Летучее пиво Карлсбада

ИЛИ ПОЛЕТ В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ

Про летучее пиво я узнал от своего друга Влашека.

— Есть здесь такое особое пиво, летучее. Выпьешь его — и тебе откроются все тайны того, что тебя окружает.

 — А оно без дури? — насторожился я.

 — Ты что! Его варят по особому секретному рецепту, который знает только один пивовар в мире. Он получил его от самого главного пивоваренного скржитека в обмен на очень большую услугу.

 — Какую?

 — Никто не знает. И ещё: ты это пиво не найдёшь ни в одном меню пивных заведений. Только в одном кафе оно есть — адрес я тебе на ухо скажу.

— А как мне тогда его заказать?

— Нужно показать знак, что ты посвящён в высшие тайны. Смотри.

И он показал мне особый узор, который сплёл пальцами одной руки. Я повторил и запомнил его.

— И когда я могу его попробовать?

— Это пиво бывает готово к летнему солнцевороту, когда на Земле самая короткая ночь в году. Увы, эффект от него ты можешь почувствовать только один раз в жизни. Потом ты уже не будешь чувствителен к его волшебству.

Я благодарно посмотрел на Влашека. Он самый лучший друг.

НОЧЬ.

Тихо отступает дневной зной. Река Тепла течёт в своём каменном русле вдоль центральной части города, журча на многочисленных перекатах.

На длинных берегах по обе стороны реки тянется множество отелей, а летние веранды кафе и пивных манят уставших за день туристов присесть, пригубить кружечку прохладного пива и дать отдых возбуждённой от множества впечатлений душе путешественника.

Но сегодня у меня будет особенная ночь, потому что сегодня вечером я закажу себе летучее пиво. Только раз в жизни можно его попробовать.

Уже смеркалось. Воздух был одновременно густой и прозрачный, народу на улице было уже мало. Я присел за столик нужного уличного кафе и позвал официанта. Подошёл молодой парень в фирменном фартуке и вежливо посмотрел на меня.

— Pane, prosim, принесите мне кружку летучего пива.

Официант удивлённо ответил:

— В нашем меню такого нет. Закажите себе другое наименование.

Я понимающе взглянул на него.

— В меню такого пива не указывают. Но я знаю, что оно у вас есть. Принесите мне всего один бокал — я же не так много прошу.

Официант поднял бровь и посмотрел на меня выжидательно. Но я видел по его глазам, что знает он про это пиво, но держит его под большим секретом.

Я улыбнулся и сплёл пальцы в том самом особом узоре.

Официант вздрогнул, увидев мои пальцы. Он понимающе кивнул, оценил по внешнему виду мою платёжеспособность и спустя некоторое время принёс из тайного погреба высокую кружку таинственного пива, после чего оставил меня одного.

Я сидел за столиком уличного кафе и медленно крутил кружку. Пиво было изумительно янтарного цвета, умеренно шипучее и прохладное.

Я торжественно отпил глоток. Минуту посидел, смакуя вкус этого пива, и вдруг услышал тихое дыхание города, который хранит свои секреты и который откроет их сейчас для меня.

НОЧЬ. УЛИЦА.

И вдруг — она. Девушка с чемоданом на колёсиках медленно шла по освещенной улице. В другой руке — одинокий цветок. Шаги её звучали мягко, но уверенно, как музыка, которую слышишь только один раз и никогда не забываешь.

Я сделал глоток — и подумал: может, это просто пьяное видение? Но стук колёс звучал слишком реально, а её шаги отдавались в сердце так, будто я слышал их всегда.

НОЧЬ. УЛИЦА. ФОНАРЬ.

Фонарь отбрасывал её длинную и стройную тень. Цветок в её руке светился в полумраке, и казалось, что в нём заключён весь свет улицы, которая тянулась без конца. И мне казалось, если я останусь здесь завтра, послезавтра, через год или через десять лет — всё повторится.

