Предание о Матери

               
                «Нет ничего святее и бескорыстнее любви матери;
                всякая привязанность, всякая любовь, всякая страсть
                или слаба, или своекорыстна в сравнении с нею»
                Виссарион  Белинский
                «Любовность и материнство почти исключают друг друга.
                Настоящее материнство — мужественно».
                Марина Цветаева

                Пролог

Экскурсионный минибус остановился у низкой калитки в выложенном необработанным камнем довольно высоком заборе. Дождавшись, когда все выйдут из автомобиля, гид начала свой рассказ:
– Мы находимся в одном из самых почитаемых осетинами мест, у дома-музея Задалески Нана. Кем была эта женщина, чьё имя знает каждый житель нашей республики и в честь которой, начиная с 2023 года, в первую субботу августа мы отмечаем как национальный праздник День Задалески Нана?
Более шести веков назад в эти земли вторглись полчища Тимура, известного также под именем Тамерлан, или Хромой Тимур. Создатель империи Тимуридов решил поквитаться со своим давним противником, золотордынским правителем Тохтамышем, которому в своё время он помог занять ханский трон, но не получил взамен ожидаемой благодарности. Противостояние двух правителей продолжалось почти десять лет и фактически завершилось после уничтожения армии последнего в битве на Тереке 15 апреля 1395 года. Чтобы противник не восстановился вновь, армия Тимура отправилась на север к берегам Волги и отогнала Тохтамыша в леса Среднего Поволжья. Затем войско Тамерлана двинулось на запад к Днепру, поднялось на север и разорило Елец, а после этого спустилось на Дон и осенью вернулось в эти края, где сын Тамерлана Миран-шах уже проводил, как бы мы сказали сегодня, большую карательную операцию, целью которой было разрушение городов и селений и геноцид местного населения.
Одна избежавшая гибели женщина, в одних источниках её описывают как пожилую женщину, в других – как хрупкую девушку, пошла по сожжённым селениям собирать уцелевших обездоленных детей. Укрываясь от преследователей в лесах и пещерах, она вела их в горы. Питались беженцы дикими фруктами, ягодами, грибами и съедобными корнями, а также всем, что удавалось найти в разорённых воинами Тамерлана селениях.
До этого момента Мария почти не слушала то, что рассказывала гид, но тут вдруг вся обратилась в слух.
– Сам Господь, казалось, хранил беглецов. Однажды преследователи почти настигли их, и в последний момент женщина с детьми успели укрыться в пещере. Конники проехали буквально в нескольких шагах от их убежища, но не увидели его, так как в этом момент их ослепили яркие лучи солнца, неожиданно показавшегося из-за туч. Всего за вторую половину весны, лето и осень 1395 года женщина обошла 18 селений и в конце ноября она привела в Горную Дигорию, сюда, почти три десятка мальчиков и девочек, детей из 16-ти аланских родов. В селении Задалеск они нашли своё спасение и приют. На предложение селян распределить детей по семьям женщина ответила отказом, и тогда местные жители построили для них отдельный дом. Народные предания не сохранили её имени, и для всех нас, осетин, она остаётся Нана, матерью-спасительницей из Задалеска.
– А теперь пройдём во двор, – обратилась гид к экскурсантам. – Вы обратили внимание, какая низкая входная калитка?
И не дожидаясь ответа на свой вопрос, продолжила:
- Дело в том, что дом, в котором находится музей, был построен в конце 90-х годов прошлого века на фундаменте старого дома, которому на тот момент было более 500 лет. И при строительстве нового здания специально обустроили очень низкую входную дверь, чтобы каждый входящий поклонился святой Нане.
Мария какое-то время не могла заставить себя тронуться с места и потому зашла в дом последней.
Когда группа уже садилась в минибус, она спросила гида:
- То есть имени её никто не знает и точно не известно, из какого селения начался их поход в горы?
- Прошло больше шести веков, – словно извиняясь, ответила гид. – История Задалески Нана передавалась из поколения в поколение осетинами устно. Во времена, когда происходили эти события, мало кто здесь владел грамотой, да и наличие письменности признается далеко не всеми историками. И каждый сказитель добавлял в неё что-то своё, а что-то утрачивалось безвозвратно.
- Не было никакой конкретной Наны, – услышала Мария голос позади себя и обернулась.
Один из экскурсантов, мужчина в очках средних лет академической внешности, продолжил:
- Это легендарный собирательный образ матери-спасительницы народа.
Когда автомобиль тронулся, Мария прошла к гиду и спросила:
- А какие были самые распространенные женские имена у аланов в то время?
Она выслушала ответ, вернулась на своё место и решила:
«Рухшана – то есть «светлая», «озарённая», «сияющая». Мою Нану будут звать Рухшана».

                Глава первая
Самарканд (Мараканд)
Ноябрь 1394 года от РХ

Ранним осенним утром месяца Мухаррам 797 года по календарю Хиджры (ноябрь 1394 года от Р.Х. – прим. автора), когда день только начал теснить ночь, чернильно-чёрный небосвод постепенно становился лилово-серым и погасли первые звёзды, из ворот дворца Куксарай в центре Мараканда (Самарканда – прим. автора) выехали четыре всадника. По тёмным улицам ещё только начинающего просыпаться города они двигались спокойным шагом, но по мере того, как темнота рассеивалась и стали отчетливее видны очертания зданий, всадники всё сильнее пришпоривали своих скакунов и, выбравшись из центра на городскую окраину, пустили их галопом.
Первым на гнедом арабском скакуне ехал сухопарый мужчина средних лет атлетического телосложения. Нижнюю половину лица его скрывали густая борода клиновидной формы и длинные усы красновато-рыжего цвета с начинающей пробиваться сединой, сильно выгнутые чёрные дуги бровей образовывали арки над глазами, которые, по словам арабского историка и писателя Ибн Арабшаха, напоминали огни двух свечей  без блеска. Полноватые плотно сжатые губы придавали лицу выражение, которое можно было назвать и презрительным, и спокойно-равнодушным. На всаднике был надет дорогой короткий халат, а поверх него – пластинчатый панцирь, все детали которого были подвижны и не сковывали его движений, позволяя свободно держаться в седле. Голову мужчины венчал цельнокованый шлем сферической формы. К кожаному ремню с серебряными накладками был прикреплён кинжал, ножны которого украшала богатая роспись с драгоценными камнями.
