Профессор Шурик и священная война с хаосом

После эпохального открытия кофеинового конденсата в лаборатории воцарилось затишье. Нобелевский комитет, к глубочайшему удивлению внутреннего критика Шурика, почему-то не спешил звонить. Но Шурик, как оптимист, не унывал. Он знал: лучший способ мотивировать себя — смотреть на неудачи других. Посмотрев, как коллеги из соседнего НИИ устроили пожар, пытаясь поймать шаровую молнию в банку из-под огурцов, используя катушку Тесла, собранную на коленке, он понял — у него ещё есть куда падать. И это его успокоило.

Душа Шурика жаждала простоты. Поэтому он достал с полки свежий том «Поэтапного плана достижения минимализма в рабочей среде» (45 страниц, с цветными диаграммами) и погрузился в изучение. Проблема была лишь в том, что в своих исследованиях он стремился к минимализму столь страстно и разносторонне, что накопил столько вещей, что было трудно понять, какие из них лишние. На полках мирно соседствовали спектрограф, тома энциклопедии 1962 года, коллекция причудливых камней, сломанный секундомер, три засохших кактуса и устройство непонятного назначения, похожее на патефон с проводами.

Этим утром его покой, а также состояние квантовой суперпозиции (работа/отдых), нарушил Леонид Игнатьевич. Педантичный сотрудник, обычно расставлявший книги по дате покупки, стоял посреди лаборатории с видом Жанны д’Арк, услышавшей голоса. В руках он сжимал папку. Рядом на стеллаже лежал старый глобус без основания, а рядом чашка без ручки с проросшим кактусом.

— Профессор! Терпеть больше невозможно! — объявил он. — Энтропия достигла критической точки. Я объявляю войну хаосу!

Лидочка, с лицом вечного, но доброго утомления, в это время протирала пыль со спектрографа. Она знала, что каждая пыльная безделушка — это «потенциальный катализатор мысли по глупости», как любил говорить Шурик, но её душа жаждала не плана на 20 страниц, а просто возможности протереть полку, не вызывая научной дискуссии.

— Лидия Игоревна! Профессор! Это не беспорядок! Это — издевательство над самой идеей систематизации! — потряс папкой Леонид Игнатьевич. — Я объявляю войну хаосу! И у меня есть план!

— Войну? — переспросил Шурик, отрываясь от плана. — Но согласно моему правилу, в день — один, ну, два подвига. Не больше. А война — это целая серия подвигов. Это нерационально.

— Подвиг будет один! — торжественно провозгласил Леонид Игнатьевич и вытащил из папки толстую рукопись. — Мы внедрим идеальную систему организации пространства! Вашу!

Он положил на стол папку. Шурик смущённо посмотрел на титульный лист: «Проект „Лотос“. Принципы радикального порядка в ограниченном пространстве». Он написал это пять лет назад, после того как три дня не мог найти очки. В проекте было 40 страниц, включая главу «Философские аспекты симметрии полок».

— Леонид Игнатьевич, вы не понимаете, — начал Шурик, мастерски импровизируя, так как не помнил ни слова. — Каждая из этих вещей — не хлам. Это потенциальный катализатор мысли по глупости! Вот этот камень напоминает мне о несовершенстве кристаллических решёток. А этот патефон… это прототип аналогового квантового считывателя!

Но Леонид Игнатьевич был непреклонен. Он уже начал нумеровать коробки, издавая звуки, от которых у Шурика амортизировались нейроны.

Лидочка вздохнула. Она видела этот сценарий уже много раз.

— Леонид Игнатьевич прав в одном, — неожиданно сказала она. — Глобус может скатиться, а кактус — упасть. Я за то, чтобы кактус стоял на подоконнике, а чашка — в мусорном ведре, поскольку ручки у неё нет.

Это было настолько просто и логично, что на секунду всех озарило. Но лишь на секунду.

— Нет-нет, Лидочка! — воскликнул Шурик, размахивая руками. — Глобус без подставки — это не хлам, это модель хаотического вращения Земли в космическом вакууме! Он символизирует нашу лабораторию в мироздании! Если его поставить на подставку — он станет банальным школьным пособием. А так он — философский артефакт! Вы не видите целостной картины! Это не три отдельных предмета! Это — единая инсталляция!
Глобус — это макрокосм, мир, лишённый опоры! Чашка — микрокосм, сосуд познания, лишённый удобной ручки-объяснения! А кактус — это сам учёный, который, несмотря ни на что, прорастает в этой системе, цепляясь за чашку познания на краю катящегося в никуда глобуса неопределённости! Уберите один элемент — и вся философская конструкция рухнет! Это не беспорядок, это — инсталляция «Бытие учёного»! Её даже в отчёт по гранту можно внести как «визуализацию методологической парадигмы»!

Лидочка слушала эту тираду, постепенно скрещивая руки на груди. Когда Шурик закончил, в лаборатории повисла тишина.

— Вот как, — наконец произнесла она ровным голосом. — Инсталляция. Парадигма. Александр Сергеевич, а вы не думали, что ваш «учёный-кактус» в «сосуде познания» на «катящемся глобусе» просто хочет пить? И что ему, бедняге, тесно, корни уже через дырку в донышке наружу полезли?