Та же ночь, тот же свет, тот же стук колёс. И снова она — с чемоданом и цветком, проходящая мимо, равнодушная и неуловимая.

НОЧЬ. УЛИЦА. ФОНАРЬ. АПТЕКА.

Мерцал зелёным крестом аптечный знак напротив. И вдруг в голове вспыхнули давно забытые блоковские строчки, словно ожившие в этом часе, вписанные в саму ткань ночи. И они звучали совсем не депрессивно, а наоборот — таинственно и романтично.

Девушка прошла мимо, не обернувшись.А я остался с пивом и с ощущением, что видел нечто большее, чем просто девушку с чемоданом.

До сих пор не знаю: была ли она всего лишь усталой путешественницей, или же это был призрак дороги, явившийся напомнить о том, что, однажды, каждый из нас пойдет один — держась лишь за свой единственный цветок и за свой чемодан на колесиках..

БЕССМЫСЛЕННЫЙ И ТУСКЛЫЙ СВЕТ.

Я отпил еще глоток летучего пива — и вдруг взлетел в воздух. Меня никто не видел, но я видел всех. И полетел вдоль берега над радужной гирляндой фонарей, которые ярко сияли, даря чувство радости и уверенности одиноким прохожим.

И в одном ответвлении улицы я заметил один тусклый фонарь.

— Какой бесполезный фонарь, — говорили прохожие. — Ни улицу не освещает, ни дорогу не видно. Надо бы сказать ремонтникам, чтобы заменили лампу.

Но, произнеся это, они тут же забывали и шли дальше по своим делам.

А фонарь продолжал гореть своим тихим, скромным светом.

Мало кто знал, что в доме напротив, на втором этаже, жил человек-инвалид, давно не выходивший на улицу. Он любил ночами сидеть у окна и смотреть на звёзды.

— Ах, как красиво, — говорил он, разглядывая россыпь огней на небе. — Если бы я мог, я бы летал между ними и был бы счастлив.

Тусклый фонарь с улыбкой слушал его мечтания и старался не мешать видеть небо.

— Если бы ты сиял так же ослепительно, как твои соседи, — говорил дальше человек, — ты своим свечением заслонял бы собой весь небесный вид.

Фонарь тихо соглашался. Заслонять собой весь мир — значит лишать других возможность увидеть свои звёзды.

— Но и без тебя мне было бы страшно в темноте, — продолжил шепотом человек. —  Спасибо тебе, что остаешься для меня маленьким огоньком и не оставляешь меня.

И потому этот фонарь, казавшийся прохожим «бессмысленным», был на самом деле самым нужным, хотя бы для одного человека. А это уже многого значит.

ЖИВИ ЕЩЁ ХОТЬ ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА

Я приземлился на мостик реки и у меня зазвонил мобильный телефон.

— Где ты сейчас? — спросила моя знакомая. — Извини, что поздно, соскучилась по тебе.

— В Карловых Варах.

— Ах, там я была… лет двадцать - двадцать пять назад. Скажи, всё ещё шумит вода?

— Шумит. Те же перекаты.

— А главный гейзер? Он всё ещё бурлит?

— Бурлит, только теперь под крышей — но сила его та же.

— И мост возле моей гостиницы? Я тебе про неё рассказывала…

— Стоит, как и тогда.

— А лошади в экипажах?

— Все еще цокают копытами.

— Родники текут? Люди по-прежнему пьют из чашек?

— Текут. И чашки те же — фарфоровые, с носиком.

— А воду из крана можно пить? Она и тогда была удивительно чистой.

— Можно. И она всё так же свежа, как горный ручей.

— А башня Диана видна?

— Светится над городом, даже ночью. Вот, вижу ее сейчас.

Она замолчала на миг и вздохнула:

— Ничего не изменилось.

Я ответил:

— И пусть не меняется. Хоть где-то должна быть вечность, когда в мире всё уходит и рушится. Чтобы и четверть века спустя ты узнала бы этот город с первого взгляда.