Человека этого звали Тимур ибн Тарагай Барлас, известен он был также как Тамерлан, от персидского Тимур-е ланг, «Хромой Тимур», и был он одним из величайших военачальников в истории, основателем и Великим эмиром империи Тимуридов, которая к концу его правления включала в себя территории Персии, Кавказа, Месопотамии, Афганистана, большую часть Средней Азии и северо-западные султанаты Индии.
Вслед за ним на некотором отдалении следовали два всадника, одеяние и вооружение которых не оставляли сомнений в том, что эти люди не просто сопровождали человека, описанного выше, но и при необходимости должны были обеспечить его защиту. Замыкал кавалькаду конник, который держался в седле также уверенно, как и трое первых, но одежда которого (яркий халат с богатой вышивкой, тюрбан из тонкой индийской кисеи с красивыми узорами) выдавала в нём лицо сугубо гражданское с высоким общественным положением.
Конечной целью всадников был сад Баг-и-Баланд, который был разбит по приказу Великого эмира на северо-восточной окраине столицы на берегу реки Зарафшан. Это был второй из четырнадцати садов, которые по замыслу Тимура должны были украсить Мараканд. По покрытой мелким серым гравием широкой центральной аллее, по обеим сторонам которой выстроились пирамидальные тополя, словно стройные ряды копий, устремлённых наконечниками в небо, кавалькада выехала на площадь, в центре которой располагался большой дворец из тебризского белого мрамора. Наружные отделочные работы уже были завершены, строительные леса разобраны и стебли бамбука, из которых они собирались, аккуратно сложены под стенами здания. Сетка из бамбуковых стеблей продолжала закрывать лишь сводчатую нишу пештака, главного портала дворца, имеющего вид вертикально стоящего прямоугольника со стрельчатой аркой.
Тимур спешился первым и, сделав несколько шагов по направлению к дворцу, остановился. Его взгляд был устремлён вверх, на роспись арки портала. Сопровождавшие эмира воины из его личной гвардии задержались в сёдлах чуть дольше, так как прежде внимательно оглядели наружные стены дворца и примыкающую к нему часть сада. Оказавшись на земле, они продолжали внимательно осматриваться и, заметив движение на верхнем ярусе лесов, быстро встали перед своим государем, вынули стрелы из колчанов и приготовились к стрельбе, но Тимур остановил их. Он тоже увидел человека, который привлёк внимание его телохранителей, и он узнал мужчину, который внимательно осматривал и ощупывал роспись полукупола айвана, сводчатой ниши пештака.
Шесть лет назад таким же ранним утром в сопровождении большой свиты великий полководец совершал объезд сдавшегося накануне без боя персидского города Шираз. Во время этой поездки он увидел немало красивых зданий, но одно из них привлекло его особое внимание. Оно располагалось в центре прекрасного сада. Как и сейчас, Тимур спешился, подошёл поближе и стал внимательно рассматривать наружную роспись стен и портала. По мере того, как солнце поднималось из-за горизонта, картина разительно менялась: тёмно-синий, почти чёрный фон становился всё светлее и принимал сначала серую, а потом лазоревую окраску, драгоценные камни в узорах медленно блекли, словно потухающие звёзды, и наконец картина словно расцвела всеми цветами радуги. Все эти превращения пробудили в Тимуре воспоминания раннего детства, когда перед восходом солнца он выбирался из шатра в степи, чтобы с замиранием сердца наблюдать за поединком ночи и дня, в котором последний неизменно выходил победителем. Маленький мальчик долго стоял, заворожённый зрелищем, не обращая внимания на холод, который пробирался внутрь него через босые стопы, ожидая, когда солнце наконец не появится из-за горизонта и не зальёт своими лучами небосвод, смывая черноту ночи.
Тимур дал команду одному из сопровождавших его юз-баши (сотников – прим. автора) разыскать мастера, который выполнил привлекшую его внимание роспись на стенах дворца. Приказ исполнили к исходу второго дня. В походный шатер эмира ввели довольно молодого мужчину в сером льняном халате с пятнами краски, которые уже невозможно было отстирать, и небольшой чалме из выгоревшей на солнце цветной ткани.
— Это ты расписал стены дворца в саду Дельгоша?
От охватившего его страха мужчина не смог сказать даже слова и лишь утвердительно кивнул головой.
– А ты сможешь сделать точно такую же роспись ещё раз?
– Я могу сделать лучше, – немного осмелев, но всё ещё испуганно заикаясь, ответил мастер.
– Я не спрашивал тебя, сможешь ли ты сделать роспись лучше. Я спросил тебя, сможешь ли ты сделать ещё раз точно такую же?
И снова лишившись дара речи, тот опять лишь утвердительно кивнул головой.
– У тебя есть семья?
– Да, жена и двое сыновей.
– Собирайтесь, вы вместе с одним из моих обозов поедете в Мараканд.
Решение о строительстве в своей столице садов, подобных увиденному им в Ширазе саду Дельгоша, созрело у эмира тогда же, но приступил он к его воплощению лишь три года спустя. Тогда он и вспомнил о том мастере, и тот снова предстал перед ним, но не в полевом шатре, а в одном из залов дворца Бустон-Сарай.
– Ты помнишь наш разговор в Ширазе и своё обещание?
– Да, мой государь.
– Пришло время его выполнить.
Человек, которого почти одновременно увидели Тимур и его телохранители на верхнем ярусе строительных лесов, был тем мастером из Шираза. Повернувшись к стоящему за его спиной первому министру по государственным и гражданским делам (а это он сопровождал эмира в поездке), правитель империи Тимуридов сказал:
– Передайте мастеру, что если он успеет закончить работу к указанному сроку, то получит дополнительное щедрое вознаграждение.
И уже не глядя на вздохнувшего с облегчением царедворца, сделал несколько шагов и вскочил в седло.

