Процесс. Глава 2. Пленум

Февральский воздух в Георгиевском зале был не холодным, а тяжёлым, спёртым, словно его выдохнули сотни людей, боящихся сделать лишний вдох. Свет массивных хрустальных люстр не освещал, а обнажал – золотую лепнину, алый бархат кресел и главное – лица. Их было море: сотни мужчин в строгих костюмах и военных формах, застывших в едином, напряжённом ожидании. Они не смотрели по сторонам. Они смотрели вперёд, на длинный стол президиума, где, отдаваясь во власть привычного ритуала, курил трубку Хозяин.

Он сидел не в центре, но все взгляды тянулись именно к нему. К его неподвижной фигуре, к рукам, спокойно лежащим на столе, к струйке дыма, вьющейся из трубки. Иосиф Сталин. Его лицо было бесстрастным, как у идола, но все знали – за этой маской скрывается всё: и решение, и приговор.

Он заговорил негромко, с характерным, неспешным акцентом, будто размышляя вслух. Но в этой тихой размеренности была стальная хватка.

«Чем больше будем продвигаться вперёд, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов…»

Слова падали в звенящую тишину зала, как капли воды в бездонный колодец. Их ловили на лету, записывали в блокноты, впитывали в сознание как новую, непреложную истину. Это был не анализ, а диагноз, поставленный самой истории устами её верховного жреца.

«…тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить Советскому государству…»

В первом ряду, среди тех, к кому, казалось, и были обращены эти слова, сидели двое. Николай Бухарин, некогда «любимец партии», теперь – бледный, осунувшийся, с лицом, на котором застыла гримаса интеллектуальной муки. Он смотрел на свои пальцы, бессознательно ломавшие карандаш. Рядом с ним – Алексей Рыков, грузный, пытавшийся сохранить остатки достоинства, но мелкая дрожь в его мощной щеке выдавала животный страх. Вокруг них образовалась пустота – невидимый, но ощутимый барьер проказы.

«Надо иметь в виду, – продолжал Сталин, обводя зал тяжёлым, оценивающим взглядом, – что остатки разбитых классов в СССР не одиноки. Они имеют прямую поддержку со стороны наших врагов за пределами СССР.»

Фраза повисла в воздухе. Закончена мысль. Закончен и приговор. Теперь нужен лишь исполнитель.

Сталин кивнул. К трибуне, мелкой, нервной походкой, подошёл Николай Ежов, нарком внутренних дел. Его писклявый, резкий голос после баритона Вождя резал слух, но каждое слово было отточено, как клинок.

«Центральный Комитет располагает неопровержимыми данными, добытыми Народным Комиссариатом Внутренних Дел, о прямой организационной и политической связи Николая Бухарина и Алексея Рыкова с право-троцкистскими группировками, ведущими подрывную, диверсионную и террористическую деятельность…»

Это был уже не диагноз, а обвинительный акт. Ежов зачитывал его, щурясь от яркого света, и его тщедушная фигура в генеральском мундире казалась марионеткой, из которой невидимая рука выдёргивала нужные нитки. Зал слушал в гробовой тишине. Никто не сомневался. Сомневаться было нельзя.

Когда Ежов закончил, к трибуне поднялся Вячеслав Молотов. Его лицо было бесстрастным, как у бухгалтера, приступающего к подсчёту итоговой суммы. Он надел пенсне, раскрыл толстую папку и начал читать. Монотонно, чётко, без единой эмоции. Это была резолюция, юридический механизм, превращавший живых людей в архивную пыль.

«На основании следственных материалов НКВД, очной ставки т. Бухарина с Радеком, Пятаковым… Пленум ЦК ВКП(б) устанавливает…»

Бухарин закрыл глаза. Его губы беззвучно шевелились, будто он мысленно спорил с каждым словом, опровергал каждый довод. Но это были уже пустые, никем не слышимые мольбы. Машина катилась по рельсам, и её ход было не остановить.

Молотов дошёл до сути:
«Пленум ЦК ВКП(б) считает, что тт. Бухарин и Рыков заслуживают немедленного исключения из партии и предания суду Военного Трибунала.»

По залу прокатился одобрительный гул. Негромкий, но единодушный. Это был звук стада, покорно следующего за вожаком на краю обрыва.

«Но исходя из того… – Молотов сделал театральную паузу, – …Пленум постановляет ограничиться тем, чтобы: исключить тт. Бухарина и Рыкова… и из рядов ВКП(б). Передать дело Бухарина и Рыкова в НКВД.»

Председатель ЦИК Михаил Калинин, старый, уставший человек, поднялся, чтобы поставить точку.
«Ставлю на голосование. Кто «за»?»

Лес рук взметнулся вверх. Единым порывом. Без колебаний.
«Кто «против»?»
Тишина.
«Кто «воздержался»?»
Тишина.
«Принято единогласно.»

Всё. Ритуал завершён. Формальности свершились. Из боковой двери, не спеша, словно выходя на сцену по заранее отрепетированному ремарку, вошли четверо мужчин в штатском. Их лица были пусты. Они направились прямо к тому месту, где сидели Бухарин и Рыков.

Делегаты инстинктивно отодвинулись, очищая проход. Никто не смотрел на арестуемых.

Бухарин сам поднялся. Поправил пиджак. Бросил последний взгляд на президиум – взгляд, в котором смешались ненависть, отчаяние и леденящее понимание. На Сталина, который снова раскуривал трубку, глядя в окно, как будто ничего не произошло.

Рыкова подняли за локти. Он шёл, почти не двигая ногами.

Четверо мужчин мягко, но неотвратимо окружили их и вывели через ту же боковую дверь. Она закрылась с тихим, но отчётливым щелчком замка.

В зале на мгновение воцарилась тишина, странная, пустая. Потом Сталин повернулся от окна.
«Следующий вопрос повестки дня, – сказал он просто, с лёгкой усталостью в голосе, как у человека, закончившего сложную, но необходимую работу.**

Задвижка щёлкнула. Два винтика выпали из гигантского механизма. Машина, не замедляя хода, двинулась дальше.