ВСЁ БУДЕТ ТАК. ИСХОДА НЕТ.

Я опять поднялся над мостиком и полетел перед гостиницами. Они все такие забавные. Кто только в них не гостит — временно, постоянно или просто по привычке. Со всех сторон тянуло запахами старого дерева, лекарств, чистого белья и чужих воспоминаний.

И вдруг из стен одной гостиницы послышался страшный шум.

Я остановился и прислушался.

— Безобразие! — кричал кто-то. — Что она себе позволяет?!

Мне стало очень интересно, кто это мог быть. Я осторожно просунул голову сквозь стену гостиницы и увидел небольшой зал. В нём плотным кругом стояли… коляски. Ходунки. Трости. Старые, потёртые, аккуратно отполированные и совсем расшатанные.

Все они принадлежали пожилым постояльцам гостиницы и, судя по всему, собрались на срочное совещание.

В центре круга стояли серые ходунки. Новенькие, но уже с царапинами. Они молчали.

— Так не принято, — строго сказала одна коляска с пледом на спинке.

— Возмутительно! — поддержали её другие ходунки. — Мы тут столько таскаем наших хозяев, что тоже заслужили право отдыха в этом санатории. А в реальности что происходит?

— Позор! — кричали третьи ходунки, скрипя от гнева. — Вместо нормального отдыха — одни огорчения!

— Это нарушает установленный порядок, — поддержала их трость с серебряной ручкой.

— Мы — ходунки! Самые важные части для наших хозяев. Мы, по сути, их третьи ноги, и поэтому, пока есть люди, которые стареют, мы будем вечными. Мы — самые важные вещи в их жизни, — высказались красные ходунки.

— Мы все здесь живём по одним правилам, — скрипуче добавили другие. — Хозяйки должны быть одни. Мы — их единственная опора.

— А у неё… — прошипела соседняя коляска, — у неё сопровождающий!

По залу прокатился возмущённый гул колёс.

— Сын!

— Каждый день ходит с ней!

— Помогает! Поднимает! Везёт!

— Это неприлично!

Серые ходунки в центре круга дрогнули, но всё же сказали тихо, почти виновато:

— Он просто помогает. Нам тяжело одним.

— Всем тяжело! — отрезала трость. — Но мы справляемся. Потому что так надо.

— Так заведено, — подхватили ходунки. — Иначе это создаёт опасный прецедент.

Я завис под потолком и слушал, боясь шелохнуться. Никто из людей, сидящих в номерах вокруг, ничего этого не слышал. Только вещи знали, как всё должно быть правильно.

И тут из угла спокойно раздался голос:

— Он не настоящий.

Все замолчали.

— Что значит — не настоящий? — насторожилась коляска с пледом.

— Он не сын, — сказала угловая коляска. — Его нанял настоящий сын их хозяйки. Я слышала её мысли. Просто чтобы помогать. За деньги.

В зале повисла тишина.

Ходунки переглянулись.

Трость задумалась.

Коляски тихо прокрутили колёса.

— А-а, — наконец произнесла та самая строгая коляска.

— Ну тогда другое дело, — сказала трость.

— Это меняет ситуацию, — согласились ходунки.

— Значит, формально порядок не нарушен, — подвела итог коляска с пледом. — Помощь — не родственная. Личная зависимость отсутствует. Всё корректно и правильно.

Круг медленно разомкнулся.

— Можете ехать, — сказали они хором.

Серые ходунки чуть качнулись, словно кивнули, и тихо выехали из зала.

Остальные быстро потеряли к происходящему интерес.

— Надо следить внимательнее, — пробормотал кто-то.

— Порядок — дело тонкое, — ответил другой.

— Но сейчас всё правильно, — заключили третьи.

И разговоры стихли.

Я вылетел обратно сквозь стену в ночной воздух Карлсбада и ещё долго, не торопясь, летел куда-то вперёд, вдоль канала реки.

Город дышал ровно и спокойно. Порядок был восстановлен.