                Глава вторая

Во дворце Бустон-Сарай Тимура ждал вазири ситох. Как сообщил министр, отвечающий за дела армии, его человек в окружении Тохтамыша передал с одним из купцов из каравана, прибывшего в Мараканд из Сарай-Берке (столицы Золотой Орды – прим. автора) по пути в империю Мин, что хан заключил союз с султаном Египта Баркуком. Лазутчики доносят также о признаках приготовлений к войне на территории улусов Берке и Дербента (Северный Кавказ – прим. автора): ведётся мобилизация в ханскую армию воинов из числа дружинников местных князей, укрепляются города и селения, идёт заготовка фуража и продовольствия. Хан прибыл в Маджар (крупный ремесленный и торговый центр Золотой Орды на территории Северного Кавказа – прим. автора) с большой свитой, его отряды напали на Дербент и начали грабить ширванские земли (территория современного Азербайджана, входившая в состав империи Тимуридов – прим. автора).
– Прервёмся, – сказал эмир, когда министр закончил свой доклад. Он поднялся со своего кресла и качающейся походкой пошёл к двери.
                *   *   *
В просторной комнате, специально предназначенной для игры в шатрандж (предшественник шахмат – прим. автора), царил приятный полумрак, раскрашенный разноцветными лучами солнца, проходящими через цветные стёкла окон по периметру купольного потолка. В центре стоял массивный стол из индийского палисандра на низких ножках, столешница которого представляла собой игровое поле, состоящее из квадратов двух цветов из белого и чёрного мрамора, с расставленными на нём фигурами из тех же материалов. В креслах у стола напротив друг друга сидели Тимур и Хафиз-и Абру, историк и придворный летописец. Рядом с каждым из игроков стоял столик с напитками, фруктами и сластями, а за спинами – по одному слуге, которые следили за тем, чтобы в серебряном кубке у гостя был постоянно прохладный щербет, а в фарфоровой чашке хозяина – горячий чай. В обязанности этих слуг также входило по командам игроков переставлять на доске довольно массивные фигуры. В двух углах зала располагались жаровни с горячими углями, над одной из них была решётка, на которой стоял массивный глиняный чайник с чаем.
Обычно партнёром эмира в игре был Али аш-Шатранджи, непревзойдённый мастер этой игры, почти неизменный победитель турниров, проводимых регулярно Тимуром. А это значило, что сегодняшний гость был приглашён во дворец не только для игры, и он понимал это. Впрочем, эмир, наезжая между военными походами в Мараканд, любил приглашать для беседы учёных в разных областях знаний, иногда сразу нескольких. Сам он лишь делал маленькое вступление, как бы задавая тему разговора, а затем молчал и только слушал гостей. Иногда это длилось от рассвета до заката, иногда заканчивалось довольно быстро. Хозяин произносил всего лишь одну фразу, как правило, цитату из произведения какого-то поэта или мудреца, что означало, что эмир достаточно насладился обществом гостей и прощается с ними.
Сегодня за всё время, пока затянувшаяся партия подходила к развязке и на доске оставалось всё меньше фигур, хозяин, кроме приветствия, не произнёс ни одного слова.
А молчал Тимур потому, что обдумывал услышанное от своего военного министра. И оно не столько встревожило сахибкирана (один из титулов Тамерлана – прим. автора), сколько вызвало чувство досады. Тохтамыш, этот потомок Чингисхана, возомнивший себя равным великому предку, никак не мог смириться с тем, что величие Золотой Орды осталось в прошлом и его не вернуть. Тем более ему, авантюристу по складу характера, который лишь с четвертой попытки с помощью Тимура смог занять золотоордынский трон, а спустя пять лет, возомнив себя великим полководцем, стал вторгаться в земли создаваемой Тимуром империи. Будучи наголову разбитым в битве на реке Кондурче, Тохтамыш позорно бежал, а год спустя принялся сколачивать антитимуровскую коалицию, в которую, кроме Баркука, уже входили османский султан Баязид и пара-тройка мелких правителей Передней Азии.
Вся эта разношёрстная компания не особо тревожила «Железного хромца». Хотя египетский султан имел дерзость убить послов Тимура, направленных к нему с требованием покорности, а Баязид грубо ответил на его письмо, в котором он пытался склонить последнего к совместному походу против Тохтамыша и просил не предоставлять убежища двум его врагам, Ахмеду Джалаиру и Кара Юсуфу, и тот, и другой вряд ли бросились бы оказывать золотоордынскому хану реальную помощь. Оба были заняты своими делами: Баркук укреплением рубежей своих владений в ожидании нападения Тимура, Баязид — осадой Константинополя и войной с крестоносцами. Сахибкиран уже решил, что и тот, и другой должны будут в своё время поплатиться за свою дерзость. Это решение Тимур смог воплотить в жизнь лишь наполовину. Через девять лет Баязид был пленён после поражения в битве при Анкаре, его провезли в железной клетке по улицам поверженной Тимуром столицы и вскоре он умер от удушья. Баркук покинул этот мир тремя годами ранее, так и не дождавшись вторжения войск Тамерлана.
Досада эмира была вызвана тем, что необходимость решения вопроса с золотоордынским ханом требовала отложить задуманную им военную экспедицию в Индию. Вопрос с Золотой Ордой рано или поздно ему всё равно бы пришлось решать, это было частью его планов по созданию империи, равной по территории и мощи империи Чингисхана. Но приоритетными он считал захваты Империи Мин, образовавшейся на месте монгольской империи Юань, и богатейшего Делийского султаната, раздираемого внутренними распрями. Тимура до поры до времени устраивала лояльность Тохтамыша, на которую он рассчитывал в знак благодарности за оказанную ему поддержку в завоевании золотоордынского престола. Однако расчёт не оправдался, и в лице последнего он получил не союзника, а врага. И не расправившись с таким врагом, нельзя было отправляться в задуманный дальний поход. Значит, вопрос с Золотой Ордой нужно было решать сейчас.
- Я прочёл несколько твоих трудов, – наконец произнёс эмир. – Они станут хорошим материалом для тех учёных, которые будут изучать историю моего правления. Ты многое понимаешь в военном деле и политике, хорошо разбираешься в людях и в том, что ими движет, и к тому же умеешь ярко описать их характеры и поступки. И главное, ты пишешь правду, и это хорошо, так как народы моей империи должны знать правду обо мне.
Хавиз – и Абру весь обратился в слух. Он знал, что великий правитель и полководец, который говорил на трёх языках, не умеет ни читать, ни писать. При этом он привёз в Мараканд большое количество рукописей из завоеванных им стран и собрал огромную библиотеку, в которой были летописи, легенды народов мира, книги индийских магов, папирусные свитки, вавилонские глиняные таблички, научные труды, поэтические сборники, произведения эллинских и римских авторов – Платона, Гиппократа, Птолемея, Аристотеля и даже рецепты лекарств. Для ведения официальной переписки во дворце или в походной свите эмира всегда были чтецы, для знакомства с содержанием приходивших на его имя писем, и писцы, которым эмир диктовал ответы на те из посланий, на которые считал должным ответить лично. Первые также читали эмиру заинтересовавшие его рукописи (труды учёных, произведения писателей, поэтов и богословов).
– Однако мне бы хотелось, чтобы написанное тобой стало не только достоянием учёных мужей, – продолжил хозяин. – Я хочу, чтобы обо мне и моих делах из написанного тобой мог узнать ремесленник и шакирд (студент медресе – прим. автора), лекарь и торговец, все, кто умеет читать и те, у кого есть грамотные друзья или соседи. Однако я боюсь, что они мало что поймут, ибо ты пишешь языком поэта и учёного, который для них чужой. Ты должен научиться о великом и сложном писать просто и понятно.
Он отхлебнул чай из чашки и произнёс, казалось бы, без всякой связи со сказанным ранее:
– Вот эта игра вроде бы похожа на сражение на настоящем поле боя: фигуры – на солдат, сотников, лошадей и даже слонов. Все они могут покинуть доску, то есть погибнуть в ходе игры. И ты можешь потерпеть поражение, а потом снова расставить те же фигуры на доске и всё начать сначала. А вот сделать этого в жизни после настоящего сражения нельзя.
Он дал команду своему слуге передвинуть фигуру и произнёс:
– Хавиз-и Абру, ты большой мастер своего дела и достойный соперник в игре в шатрандж. Но Аллах знает, кому отдать победу, и сегодняшнюю битву ты проиграл, хотя сражался достойно.
                *    *    *
Вазири ситох понимал, что игра, ради которой эмир прервал их разговор, нужна тому не сама по себе. Ему необходимо время для обдумывания и принятия важного решения. И оказался как всегда прав: Тимур это решение принял.
– Подготовку армии к походу нужно завершить к середине месяца Рабиу ль-авваль. Думаю, нам достаточно будет трёх лашкаров (подразделений армии, численностью более десяти тысяч человек – прим. автора). Я отправлюсь в ближайшие дни в Дербент, ты же займёшься формированием войска и обозов.
Приказ Железного хромца был выполнен, и в феврале 1395 года от РХ армия Тимура прошла через Дербентский проход на территорию Кайтагского уцмийства (государства на территории современного Дагестана – прим. автора). Уцмий находился в союзнических отношениях с Тохтамышем и со своим войском первым принял удар армии эмира. Тем самым он подписал смертный приговор себе и своему народу, который был истреблён одним из первых. Начиналось первое действие самой страшной трагедии в истории Северного Кавказа.
                Глава третья

