Процесс. Глава 3. Картина

Кабинет был большим, но не роскошным. Высокие потолки, строгий стол, покрытый зелёным сукном, тяжёлые портьеры. На стенах – портреты: Маркс смотрел вдаль пророческим взглядом, Ленин – целеустремлённо и резко. Но главным центром притяжения был не портрет, а живой человек за столом. Иосиф Сталин. Он курил трубку, и дым медленными кольцами поднимался к потолку, растворяясь в полосе света от настольной лампы с зелёным абажуром. Свет этот выхватывал из полумрака лицо – непроницаемое, скульптурное, с тяжёлым, испытующим взглядом.

Перед столом, на стульях, сидели трое: Молотов, Ворошилов и Ежов. Они не расслаблялись. Ворошилов, краснощёкий маршал, смотрел куда-то в пространство перед собой, отрепетированно-сосредоточенно. Молотов, идеальный управленец, делал какие-то пометки в блокноте, его лицо было бесстрастной маской. А Ежов, нарком внутренних дел, сидел на самом краешке стула. Его маленькая, тщедушная фигура в генеральском мундире казалась съёжившейся, втянутой в себя. Руки он держал на коленях, пальцы слегка подрагивали. Он ждал.

Тишину нарушало только тиканье маятниковых часов да потрескивание табака в трубке.

– Дело передано в ваш наркомат, товарищ Ежов, – произнёс Сталин, не поднимая глаз от бумаги.

Ежов вздрогнул, как от щелчка.
– Так точно, товарищ Сталин. Материалы пленума изучены. Арестованные изолированы. Следствие начнётся немедленно.

Сталин отложил бумагу в сторону. Поднял глаза. Его взгляд был тяжёл и проницателен. Он смотрел не столько на Ежова, сколько сквозь него, оценивая инструмент, его остроту и надёжность.

– Следствие уже идёт, – поправил он спокойно. – Оно идёт давно. Следствие по делу Пятакова, Радека, других троцкистов. Следствие по делу Тухачевского и военных. Теперь – по делу правых. Это не разрозненные дела.

Он сделал паузу, выпустил струйку дыма. Дым клубился в луче света, принимая причудливые формы.

– Это части одного целого. Партия должна понять это целое. Народ должен его увидеть.

Молотов перестал писать. Ворошилов фокусировал взгляд на Сталине. Ежов замер, ловя каждое слово, каждую интонацию.

– Задача следствия, – продолжил Сталин методично, стуча мундштуком трубки по мраморной пепельнице, – не просто подтвердить виновность Бухарина и Рыкова в саботаже или… в дурных мыслях. Нет.

Он снова помолчал, давая словам осесть.

– Задача – показать существование двух параллельных, но взаимодействующих центров. Центра троцкистско-зиновьевского. И центра правых – бухаринско-рыковского.

Ежов кивнул, быстро, нервно. Его глаза бегали по лицу Сталина, пытаясь уловить малейший нюанс, скрытый смысл.

– Я понимаю, товарищ Сталин. Два центра. Заговор.

– Не просто заговор, – голос Сталина стал ещё суше, чётче. – Согласованная работа. Разделение функций. Троцкисты – связь с иностранными разведками, вредительство в промышленности, подготовка террора. Правые – идеологическое прикрытие, работа по разложению партии изнутри, саботаж в сельском хозяйстве, связь с кулацким подпольем.

Молотов поднял взгляд от блокнота и кивнул с бесстрастной убеждённостью чиновника, получившего ясную директиву. Ворошилов хмурился, мысленно примеряя эту схему к армейским делам, и тоже кивал – задание получено.

Сталин медленно поднялся из-за стола. Подошёл к окну, спиной к собравшимся. Его силуэт, коренастый и незыблемый, чётко вырисовывался на фоне тёмного кремлёвского неба.

– Между центрами были посредники, – сказал он, глядя в ночь. – Были встречи. Были общие планы. Например, план убийства товарищей Кирова, Менжинского, Куйбышева… Моего убийства. Это должна быть стройная, логичная картина. Картина огромного, разветвлённого заговора против Советской власти.

Он повернулся. Его лицо снова было в тени, только огонёк трубки слабо тлел в темноте.

– Показания арестованных по делу Пятакова-Радека уже содержат намёки на эту связь. Их нужно развить. Конкретизировать. Арестованные правые должны эти связи подтвердить и детализировать. Допросить с пристрастием. Очные ставки провести. Добиться признаний.

Ежов вскочил на ноги. Он вытянулся в струнку, пытаясь придать своему небольшому росту величие и твёрдость.

– Будет исполнено, товарищ Сталин! Все силы наркомата брошены на это дело! Мы найдём эти связи! Мы докажем существование единого контрреволюционного блока! Картина будет полной и неопровержимой!

В его голосе слышалась смесь рвения, страха и жажды угодить. Он был готов разорваться на части, лишь бы выполнить полученную свыше «боевую задачу».

Сталин смотрел на него несколько секунд. Взгляд был оценивающим, холодным. Затем он вернулся к столу, сел. Снова раскурил потухшую трубку.

– Хорошо, товарищ Ежов. Организуйте работу. Держите меня в курсе.

Это был отбой. Аудиенция окончена.

Молотов и Ворошилов поднялись. Ежов отсалютовал, резко щёлкнув каблуками.

– Служу Советскому Союзу!

Он развернулся и почти выбежал из кабинета, торопясь начать исполнение. Молотов и Ворошилов последовали за ним медленнее, обменявшись беглыми, ничего не значащими взглядами.

Дверь закрылась.

Сталин остался один. Он откинулся в кресле, затянулся. Свет от лампы выхватывал его руки, лежащие на столе, и часть лица. Он смотрел на портрет Ленина. Его лицо было абсолютно непроницаемо. Ни усталости, ни злорадства, ни сомнения. Лицо архитектора, который только что отдал точные, не терпящие искажений чертежи для нового, грандиозного и ужасающего здания. Он нарисовал картину. Теперь другие должны были её раскрасить.