Всё снова стало так, как должно быть.

Исхода не было.

УМРЁШЬ — НАЧНЁШЬ ОПЯТЬ СНАЧАЛА

Я летел низко над рекой Тепла и вдруг понял, что слышу не только плеск воды. В самой воде шёл разговор — тихий, медленный, как течение.

Река здесь была узкой, зажатой каменными берегами. Через каждые несколько десятков метров она делала шаг вниз — каменная запруда, невысокая, но строгая. Вода переливалась через неё, а ниже начинался новый участок — почти такой же, но уже другой.

И в каждом таком отрезке жили рыбы.

В основном голавли — тяжёлые, неторопливые, знающие толк в покое. Они держались вместе, знали каждый камень, каждую тень и каждый водоворот своего мира.

— А почему наш мир такой короткий? — вдруг спросила маленькая рыбка.

Она была ещё совсем юная и уже успела измерить весь свой участок вдоль и поперёк — ровно столько, сколько можно проплыть от запруды до запруды.

— Какой есть, — ответил старый голавль, не открывая глаз. — Вполне достаточный.

— Но вода ведь течёт дальше, — не унималась рыбка. — Я чувствую это. Она приходит откуда-то сверху… и уходит туда, вниз. Куда она уходит?

В воде повисло молчание.

— Туда уносит мёртвых, — наконец сказала одна из рыб постарше. — За нижнюю запруду.

— Там нет жизни, — добавила другая. — Никто оттуда не возвращался.

— Значит, если я поплыву туда… — рыбка замялась, — я умру?

— Конечно, — спокойно ответили ей. — Так всегда было.

Маленькая рыбка задумалась. Она медленно проплыла вдоль своего мира — от одной каменной стены до другой. Мир был уютный, знакомый, тёплый. Но в нём всё было уже измерено.

— А откуда тогда берётся новая вода? — спросила она тихо. — Если всё уходит туда, где нет жизни… откуда она приходит к нам?

Голавли переглянулись.

— Так устроено, — сказал старый голавль. — Не нужно задавать лишних вопросов.

— Но если туда уходит только мёртвое, — продолжала рыбка, — почему вода там такая же живая, как здесь?

Ей не ответили.

Течение мягко тянуло её к запруде. Камни наверху блестели, и за ними слышался иной звук — более глубокий, незнакомый.

— Ты пропадёшь, — сказали ей вслед. — Никто ещё не возвращался.

— Может быть, потому что возвращаться незачем? — подумала рыбка, но вслух этого не сказала.

Она подплыла ближе. Вода вдруг сама подхватила её, приподняла — и мир перевернулся.

На мгновение стало страшно. Потом — пусто. А потом снова появилась вода.

Рыбка очутилась ниже.

Она быстро пришла в себя и огляделась. Вода была такой же прозрачной. Камни — такими же гладкими. И рядом с ней плавали… рыбы. Такие же голавли, как и там, наверху.

— Ты откуда? — спросили они.

— Сверху, — ответила рыбка.

— А, — кивнули они. — Значит, дошла.

— Но мне говорили, что здесь нет жизни.

Голавли усмехнулись.

— Нам тоже так говорили.

Рыбка поплыла дальше и вдруг поняла, что её мир не исчез. Он просто продолжился.

Вода как текла, так и течет дальше.

Жизнь как шла, так и идет вперед.

Ничего не оборвалось — только началось сначала.

А наверху, у своей запруды, старые голавли всё так же говорили молодым:

— Ниже — смерть.

 — Никто не возвращался.

 — Так устроен мир.

И в этом они были по-своему правы.

Я улыбнулся,поднялся выше над рекой и полетел дальше.

Река Тепла тихо текла сквозь город, не споря ни с кем и ни на что не жалуясь. Она знала, куда надо течь, и когда-нибудь достигнет своей цели.