Владикавказ, Северная Осетия
Наши дни

Маша опять перерыла содержимое своей сумочки и опять убедилась, что смартфона в ней нет.
- Придётся вернуться в номер. Я забыла смартфон, — извиняющимся тоном сообщила Мария мужу Артёму и их новым знакомым, семейной паре из Питера Виктории и Андрею, выйдя из ресторана в вестибюль гостиницы.
- Не страшно, — улыбнулась ей Вика, — гид позвонил и сообщил, что наш автобус немного задерживается.
Смартфон лежал на том месте, куда она положила его вечером, подключив зарядное устройство к розетке, на маленьком письменном столе. Его не было видно из-за кнопочного телефона, стоявшего там же. Взяв трубку, женщина активировала экран и увидела сообщение о пропущенном звонке. Номер не был поименован в контактах её смартфона, но при этом был хорошо ей знаком. Машу охватило волнение, когда она набрала его, и это волнение только усиливалось по мере того, как до неё стал доходить смысл информации, которую ей сообщил собеседник.
- То есть как?
Вопрос, очевидно, очень удивил человека, которому она звонила, и Мария торопливо уточнила:
- Я хотела сказать, сколько это займёт времени: сбор и оформление документов, вся процедура?
Услышав сигнал отбоя, она долго не опускала трубку, словно ожидая услышать ещё что-то важное, не понимая, что это, собственно, может быть.
- Смартфон что, надёжно спрятался от тебя? — улыбаясь, но с явным нетерпением спросил Артём, встречая её у лифта.
- Нашему сыну нашли приёмную семью. Его будущие родители готовят документы на усыновление, — торопливо произнесла Мария.
- Какому сыну? — удивился муж, но тут же вспомнил. – Ах, сыну.
- Понимаешь, Артём, я… — она запнулась на слове. - Нам нужно поговорить.
- Давай, если ты так хочешь об этом поговорить, сделаем это вечером. Нас ждут.
Через раздвижную стеклянную дверь была видна площадь перед гостиницей, белый минибус с логотипом туристического бюро и их новые приятели, стоящие около него.
- Девушки, вы не против, если мы с Андреем сядем в соседние кресла, а вы займёте два места в следующем ряду? — неожиданно предложил Артём. – Нам нужно поговорить на совершенно не интересные вам деловые темы. А уж женщины всегда найдут о чём поговорить.
Ни Андрей, ни Вика не стали возражать, все заняли свои места, и минибус тронулся.
Гид, красивая женщина лет сорока, похожая на актрису Нину Гогаеву, осетинку по национальности, известную по сериалам «Нюхач» и «След», и которую, как оказалось, тоже звали Ниной, поприветствовав экскурсантов, начала рассказ о Владикавказе. Мария слушала, совершенно не понимая, о чём та рассказывает. Как и щебет своей соседки Виктории, которая сразу начинала говорить, как только замолкала гид. «Посмотрите налево», – командовала экскурсовод, и Мария послушно смотрела налево. «Посмотрите направо» – и Мария поворачивала голову в правую сторону. «Ах, какое колоритное здание», – обращала её внимание Вика на что-то, промелькнувшее за окном, и Мария утвердительно качала головой в знак согласия. Когда минибус выехал за город и перерывы в рассказе гида стали более частыми и более длинными, новая приятельница заполняла их рассказами о своих с мужем поездках, о её сослуживцах и друзьях, о новых направлениях в моде. Говорила она очень эмоционально, активно жестикулируя и в особо интересных, с её точки зрения, местах даже слегка приподнимаясь со своего места. Мария старалась реагировать на её рассказ, ничего при этом в нём не понимая, и потому реакция её далеко не всегда была адекватной. Впрочем, Вика совершенно не обращала на это внимания, так как относилась к той категории собеседников, которые слушают только себя, и была вполне довольна тем, что её рассказ кому-то интересен, даже если этот интерес не совсем искренний.
Они с Артёмом познакомились с Викторией и Андреем в первый день своего пребывания во Владикавказе, в Национальном музее. У экспозиции, где была воспроизведена обстановка квартиры образца 50–60-х годов прошлого века, Мария воскликнула:
– Ой, Артём, а над моей детской кроваткой в доме у бабушки висел точно такой ковёр.
– А у нас на родительской даче стоял точно такой буфет, – услышала Мария за своей спиной звонкий женский голос.
Между молодыми людьми завязалась беседа, они понравились друг другу, и дальнейшее знакомство с североосетинской столицей продолжили вместе. Оказалось, что и жили они в одной гостинице. На следующий день они также вместе отправились на экскурсию в Куртатинское ущелье и в Даргавс, и сегодня, в последний день пребывания на Северном Кавказе, по совету гида, вместе поехали в Дигорию. Завтра питерцы улетали домой, а Мария с Артёмом уезжали в Грузию, где хотели три дня провести в Тбилиси, а затем недельку на море, в Батуми.
                *    *    *
Мария и Артём шесть лет проучились в университете на одном факультете, на одном курсе, но на разных специальностях. Наверное, они и раньше встречались в университетской библиотеке, на поточных лекциях или в студенческом кафе, но по-настоящему увидели друг друга только на торжественном вручении магистерских дипломов. Она, спускаясь со сцены актового зала, уронила заветную книжечку, которую тут же поднял и подал ей молодой человек с белокурыми слегка вьющимися волосами, голубыми глазами и улыбкой, которую почему-то принято называть обезоруживающей. Она тоже улыбнулась ему в ответ, проговорила короткое «спасибо» и пошла на своё место в зале, а он – на сцену за своим дипломом. Затем они вновь столкнулись в шумной толпе новоиспечённых магистров в главном вестибюле университета и уже не случайно. Он специально ждал её.
– Мы ведь не успели познакомиться, – снова с улыбкой произнёс он и, протянув руку для рукопожатия, добавил: – Артём.
Потом на выпускном банкете в зале ресторана они танцевали вместе несколько парных танцев, и во время последнего из них он попросил разрешения проводить её до дома.
– До дома будет слишком далеко, – ответила на его предложение девушка, – я живу не в городе. Буду рада, если вы сопроводите меня до Южного автовокзала.
Артёма это вполне устроило. Их совместная прогулка по ночному городу заняла чуть более часа и завершилась на платформе автовокзала обменом номерами телефонов. По дороге в автобусе, и потом дома, в трёхкомнатной «хрущёвке», в которой она жила вдвоём с отцом, Мария думала о белокуром парне с голубыми глазами и обворожительной улыбкой.
Так уж складывались обстоятельства, что ни в школе, ни во время учёбы в университете у неё не завязывались более или менее серьёзные отношения со сверстниками противоположного пола. Такие отношения требовали времени, которого у неё для них просто не оставалось. Ей не исполнилось и четырнадцати, когда у её матери обнаружили неоперабельный рак, и последний год жизни та посвятила подготовке дочери к тому, что скоро она останется старшей женщиной в семье и должна будет заботиться об отце и младших брате и сестре.
Три последних года учёбы в школе и четыре года бакалавриата она была вынуждена совмещать занятия с ведением домашнего хозяйства, а функции школьницы и студентки – с функциями воспитательницы двоих детей и домохозяйки одинокого вдовца. Но она не тяготилась этими дополнительными обязанностями, в отличие от своих сверстников, которые необходимость возиться со своими младшими братьями и сёстрами воспринимали как незаслуженное наказание. Отец как мог помогал ей по хозяйству, мелкие беспрекословно подчинялись её указаниям. Учёба тоже давалась ей без особых усилий, но позволить себе какой-то досуг, кроме семейного, она не могла, а потому не посещала ни школьные дискотеки, ни спортивные секции, ни кружки по интересам. Главными развлечениями для неё были небольшие семейные праздники, которые она с удовольствием устраивала для своих домашних по самым разным поводам.
Два года назад брат ушёл в армию и написал оттуда, что останется служить дальше по контракту. В прошлом году сестра вышла замуж и ушла жить в дом мужа. Их квартира опустела, Маша с головой ушла в учёбу, а отец перешёл на работу, которая имела, как принято говорить, разъездной характер.
«Вот как всё совпало, – подумала девушка, – диплом магистра в кармане, брат и сестра устроены, отец, похоже, нашёл себе женщину, которую не прочь ввести в дом как жену, и ей можно подумать об устройстве личной жизни. И тут сразу – такая встреча». Маша о любви с первого взгляда читала в книгах и видела такое в кино, но тут всё было как-то не по-киношному и не по-книжному, как-то очень уж обыденно, а не празднично.
И тем не менее ночь она провела без сна.

