никогда не ругал. Даже когда мы разбивали что-то
или пачкались до неузнаваемости.
— Ничего, — смеялся он. — Дети должны играть.
Но когда мы засыпали, он тихо уходил. Целовал нас в лоб, натягивал одеяло, закрывал дверь без
скрипа.
Иногда ночевал на вокзале. Иногда у чужих людей. Бабушка не пускала — и он не просился.
Он старался быть нужным. Боялся быть обузой. Качал коляску младших внуков, чинил
табуретку, приносил продукты — картошку, хлеб, иногда кусок мяса.
— Не беспокойтесь обо мне, — говорил он. — Я устроюсь. Главное, чтобы вы были сыты.
Но в глазах его всегда была тоска. Он любил бабушку до последнего дня. Любил дочерей,
внуков. Только жить с ними ему было нельзя.
Так и ушёл тихо, одиноко. В какой-то больнице, без семьи рядом. Нам сказали уже после
похорон. Даже не успели проститься.
Когда мы узнали.
Мама не плакала:
— Он был хороший. Просто не умел жить правильно, сказала она тихо и задумчиво.
—Я его любила и запомнила добрым и веселым, мы для него были любимыми внуками.
Бабушка Хая молчала. Сидела у окна, смотрела в никуда. Потом встала, достала две свечи,
зажгла их и что-то прошептала на идиш.
Я думаю, она его простила. Но только после смерти.
-----
## Часть шестая: Свет от свечей
Бабушка Хая никогда больше не вышла замуж. Всю жизнь прожила с дочерьми и внуками.
Работала на фабрике, шила, вязала, помогала своим дочерям.
Каждую пятницу она подходила к комоду, открывала верхний ящик, доставала две белые свечи,
ставила их в подсвечники и зажигала спичкой. Потом накрывала голову платком, закрывала
глаза ладонями и что-то шептала на идиш. Губы шевелились, но слов мы не слышали.
Мы не знали слов молитвы. Думали: «Какая романтичная привычка. Красиво».
А это была её вера. Её тайный разговор с Богом. Её способ благодарить за то, что мы все живы и
мы вместе.
Она шептала: «Барух ата Адонай…» — и дальше что-то своё. Про детей. Про внуков. Про тех,
кого больше нет. Про сына, которого не смогла спасти. Про деда, которого не смогла простить.
Свечи горели в нашем доме, как знак: мы выстояли.
Когда бабушка Хая умерла, ей было восемьдесят два. Она легла вечером, закрыла глаза — и не
проснулась. Тихо ушла, как свеча догорает.
Мама не стала зажигать свечи в пятницу. Традиция прервалась. Она не помнила слов, не знала,
как правильно. Да и вера её была другой — советской.
Свечи остались в комоде. Пожелтели, покрылись пылью.
Но они не погасли.
-----
## Эпилог
Мы с мамой всё ещё сидим за столом. Чай окончательно остыл. За окном стемнело. Включается
уличный фонарь — жёлтый, тусклый свет падает на подоконник.
; Мама,я помню бабушку Хаю она с тетей Полей продолжала газировку и когда мы
приходили к ним она мне наливала самую сладкую и вкусную. А еще я запомнила ее худенькой
и молчаливой.
; Да, она всегда была стройная и немногословная.
— Мама, — спрашиваю я тихо, — а ты зажигаешь свечи по пятницам?
Она долго молчит. Смотрит в окно, на фонарь. Потом качает головой:
— Нет. Я не умею. Не помню слов.
Ещё пауза. Долгая.
— Но ты зажигай, — говорит она, не поворачивая головы. — За нас всех. За бабушку. За про
бабушку Хаю, За деда. За тех, кто не дожил.
Я киваю, хотя она не видит.
-----
В следующую пятницу я достаю из комода две свечи.
Ставлю их в подсвечники, зажигаю спичкой. Пламя колышется, тянется вверх. Накрываю голову
платком, закрываю глаза ладонями — как делала бабушка Хая.
И шепчу:
— Спасибо. За жизнь. За то, что мы выжили. За то, что я здесь. За моих детей, и за мою маму,
что она жива, хоть мы и живем далеко друг от друга. Спасибо.
Слов молитвы я не знаю. Но, может, это и не важно. Важно, что свечи снова горят.
Пламя колышется в темноте. Тени дрожат на стенах.
Где-то за моей спиной стоят они все: прабабушка Хая, бабушка Маруся, тётя Поля, мама.
Невидимая цепь женщин, которые выжили, выстояли, не сломались.
Свечи бабушки Хаи снова горят.
И пока они горят — живы мы все.
-----
## Аннотация
*«Свечи бабушки Хаи»* — семейная сага о женской силе и выживании.
О том, как одна женщина спасла своих дочерей во время войны, как прошла через предательство
и тиф, через холод казахстанских степей — и выстояла. О деде, который ушёл и вернулся
слишком поздно, но так и не перестал любить. О маме, которая била от страха, а не от
ненависти. О папе, который был островом нежности в этом жестоком мире.
О том, как передаётся память через поколения: от прабабушки к бабушке, от бабушки к матери,
от матери к дочери.
И о том, как две пятничные свечи хранят свет целого рода.
Это история о любви, которая не всегда выглядит нежной. О прощении, которое не всегда
возможно. О предательстве, которое нельзя забыть, но можно понять.
И о том, что пока горят свечи — живы мы все.