И ПОВТОРИТСЯ ВСЁ, КАК ВСТАРЬ

Я летел выше города, туда, где воздух становился суше и прозрачнее, и вдруг увидел её — тёмную, выступающую из леса скалу. Она стояла над Карлсбадом, как старая мысль, к которой возвращаются снова и снова.

Это был Олений прыжок.

Скала молчала. Потом заговорила — не вслух, а сразу в голове.

— Когда-то это было почти невозможно, — вспомнила она. — Слишком круто. Слишком скользко. Даже пешком — трудно.

Я завис рядом и слушал.

— А потом пришёл он. Высокий, сильный, нетерпеливый. Русский царь. Его звали Пётр.

Скала помнила тяжесть копыт, горячее дыхание коня, камни, вырывающиеся из-под ног. Помнила, как люди внизу смотрели вверх и не верили.

— Он поспорил, — продолжала скала. — Сказал, что поднимется верхом. Без седла. Без узды. Просто так.

— И поднялся? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Поднялся, — спокойно сказала скала. — Ему было важно не куда, а чтобы получилось.

Конь дрожал. Камни катились вниз. Но они дошли.

С тех пор, вспоминала скала, ничего принципиально не изменилось.

Каждый день люди повторяли этот подъём.

Кто-то — пешком, считая шаги и проклиная уклон.

Кто-то — на фуникулёре, с фотоаппаратом и бутылкой воды.

Кто-то на машине в объезд, просто потому, что «так принято».

Никто не ехал верхом. Никто не спорил. Никто не рисковал по-настоящему. Но все поднимались.

— Они повторяют его подвиг? — спросил я.

Скала чуть усмехнулась, насколько вообще может усмехаться скала.

— Каждый по своим силам, — ответила она. — И этого достаточно.

Люди стояли на вершине скалы, на смотровой площадке, там же, где когда-то стоял царь и его конь, и смотрели на ночной город.

Ничего не зная друг о друге. Но повторяя одно и то же.

Я посмотрел вниз, на город, на реку, на мостики, на огни.

И понял: чудо не в том, чтобы сделать невозможное. А в том, что возможное повторяется снова и снова, принимая каждый раз новую форму.

Скала стояла. Люди поднимались. Фуникулёр скользил вверх.

И всё повторялось.

Как встарь.

НОЧЬ, ЛЕДЯНАЯ РЯБЬ КАНАЛА,

Я вернулся к главному гейзеру. Он дышал ровно, как огромное сердце города, заключённое под каменным колпаком. Пар поднимался вверх и растворялся в ночи.

Я опустился на главный мост и посмотрел в сторону башни Диана. Она светилась над городом спокойно и уверенно, как всегда. Но вдруг её свет изменился.

Сначала едва заметно. Потом всё отчётливее.

Башня окрасилась ярким зелёным светом — не тем праздничным, туристическим, а глубоким, почти подводным. И в тот же миг поверхность воды подо мной дрогнула.

По каналу пошла ледяная рябь.

Вода будто вспомнила зиму, даже в разгар лета. Из неё медленно поднялся туман — густой, тяжёлый, с запахом минералов и времени. Он стелился вдоль реки, закручивался спиралями, собирался в сгустки.

И вдруг туман начал принимать формы.

Сначала неясные. Потом всё более отчётливые.

Из воды выходили люди.

Не мокрые, не холодные — просто прозрачные, сотканные из пара и света. Они шли молча, не глядя по сторонам, словно знали этот путь наизусть.

Это были гости города.

Те, кто приезжал сюда когда-то — лечиться, отдыхать, спасаться, забываться, влюбляться, умирать. Известные и совсем забытые. Те, чьи имена высечены на памятных досках на стенах домов, и те, о ком не осталось ни одной записи, кроме памяти самого города.

Я узнавал некоторых — по портретам, по старым фотографиям, по подписям под окнами. Они шли в одеждах своих времён: в длинных платьях, в сюртуках, в шинелях, в простых дорожных костюмах. Шли парами и поодиночке.

Никто не спешил. Никто не задерживался.