                Глава четвёртая

Он позвонил утром следующего дня, в субботу, и пригласил её на прогулку в городской парк. В последний раз в этом парке Мария была десять лет назад. Покойная матушка дважды в год, летом и в новогодние каникулы, привозила её с младшими братом и сестрой покататься на аттракционах или на горках в снежном городке. В конце главной аллеи парка у северного выхода был маленький киоск «Мороженое из СССР», в котором продавец в белоснежном халате и колпаке маленьким совочком перекладывал белую мороженую массу из контейнера цилиндрической формы в вафельные стаканчики. Мария вспомнила и чудесный вкус мороженого, и хруст самого стаканчика ещё на подходе к главному входу в парк, где её уже ждал Артём. Он поцеловал её в щёчку, взял под руку, и они начали прогулку.
Девушке казалось, что этого молодого человека, с которым она познакомилась лишь вчера, она знает очень давно, так ей было с ним хорошо и уютно. Маша потащила его сразу к тому киоску с мороженым, чтобы он мог угоститься самым вкусным мороженым, которое она когда-либо ела. Увы, но на месте киоска они нашли большое кафе «33 пингвина», где продавали почти три десятка сортов мороженого, но именно того, десятилетней давности со вкусом СССР в меню не было. Парк вообще мало чем напоминал тот парк её детства, его основательно реконструировали, смонтировали новые аттракционы, он стал более ярким и современным, но гораздо менее уютным.
Они устроились на открытой террасе с видом на один из парковых прудов. Маша выбрала мороженое со вкусом киви и с шоколадной крошкой, Артём – кофе латте-айс. Она начала работать сразу же после окончания бакалавриата и на месте работы зарекомендовала себя исключительно с положительной стороны. Поэтому хозяйка компании, в которой она трудилась, в качестве подарка по случаю окончания магистратуры предложила ей трёхнедельный отпуск. Он тоже нашёл себе работу, приступить к которой нужно было через месяц. Так что в разгар лета они оказались абсолютно свободными и тут же составили план их совместного отдыха. План этот был не ахти какой помпезный: прогулки в парке и по городу, поездки в ближайшие городки, каждый из которых имел богатую историю, и дней пять или неделька – на базе отдыха на берегу реки.
В воскресенье он устроил ей экскурсию… по городу. Шесть лет она проучилась здесь, но по окончании занятий всегда спешила домой, и вот сейчас оказалось, что она совсем не знает этого города, и Артём как будто открывал его для неё: и старинный кремль XV века, и улицы и переулки, застроенные купеческими особняками конца XIX века, и современную набережную, с которой открывался потрясающий вид на реку.
А в следующую субботы они катались на лодке в парке, разбитом на берегах живописной протоки. Артём подгреб к одному из островов и предложил Марии пройтись. На залитой солнцем поляне в десятке шагов от берега и произошло первый раз то, что рано или поздно происходит между молодыми людьми разного пола, испытывающими взаимное влечение. А потом это произошло ещё раз, потом – ещё. Они уже не тратили время на хождение по городу или аллеям парка, выбирали места по безлюднее и отдавались друг другу со всей силой молодой страсти. Потом кто-то из друзей Артёма уехал на море и оставил ему ключи от своей квартиры.
Отпуск Марии закончился, и они стали встречаться только по вечерам или в выходные дни. В первое воскресенье августа Артём торжественно сообщил, что приглашает её к себе домой на ужин. Они вдвоём с мамой, которая уже много лет заведовала одной из кафедр в университете, занимали трёхкомнатную квартиру на третьем этаже «сталинки» на одной из главных улиц города. Квартира эта, в которой царил образцовый порядок, была обставлена добротной импортной мебелью, приобретённой ещё во времена СССР: румынский мебельный гарнитур «жилая комната», в котором за стеклянными дверцами серванта бликовал на солнце хрусталь бокалов и ваз, модульный мебельный ансамбль производства ГДР, состоящий из плательного и книжного шкафов, на полках которых выстроились в ряд собрания сочинений Достоевского, Толстого, Хемингуэя и Ремарка. Пол от стены до стены покрывал ковёр, который называли раньше «персидским» (на самом деле – дагестанский). Мама Артема тоже являла собой образец добротности и порядка: довольно молодо выглядящая для своих без малого шестидесяти лет, с аккуратно уложенными темными волосами с лёгкой проседью, одетая в стильный брючный костюм-двойку тёплого серого цвета и блузку цвета «бирюза».
– Валентина Иннокентьевна, – пожимая Маше руку, представилась хозяйка.
– Проходим к столу, – теперь она уже обращалась и к гостье, и к сыну.
Накрытый белоснежной скатертью стол был сервирован красивым сервизом Ленинградского фарфорового завода и столовым серебром производства Кубачинского художественного комбината. И на всём этом великолепии были красиво разложены блюда… приготовленные в ресторане: запечённый лосось, салаты «Капрезе» и «Греческий», порционный жюльен в металлических кокотницах.
- Признаюсь сразу, — не особо смущаясь произнесла хозяйка, — всё моё участие в приготовлении того, что вы видите на этом столе, заключалось лишь в раскладке блюд по тарелкам и салатницам.
«Тем лучше, — подумала Маша, — не нужно будет расхваливать гастрономические способности хозяйки».
Ужин проходил в непринуждённой обстановке. Гостья сначала напряглась, ожидая допроса о семье, работе, условиях проживания, но это напряжение быстро прошло, так как хозяйку интересовали совершенно другие вопросы: круг интересов Маши, её отношение к выбранной специальности, предпочтения в литературе, кино и даже музыке.
За чаем, накрытым на специальном чайном столике в эркере гостиной, Валентина Иннокентьевна стала рассказывать о своей студенческой жизни, о поездках на картошку, о жарких политических дебатах между студентами и преподавателями в начале 90-х, о первых своих поездках за границу.
Прощаясь с хозяйкой в прихожей, Мария искренне поблагодарила её за прекрасный вечер. Артём спустился вместе с ней к подъезду, где ждало такси.
— Это были смотрины?
— Да, это были смотрины, — ответил Артём. В течение вечера он был немногословен и вряд ли произнёс больше десятка фраз.
— И как они прошли?
— Гораздо лучше, чем я ожидал.
И уже открыв дверь таксомотора, вдруг опять как-то буднично произнёс:
— То, что я люблю тебя, я говорил уже не раз. А сейчас я прошу тебя стать моей женой. Не торопись с ответом. Я буду ждать его столько, сколько ты посчитаешь нужным.
Сев в автомобиль, Маша вдруг испугалась, что у неё нет с собой наличных, чтобы рассчитаться за поездку. И, словно прочитав её тревожные мысли, голос подал водитель такси:
— Не беспокойтесь, девушка. Ваша поездка оплачена.
Она позвонила Артёму сразу, как приехала домой, и сказала в трубку всего одну фразу:
— Я согласна.
Свадьбу сыграли в начале сентября. Круг гостей был узок: мать Артема, друг его покойного отца, отец Марии и два однокурсника в качестве свидетелей со стороны жениха и невесты. Брат Марии не смог прилететь с места службы, сестра была на восьмом месяце беременности и не рискнула принять участие в торжестве, а близких друзей и подруг у молодожёнов, как выяснилось, не было. Отец Марии чувствовал себя не в своей тарелке в маленьком банкетном зале самого дорогого ресторана города. Его пугали и накрахмаленные салфетки, и большое количество столовых приборов, и хрусталь бокалов и рюмок, и изысканные блюда, большую часть которых он никогда даже не видел. Преодолеть скованность ему помог Анатолий Сергеевич, друг семьи Артёма, крупный бизнесмен, владевший несколькими предприятиями в городе и по стране. Он вспомнил, что происходит из многодетной рабочей семьи, что начинал трудовую жизнь слесарем, и это позволило двум мужчинам быстро найти общий язык, чему способствовало и несколько выпитых рюмок водки «Белуга».
Прощаясь с дочкой у входа в ресторан, отец расплакался:
— Вот я и остался совсем один, в пустой квартире.
Дочь заверила его, что будет часто наезжать: «Ты даже не успеешь соскучиться!»
— И потом, папа, свой долг перед мамой и нами ты выполнил достойно. Ты ещё не стар и можешь найти себе хорошую спутницу жизни.
Первую брачную ночь молодые провели в номере для молодожёнов в гостинице, которая строилась в своё время для сети Рэдиссон, а утром перебрались в квартиру Артёма и его матери, в комнату, которую Валентина Иннокентьевна до этого дня именовала по привычке «детской» и которую за неделю превратила в апартаменты для молодых, синтез спальни и гостиной. Сама она большую часть домашнего времени проводила в своём кабинете. Эта комната, меблировка которой состояла из книжных шкафов вдоль стен, письменного стола, дивана и пары стульев, была и осталась местом её работы и отдыха.