Она сделала паузу. — Ладно. Пусть будет ваша инсталляция. Но тогда, как любому музейному экспонату, ей нужен учёт и правильное размещение. Леонид Игнатьевич!
Педант вздрогнул и вытянулся. — Составьте паспорт арт-объекта. Название: «Бытие учёного, или Триумф упрямства над здравым смыслом». И разместите его на отдельной полке. Под стеклянный колпак. Чтобы пыль не оседала на «макрокосм». И чтобы «учёный» не падал с «глобуса неопределённости» на мою вымытую полку.

Леонид Игнатьевич засиял. Это была задача, достойная его талантов! Систематизация абсурда!

Шурик открыл рот, чтобы возразить, но поймал взгляд Лидочки. В её глазах читалось: «Или колпак, или мусорное ведро».

— Колпак… — сдался Шурик. — Это, конечно, внесёт элемент музейной стерильности, но… возможно, это и есть метафора теоретической науки, оторванной от живой практики… Да, это глубоко!

— То-то же, — кивнула Лидочка.

И началась странная война. Она шла несколько дней. Леонид Игнатьевич систематизировал, а Шурик тут же находил каждой вещи гениальное, псевдонаучное оправдание. Петров метался между ними. А Лидочка… Лидочка занималась делом, ловко переводя глобальные споры в бытовые русла.

Кульминация наступила, когда в пылу борьбы они опрокинули старый картотечный шкаф. Из него высыпалась лавина бумаг. Среди них Леонид Игнатьевич, глаза сверкая, обнаружил папку с грифом «Конфиденциально. Протоколы эксперимента „Феникс“».

— Профессор! Лидия Игоревна! Мы нашли! Утерянные данные легендарного эксперимента!

Шурик нахмурился. «Феникс»? Он не помнил такого.

Лидочка, подойдя ближе, взглянула на папку, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

Леонид Игнатьевич с благоговением раскрыл папку. Внутри, в идеальном алфавитном порядке, на 30 страницах, был перечислен список личных недостатков Шурика. От «Апатии утренней (селективной)» до «Яркости носков, диссонирующей с серьёзностью намерений».

— Гениально… — прошептал Леонид Игнатьевич, приняв «А» за «Азот». — Это закодированная методология! «Болтливость в неформальной обстановке» — явно отсылка к принципу неопределённости в коммуникационных потоках!

Шурик покраснел. Он вспомнил. Это был тот самый список.

— Леонид, это не совсем то…

— Профессор, не скромничайте! — воскликнул Петров. — «Забывчивость ключей» — это же модель спонтанного нарушения симметрии!

Лидочка наблюдала, скрестив руки. Она-то сразу всё поняла.

— Ну что ж, — сказала она спокойно. — Раз это такой важный протокол, нужно создать условия для его изучения. Леонид Игнатьевич, вам, наверное, понадобится отдельный стол? Петров, принесите чистые тетради. Александр Сергеевич, может, чаю? Расшифровка — дело энергозатратное.

Её спокойное, деловое одобрение стало решающим. Команда, достигнув полного взаимопонимания, с энтузиазмом погрузилась в «расшифровку». Они провели за этим неделю, строя грандиозные, но абсолютно бредовые теории.

Лидочка же в это время тихо наводила порядок. Не радикальный, а разумный. Она знала, что истинный порядок — это не отсутствие вещей, а наличие для каждой из них убедительной причины оставаться на своём месте. Или убедительной причины отправиться в мусорное ведро, несмотря на протесты профессора.

Война с хаосом, лишённая топлива всеобщего внимания, тихо сошла на нет.
А вечером в пятницу Лидочка, разливая чай, окинула взглядом лабораторию и сказала:

— Старые журналы — на нижнюю полку, их никто не читает, но профессор прав — выбрасывать жалко. А на освободившееся место поставим папку с текущими отчётами. Чтобы они были на виду. Все согласны?

Все кивнули. Это был идеальный компромисс между хаосом и порядком, между наукой и здравым смыслом. Компромисс, рождённый не в плане на 40 страниц, а в уставшей, но не сломленной голове старшего лаборанта.

Когда Шурик, совершив свой дневной подвиг, внёс в чистый «Дневник продуктивных дней» запись «Провёл ревизию интеллектуального багажа», Лидочка, проходя мимо, мягко добавила:

— И чай, Александр Сергеевич, сегодня особенно хорош. Пейте, пока не остыл. Завтра с утра — новая партия хаоса. Науке нужны свежие мозги.

Он посмотрел на неё и понял, что его «катализатор самой важной мысли» — это не пыльный глобус и не сломанная чашка. Это — она. Мысль была простая, бытовая и оттого совершенно гениальная.

А его Внутренний Критик, наблюдая за финалом войны, с удовлетворением подвел итог в своем служебном блокноте: «Полевая операция по внедрению порядка завершена. Условная утрата (один сосуд переквалифицирован из утилитарного «хлама» в ценный «артефакт», что повысило бюрократическую нагрузку, но удовлетворило его эстетические амбиции). Стратегическая победа наша: хаос сохранён, легитимизирован и даже слегка упорядочен по краям. Синергия восстановлена. Можно приступать к планированию следующего этапа. Но это уже завтра. Сегодня — чай.»