Они проходили вдоль реки, отражаясь в воде, и их отражения были чуть чётче самих фигур — будто город видел их лучше, чем мир живых.

— Вы каждый год приходите? — тихо спросил я, не зная, к кому обращаюсь.

Ответил сам город — не словами, а ощущением.

— Каждую ночь. Я никого не забываю.

Туман сгущался, и процессия продолжалась. Одни фигуры растворялись у следующего моста, другие — у поворота канала. Но никто не исчезал внезапно. Они просто уходили дальше — туда, где город продолжал течь своей памятью.

Я понял:  они не призраки.  Они — следы.

Следы шагов, голосов, взглядов, надежд. Всё то, что когда-то коснулось этих камней и этой воды.

Башня Диана всё так же светилась зелёным. Гейзер дышал. Вода шла.

И лишь рябь на канале напоминала, что только что здесь прошёл парад — тихий, строгий и бесконечный.

Потом туман рассеялся. Вода снова стала обычной. Город замолчал.
Но я знал: он помнит всех, кто хоть раз назвал его своим.

АПТЕКА, УЛИЦА, ФОНАРЬ.

Когда ночной парад растворился, а вода снова стала просто водой, я почувствовал лёгкую усталость. Не тяжёлую — такую, какую чувствуешь после долгой прогулки, когда ещё хочется идти, но понимаешь, что пора остановиться.

Город вокруг был удивительно живым. На каждом углу светились вывески тайских массажей. Они смотрели на меня тёплым, обещающим светом, словно знали, что мне сейчас не помешало бы расслабиться.

И вдруг я заметил лестницу.

Она поднималась высоко вверх по склону — длинная, ярко освещённая, будто специально оставленная здесь для кого-то одного. Ступени уходили в темноту, и конца им не было видно.

— Ну что ж, — сказал я себе, — попробуем.

Я пошёл вверх.

Сначала легко. Потом медленнее. Потом пришлось останавливаться и переводить дыхание. Лестница оказалась крутой и упрямой. Ноги гудели, сердце билось часто, и я уже начал сомневаться, стоило ли вообще сюда лезть.

Но я всё-таки дошёл.

Наверху, на небольшой площадке, сидел старый мастер. Невысокий, спокойный, с улыбкой человека, которому никуда не нужно спешить. Он смотрел на меня так, словно ждал.

— Ты зачем пришёл? — спросил он.

— За массажем, — честно ответил я, тяжело дыша.

Мастер кивнул.

— Хорошо. А как ты сюда поднялся?

— Пешком.

— Тяжело было?

— Очень.

Мастер улыбнулся шире.

— Значит, ты уже помог себе. Лучше любого массажа.

Я удивлённо посмотрел на него.

— В этом и есть суть всех помощей, — продолжил он. — Помочь себе может только сам человек. Ты поднялся сюда, сделал большую работу, разогнал кровь, размял мышцы. Ты уже сделал себе массаж.

Он помолчал и добавил, совершенно серьёзно:

— Поэтому плати деньги за массаж и спускайся вниз.

Я не успел ничего ответить.

Лестница вдруг поехала.

Я стремительно покатился вниз — легко, быстро, без усилий, словно кто-то аккуратно, но решительно вернул меня обратно.

Ветер свистел в ушах, свет фонарей сливался в одну длинную полосу, и всё происходило слишком быстро, чтобы испугаться.

А потом — тишина.

***************

Я снова сидел за столиком того самого уличного кафе. Передо мной стояла кружка — почти пустая. Летучее пиво выдохлось, стало обычным, спокойным, земным.

Я сделал последний глоток.

Ничего не произошло. Город меня отпустил.

Он был прежним. Фонари светили. Люди проходили мимо. Аптека напротив мерцала зелёным крестом. Улица жила своей обычной ночной жизнью.

Я улыбнулся, расплатился и встал из-за стола, зная, что если когда-нибудь снова захочу услышать город — он будет здесь.

Но уже без пива.

Карловы Вары 2025