                Глава пятая
Дигория, Северная Осетия
Наши дни

Первую остановку примерно через полтора часа пути экскурсионный минибус совершил в селении Нижний Задалеск, а музей Задалески Нана стал первым объектом, который осмотрели экскурсанты. Они вежливо выслушали рассказ гида, бегло оглядели экспонаты: отпечаток ладони женщины-легенды, восковые фигуры её и детей, предметы утвари тех времён, и потянулись к выходу.
- В Национальном музее экспозиция, посвящённая быту средневековых алан, богаче, - сказала женщина средних лет, обращаясь к спутнику.
- Чего ты хочешь? Нам же сказали, что музей создан местными жителями и даже не имеет официального статуса, - ответил ей мужчина.
Мария осталась в доме одна и прошла в дальнюю комнату, где, по словам гида, в день праздника собираются местные жители, считающие себя потомками тех детей, которых спасла Нана. На стенах, на простеньких стендах под стеклом, она увидела фотографии многодетных семей: совсем старые, ещё черно-белые, и более свежие, уже цветные.
То, что услышала женщина сегодня утром по телефону, и то, что рассказала гид, наложились одно на другое и привели её в состояние, которое трудно описать. Мария понимала, что сегодня вечером ей предстоит сделать трудный выбор, что неизбежен разговор, который может изменить её судьбу, и ей хотелось, чтобы этот разговор состоялся как можно скорее. Но поездка по Дигории только началась, они вернутся в город примерно через семь часов, и ей нужно как-то пережить это время.
- Поторопитесь, - раздался за спиной голос гида, - мы едем дальше.
Марии стало невыносимо слышать у себя под ухом неумолкающий щебет Виктории.
- У меня что-то разболелась голова, - попыталась она отвязаться от разговоров с новой приятельницей и тут же увидела между спинками передних кресел лицо мужа, во взгляде которого тревога сменилась досадой. – Ничего страшного, наверное, так подействовала смена давления, ведь мы поднялись довольно высоко в горы.
- Ой, а у меня как раз с собой отличные пилюли от головной боли, - воскликнула соседка и вытащила из сумочки блистер с таблетками.
- Спасибо, - Мария проглотила одну из них и запила минеральной водой из бутылочки. – Пока подействует, я немного вздремну.
Она откинула спинку кресла и закрыла глаза. Сейчас она думала о женщине, которая жила более шести веков назад, и пыталась представить весь её путь от родного селения на равнине сюда, в горы. Что подвигло её на спасение чужих ей детей? Как удалось им спастись, уйти от преследователей, выжить в лесу? Почему она отказалась раздать детей по семьям? Возможно, от того, как Мария ответит себе на эти вопросы, зависит и то, как сложится их разговор с Артёмом. И в картинки далёкого прошлого, которые она рисовала в своей голове, резко вклинилась одна, не выдуманная, а реальная, произошедшая более пяти лет назад.
                *     *     *
Маша с головой окунулась в семейную жизнь. Отношения со свекровью складывались лучше, чем она ожидала: Валентина Иннокентьевна без боя уступила ей кухню, так как готовить не умела и не любила, но уборку квартиры передать невестке отказалась.
— Пусть этим по-прежнему занимается Ульяна, — твердо заявила мать Артёма, — за десять лет она здесь изучила каждый уголок. Да и деньги, которые я ей плачу и буду платить впредь, будут для неё не лишними.
Ульяна, мать-одиночка с двумя несовершеннолетними детьми, жила в однокомнатной квартире на первом этаже дома. Муж её и отец её детей ушёл из семьи сразу после рождения второго ребёнка, женщина работала где-то по графику сутки через двое и не упускала никакой возможности подработки и дополнительного заработка.
— Маме хочется чувствовать себя этакой матерью Терезой, — съязвил по этому поводу как-то Артём, и Маша не обратила бы на это внимание, если бы не инцидент, который произошёл вскоре после свадьбы, когда они втроём собрались за ужином.
— Как давно я не ела домашней еды, — сказала свекровь, поднимаясь из-за стола. — Спасибо тебе, Маша.
— Ты могла бы всегда питаться домашней едой, если бы научилась готовить и больше времени проводила на кухне, а не у себя на кафедре, — как-то холодно произнёс Артём.
Мать ничего не ответила сыну, но после этого случая старалась избегать совместных семейных трапез. Это было не сложно, так как уходила она в университет раньше, а возвращалась домой позже молодых, а потому завтрак и ужин, который для неё оставляла невестка, съедала в одиночестве. И Маша поняла, что в отношениях Валентины Иннокентьевны и сына существует какая-то напряжённость.
Совмещать работу с ведением домашнего хозяйства было для Маши не в новинку, делать это было тем более легко, что дом Артёма был полон разной новейшей бытовой техникой, о существовании которой она даже не знала раньше: от стиральной машины с дюжиной программ стирки до робота-пылесоса и от посудомоечной машины до дорогого автомата по приготовлению кофе.
Дела у компании, в которой работала молодая женщина, пошли в гору, и в этот успех она вносила немалый вклад, что замечала и ценила хозяйка. Артём тоже был доволен своей работой, вечером за ужином он охотно делился с женой новостями. Фирма, где он трудился, занималась разработкой и внедрением программ и оборудования в сфере цифровых технологий и искусственного интеллекта. Далеко не всё, о чём рассказывал муж, было понятно Маше, но ей нравилось слушать его голос, сидя в уютной кухне, за обеденным столом, освещённым люстрой, стилизованной под старинный абажур, похожий на тот, что висел в деревенском доме её бабушки, и под которым она сидела у неё на коленях, когда та читала ей сказки.
Увлеченная работой и семейной жизнью, она не сразу обратила внимание, что с её организмом стало происходить что-то странное. Она поделилась этим с одной из своих коллег, и та с улыбкой сообщила ей:
– Вы же с мужем, ложась вечером в постель, не ограничиваетесь поцелуями, а занимаетесь и более серьёзными вещами и не всегда соблюдаете при этом осторожность? Вот последствия этих занятий и начали проявляться. На первом этаже этого здания есть аптека, купи там тестер, сходи в туалет и сама узнаешь причину странностей в твоём организме.
То, что Маша вскоре узнала, заставило её сердце радостно забиться. Значит, у неё будет ребёнок, и её представление о счастливой семейной жизни обретёт законченное воплощение. Дома она появилась раньше мужа и с трудом дождалась его возвращения.
– Ты сегодня сияешь как-то по-особому, – сказал Артём, доедая ужин. – Ну, не тяни, рассказывай новость, которая так освещает тебя внутренним светом.
– Я скоро стану мамой, а ты – отцом, – выпалила Мария.
Она не сразу оценила реакцию мужа: вместо ожидаемого ею восторга – долгая пауза и серьёзное лицо.
– Ты уверена? – напряжённо спросил Артём.
– Это показал тестер, – растерянно ответила жена.
– Сходи завтра к гинекологу, нужно быть уверенными, – продолжил супруг. – Как же это не вовремя!
– Да, вы беременны, – сказала врач, пожилая седоволосая женщина, – срок уже довольно большой. Если вы решите прервать беременность, имейте это в виду.
– Зачем вы мне это говорите? – фраза прозвучала более резко, чем этого хотелось Маше.
– Милая вы моя, – глядя прямо ей в глаза ответила врач, – до полумиллиона потенциальных мам в год у нас в России делают это, и моё дело вас предупредить.
Мария прозвонила Артёму и сообщила, что гинеколог подтвердил её беременность.
– Вот чёрт, – услышала она в трубке голос мужа. – Ладно, поговорим вечером.
Это разговор Мария помнила все эти годы слово в слово. Они сидели за кухонным столом друг против друга, никто не притронулся к остывающему ужину. Они были вдвоём в квартире, Валентина Иннокентьевна, как обычно, задержалась в университете.
Разговор начал Артём:
– Дорогая Маша, хорошая семья, как и хороший дом, должны держаться на крепком фундаменте. Да, мы любим друг друга, и это прекрасно. Но для долгой, интересной и счастливой семейной жизни этого недостаточно. С милым рай и в шалаше сегодня не актуально. Нужна прочная материальная основа, а мы её только начинаем создавать. Да, у тебя и у меня есть работа, которая к тому же нам нравится. Но мы ещё никто в своём деле, а должны стать в нём такими специалистами, чтобы не мы боялись потерять своё рабочее место, а работодатель боялся потерять нас. И чтобы достичь такого положения, у нас есть всё: талант, образование, трудолюбие, желание работать и расти как специалисты, и нужно только время. Ребёнок станет серьёзной помехой к достижению этой цели. Будет ли твоя хозяйка ждать полтора года твоего возвращения из отпуска после родов?
- Я не собираюсь сидеть дома все полтора года, — осторожно возразила Мария мужу.
— О чём ты говоришь? Твоя работа связана со встречами с заказчиками, с презентациями. Ты собираешься проводить их здесь, на дому? А кто будет сидеть с ребёнком, когда он заболеет, а дети имеют привычку болеть? Моя мама? Тетя Ульяна?
Упомянув мать, Артём как-то нехорошо ухмыльнулся.
— Из моей матери нянька никакая, да она и не станет с ним нянчиться, а сможешь ли ты спокойно заниматься работой, зная, что твой ребёнок с посторонним человеком? А прибавь к этому бессонные ночи?
Он пересел на стул рядом с ней и обнял её за плечи.
— Машенька, мы не сможем обеспечить этому ребёнку должного ухода и внимания. У нас даже нет своей квартиры.
— А эта квартира… — попыталась возразить Мария.
И тут Артём вскочил со своего места и почти закричал:
— Это не наша квартира! Это квартира моей матери, из которой я бы убежал хоть сегодня, да некуда! Мои родители произвели меня на свет, когда обоим было уже далеко за тридцать, потому что в образцовой профессорско-преподавательской семье должен быть ребёнок, и не просто ребёнок, а образцово-показательный. И я всю свою сознательную жизнь тянулся из последних сил, чтобы соответствовать этому образу. Победитель городских и областных олимпиад, спортсмен-разрядник, выпускник школы с золотой медалью, университета — с красным дипломом. После смерти отца, а мне было тогда десять лет, мой образ в глазах окружающих изменил оттенок: не просто образцовый ребёнок, а ещё и воспитанный без отца, одной матерью, которая всю свою жизнь посвятила сыну. И я жил с тяжёлым чувством благодарности к матери, чувством неоплатного долга к ней, всю себя посвятившей сыну. А кто из нас искренне любит кредиторов?
Он снова сел рядом и обнял её:
— Маша, у нас с тобой обязательно ещё будут дети. Но давай не сейчас.
— Артём, — слова из-за пересохших голосовых связок тоже получились сухие, — врачи сказали, что срок уже большой. Кроме того, поскольку у меня это первая беременность, риск осложнений составляет 50–60 процентов. Вплоть до бесплодия.
И опять Артём вскочил со стула:
— Да врут наши врачи. Это они так по мере своих сил решают государственную проблему с демографией, стараются уговорить женщин рожать. Тысячи женщин проходят через это и ничего, не становятся бесплодными.
— Сотни тысяч, — тихо, почти шёпотом сказала Мария.
— Что? — то ли не расслышал, то ли не понял сказанного Артём.
— Я сказала, — прокашлявшись, ответила она, — что почти четыре сотни тысяч женщин, и только у нас в стране.
— Ну вот видишь, — немного успокоившись, завершая разговор сказал муж. - Идём спать. Сегодня выдался тяжёлый день.
Это была бессонная для Маши ночь, первая в череде бессонных ночей в ближайшие несколько месяцев.

                Глава шестая

Равнинная часть Алании, междуречье рек Урух и Ардон
Начало апреля 1395 года от РХ

Солнце едва успело позолотить вершины гор на горизонте, когда из разных концов селения стали доноситься женские голоса. На улочках встречались соседки, которые с одним или двумя кумганами (сосудами для хранения и переноса жидкостей – прим. автора) в руках или на плечах направлялись за водой к родникам. Там, у выложенного камнями, скреплёнными глиной, небольшого бассейна, где вода ненадолго скапливалась прежде, чем продолжить своё течение дальше к реке, каждое утро собирались женщины селения не только для того, чтобы пополнить запасы воды в доме, но и чтобы обменяться последними новостями. И хотя встречались они каждый день, а жизнь их не была богата событиями, темы для разговоров всегда находились. Вот вчера жена Дзаруга родила очередного ребёнка, пятого по счёту, и опять мальчика. «Кто же им будет в дом воду носить, сама то хозяйка одна надорвётся снабжать ею такую ораву мужиков», – сокрушались женщины. «А упрямый Хыжыл опять решил обуздать своего непокорного жеребца и в очередной раз свалился с него на глазах у соседей», – сообщила односельчанкам смешливая Аниса. «Ой, смотрите, кто это гарцует на своём скакуне? Никак это Ахсар опять приехал попросить напиться воды у Рухшаны? – слова одной из женщин потонули в дружном смехе. – Не приболел ли парень, уж больно часто его жажда мучает?»
Лицо Рухшаны покрыл стыдливый румянец, который, впрочем, был едва различим, поскольку взошедшее наконец солнце окрасило цветом горящей бронзы лица всех, кто собрался у источника. То, что она и Ахсар неравнодушны друг к другу, знало всё селение. Знали и о том, что родители обоих уже сговорились о свадьбе, и состояться она должна осенью, после сбора урожая. А пока молодые встречались в присутствии друзей, родных или соседей. Ахсар, отлично владевший оружием, хорошо умевший управиться с конём и обладавший большой физической силой, сильно робел в присутствии женщин, особенно острых на язык подружек Рухшаны. Он часто сопровождал её в утреннем походе за водой, якобы случайно встречая девушку и желая утолить жажду из её кумгана. Вот и сейчас он шёл рядом с ней, держа под уздцы своего коня, и молчал. И лишь у ворот её дома наконец произнёс:
– Как же медленно тянется время! Ведь нужно пережить ещё целое лето до дня, когда мы сможем быть вместе не несколько мгновений в день, а с рассвета до рассвета.
Она улыбнулась:
– Если ты по-настоящему любишь меня, то время только усилит твоё чувство. А уж про меня и говорить нечего, я думаю о тебе все дни напролёт, и тоже с нетерпением жду осени.
Они жили в соседних домах, их родители дружили, помогали друг другу в трудные минуты. В детстве Ахсар научил Рухшану держаться в седле, она накладывала на раны и ссадины, полученные им во время игр, повязки с целебными травами из запасов её матери. Их будущее виделось им только вместе друг с другом, и никаких препятствий к тому не было: они полюбили друг друга, их родители были только рады такому будущему родству. И от счастья их отделяло всего одно лето. Так им казалось тогда.
                *     *     *
В доме у Тахира, отца Рухшаны, собрались мужчины из соседних домов. Ели пироги из сычужного сыра с мясом и диким луком, запивали еду баегайны (осетинское пиво – прим. автора) и вели неспешную беседу. Девушка прислуживала гостям за столом и невольно слышала, о чём говорили мужчины.
А говорили они о тревожном. Золотоордынский хан прибыл в Маджар, разбил у города свою ставку и стал совершать набеги на владения Тимура по ту сторону гор. И четырёх лет не прошло, как Железный Хромец разбил войско Тохтамыша, и тот чудом избежал пленения. И вот он снова собрал большую армию и, видимо, жаждет поквитаться с Тимуром за своё позорное бегство с поля боя.
– И думается мне, – сказал один из гостей Тахира, – что полем битвы их станут наши земли. Купцы из караванов, идущих со стороны восхода солнца, рассказывали на рынке в Маджаре, что в середине зимы в районе Тебриза они видели движение войск эмира в сторону Дербентского моря (Каспийское море – прим. автора). Алдары (князья, получившие из рук золотоордынского хана право на власть в своих княжествах – прим. автора) начали в наших селениях набор воинов для службы в монгольской армии, ясак увеличен, и его снова стали принимать продуктами, ввели сбор «кОрма» (средства на содержание ханских посланников и их свиты – прим. автора).
– Пастухи стали замечать в горах группы чужих всадников, – добавил хозяин дома, – должно быть, лазутчики из передовых отрядов Хромоногого. Да, что хан, что эмир, власть ни того, ни другого не сулит нам ничего хорошего.
– От Тохтамыша можно откупиться ясаком и другими поборами, – не согласился с Тахиром один из гостей, – а Тамерлану, я слыхал, данники не нужны. От него или смерть, или рабство.
Чуть более ста лет назад эти земли уже были ареной битвы двух империй – Золотой Орды и Ирана. Тогда погиб аланский царь из рода Ахсартаггата, а пятнадцать лет спустя было подавлено последнее крупное восстание аланов против монголов, и аланское государство было уничтожено. Так что никаких причин местным служить верой и правдой Тохтамышу не было. Поэтому им предстоял нелёгкий выбор между кабалой и смертью, и выбор казался очевидным.
Рухшана мало что понимала из услышанного в беседе её отца с гостями, но ей передалась тревога в голосах собеседников, и в душе зарождался страх, страх надвигающегося будущего, которое казалось уже не радостным и безоблачным, как всего день назад. Это был страх какой-то большой потери, которая угрожала ей. Точнее им: ей и Ахсару.
Утром следующего дня она поделилась своими тревогами с женщинами у источника. Оказалось, что подобные разговоры велись чуть ли не в каждом доме. Ахсар, как обычно, ждал её, чтобы проводить до дома. Она не смела поделиться с ним своими тревогами, но он первым завёл разговор:
– К нам вчера приезжал посланник нашего алдара, – произнёс юноша, опустив голову. – Меня забирают в армию хана.
Руки Рухшаны резко ослабели, и она выпустила кумган. Сосуд опрокинулся на бок, ручка не дала ему скатиться дальше, и из горлышка резкими толчками на землю потекла вода.
                *   *   *
Ахшар подъехал к воротам дома Рухшаны, соскочил с коня и подошёл к ней. Ему хотелось обнять девушку, прижать к своей груди и даже прикоснуться своими губами к её губам. Но законы горцев запрещали любые прикосновения мужчины к женщине, если она не была его женой. Даже если встреча двух влюблённых могла быть последней в их жизни.
– Вот, уезжаю, – сказал он, глядя ей в глаза. – Но я думаю, что до осени всё это кончится, и ты станешь моей женой, как мы и решили.
Рухшана не слушала его слов, она смотрела на него, не отрываясь, и слёзы катились по её щекам.
– Ну что же ты плачешь? – успокаивал он её, как мог. – В жизни каждого горского мужчины случается своя война, большая или маленькая, а то и не одна. Мы с детства учимся владеть оружием, и я овладел этим искусством получше других. Это поможет мне в бою. И биться я буду смело, потому что это будет битва и за тебя, но я не буду забывать, что ты ждёшь меня живым.
Больше ему сказать было нечего. Он понимал, что вряд ли успокоил её, и потому, вскочив на коня, бросился догонять других конников из числа мобилизованных жителей селения. Какое-то время Рухшана стояла на месте, а потом бросилась бежать следом, надеясь ещё раз увидеть любимого. Но выехав на дорогу, всадники пришпорили коней, и она увидела только поднятое ими облако пыли.
Потянулись томительные дни тревог и надежд. Слухи ходили разные: что Тохтамыш собрал огромное войско и наверняка разобьёт армию Тимура, что Тамерлан со своим воинством прошёл через Дербент, и на его пути встали дружинники Кайтагского уцмия, что стычки отрядов хана и эмира проходят с переменным успехом, что на территории Симсира (нынешняя Чечня – прим. автора) местные жители оказали ожесточённое сопротивление оккупантам, но вынуждены были отступить в горы. И наконец, когда в горах зацвёл «цветок гор» (цикламен кавказский – прим. автора), до селян стали доходить известия, что на Тереке, близ города Джулата, состоялась большая битва между армиями Тохтамыша и Тимура. Известия эти были противоречивые: сначала прилетели слухи, что войска хана разбили войска эмира и Тамерлан то ли убит, то ли пленён, но через пару дней они сменились на прямо противоположные: золотоордынский хан снова потерпел сокрушительное поражение и опять, как и четыре года назад, бежал с поля боя с остатками войска.
А через несколько дней домой вернулись те из селян, кто выжил в битве и смог уйти от погони воинов Тимура. Трое мужчин в оборванной одежде с кое-как перевязанными ранами прошли по главной улице селения сквозь строй женщин, вышедших из ворот своих домов, чтобы их встретить. И по мере того, как они проходили мимо очередного дома, за спинами у них раздавался сдавленный женский крик. Дом Кардара, друга Асхара, располагался чуть дальше по улице от дома Рухшаны, но прежде чем подойти к матери, ожидающей его у ворот, он повернул к Рухшане.
– Ахсара больше нет? – выдавила из себя девушка.
Когда Кардар опустив голову пошёл дальше, она поняла, что ждать ей больше некого.

                Глава седьмая

Ставка Тимура под Нижним Джулатом
(территория нынешней Кабардино-Балкарии).
15 апреля 1395 года от РХ

Уже более тридцати лет постоянным спутником Тимура была боль. Боль в локтевом и коленном суставах стала следствием ранений, полученных им в возрасте 26 лет во время единственной битвы, в которой он не вышел победителем. Эта боль то усиливалась, то ослабевала до того, что позволяла себя не замечать, но никогда не уходила совсем. Сильнее всего она ощущалась перед переменой погоды, и ещё поэтому эмир не любил горы и приморские земли, где погода менялась чуть ли не по нескольку раз в день. Вот и сейчас он почти не чувствовал её, то ли как следствие целебной грязи одного из местных озёр, наложенной на суставы и только что смытой тёплой водой лекарем эмира, то ли вследствие раздумий, в которых пребывал сахибкиран.
Он лежал на своём походном ложе, закрыв глаза. Со стороны казалось, что он уснул, но сон не шёл к эмиру, да он и не звал его. Два дня назад он как никогда был близок к поражению, и это стало следствием двух его ошибок. Первая, тактическая, заключалась в том, что он, увлечённый азартом битвы, позволил себе поверить ложному бегству ордынцев с поля боя и заманить в ловушку воинов своего резервного корпуса, которые почти дошли до центра расположения войска Тохтамыша, где их встретила аланская тяжеловооружённая конница. Её боевой клин рассек левый фланг построения пехоты противника, опрокинув элитные части Тимура и заставив их отступить к укреплённому лагерю. Эта атака внесла смятение в ряды войска эмира, что привело к потере управляемости. Наступающие пробились к его ставке, так что впервые за многие годы Тимуру, дабы спасти свою жизнь и избежать позорного плена, пришлось самому взяться за оружие и отбиваться от нападавших.
Только умелые и самоотверженные действия воинов тимуровских кошунов (подразделений, численностью до 1000 человек – прим. автора), сумевших соорудить заграждения из щитов и арб и начавших обстреливать оттуда ордынцев из луков, позволили продержаться до подхода к месту сражения отборных отрядов мирзы Мухаммеда Султана, обративших противника в бегство.
Вторая ошибка эмира была более серьёзной, и именно следствием её во многом стала ошибка первая: он недооценил своего противника, его способность быстро оправиться после сокрушительного поражения на реке Кондурче, которое не сломило хана, сумевшего собрать новую армию из ордынцев и их союзников и вассалов. Эмир не учёл, что удача иногда может стать на сторону решительных и дерзких.
И ценой этих ошибок Тимура стали тысячи его воинов, главное достояние его империи, тела которых сейчас собирали по полю битвы пленники под командой его командиров. Не далее пары сотен шагов от его шатра другие пленники копали для них могилы. Третья группа пленников стаскивала к берегу трупы тех, с кем плечом к плечу они сражались эти дни, и сбрасывала их в Терек. И никто из них ещё не знал, что по завершении своей работы все они будут обезглавлены и разделят участь тех, чьи останки они либо укладывали в могилы, либо сталкивали в холодные воды реки.
Эмир умел признавать свои ошибки и делать из них правильные выводы, при этом никакие потрясения были не в состоянии вывести его из равновесия, тем более отразиться на его лице. Вот и сейчас на нём читалось лишь спокойное умиротворение.
Погружённый в размышления, он не сразу обнаружил, что не один в шатре, что его сын Миран-шах уже какое-то время стоит рядом с ним, опустившись на одно колено и склонив голову в знак уважения к отцу и командиру.
 - Встань, – произнёс Тимур, открыв глаза и поднимаясь со своего ложа.
Миран-шах, третий по времени рождения сын эмира, с четырнадцатилетнего возраста принимал участие во всех военных походах своего отца и проявил себя как храбрый воин. Но отличали его и иные качества, которые как раз и были необходимы для решения той задачи, которую собирался поставить перед ним отец.
– Завтра я с основным войском продолжу преследование Тохтамыша. Этот шайтан обладает поразительной способностью восстанавливать силы после поражений. Он бежал с поля нашей прошлой битвы, но через четыре года вернулся и стал грозить мне и моим владениям. Сейчас он бежал с берега Терека, но только Аллах всемогущий знает, не сумеет ли он опять оправиться и вернуться сюда с новыми силами и желанием поквитаться со мной. Ты со своими корпусами останешься здесь и сделаешь так, чтобы Тохтамышу не за кем и не за чем было возвращаться в эти края, чтобы он не смог найти здесь ни одного воина для своей армии, ни одного капа (мешка – прим. автора) пшеницы для лепёшек для своих солдат и овса для корма их лошадям, чтобы здесь не осталось ни одного колодца с чистой водой, из которого они могли утолить жажду. А когда ты выполнишь это моё поручение, пойдёшь к Тану (Дону – прим. автора) и разделишь со мной победу над Тохтамышем.
- Начни с Маджара, — продолжил Тимур, подойдя к выходу и отдёрнув полог шатра, — этот город мне не нужен. Здесь вообще не должно остаться городов.
Небо начинало терять свой бархатно-черный окрас, звёзды – меркнуть, со стороны реки потянул свежий весенний ветерок. Наступало самое любимое эмиром время суток, и насладиться зрелищем наступающего дня ему не мешали сгорбленные чёрные силуэты пленников, завершающих церемонию погребения, и для которых этот восход солнца был последним, который они видели в своей жизни.
Миран-шах действительно как никто другой из военачальников его отца подходил для решения задачи, поставленной сахибкираном. С раннего детства его отличали свирепость и жестокость. Если Тимур мог себе позволить великодушие к пленённому врагу, то его сын убивал каждого из своих пленников. Если опустошительный характер походов его отца находил объяснение в том, что целью их было разрушение потенциала завоёванных территорий, то Миран-шах получал удовольствие от самого разрушения, от страданий, которые он причинял людям. Поэтому служить под его началом хотели далеко не все командиры, даже те, кто особым великодушием к солдатам противника и мирным жителям на завоеванных территориях не отличался.
                *    *    *
Войско Тохтамыша оставило Маджар в большой спешке, бросив горожан на произвол судьбы. Часть из них успела уйти из города вслед за солдатами или разбежалась по ближайшим селениям, другая часть не могла поверить, что их оставили без защиты и осталась в городе, третьи надеялись откупиться от новых хозяев.
Первыми поплатились последние. По приказу Миран-шаха послов от хакима (высшего должностного лица в городе – прим. автора), которые прибыли в его ставку с дорогими подарками и предложением большого выкупа, обезглавили даже не выслушав, а головы их перебросили через городскую стену. На следующий день конники Миран-шаха уже мчались по улицам Маджара, срубая головы попадавшимся на их пути обезумевшим от страха горожанам. Женщин насиловали не только в их домах, но и прямо на улицах, а закончив своё черное дело им разрезали горло или вспарывали животы. Спешившиеся солдаты врывались в дома и вытаскивали оттуда всё, что им приглянулось: золотые и серебряные украшения, дорогую одежду и посуду, тюки тканей и рулоны кожи. Всё это грузилось на коней и увозилось в лагерный обоз, где для таких трофеев у каждого воина была своя повозка, одна на несколько человек.
У самых больших и богатых домов была выставлена стража из дружинников Миран-шаха. Здесь ждали его приезда, чтобы тот сам лично мог выбрать себе трофеи. Он в сопровождении большой свиты заехал в город лишь под вечер. Множество городских домов уже были охвачены пламенем, в воздухе стоял едкий запах дыма и со всех сторон доносились предсмертные крики и стоны. Кое-где на воротах домов висели трупы их хозяев, по улицам бегали оставшиеся без хозяев дворовые псы. Прямо в уличной грязи лежали дорогие ковры, которые еще утром покрывали полы домов, а сейчас по ним топтались копытами лошади завоевателей. У одного из домов стояла девочка лет пяти и удивлённо смотрела на всё происходящее. Это зрелище ласкало взор Миран-шаха. Тех из горожан, кто остался ещё жив и с последней надеждой бросался к ногам лошади триумфатора, тут же оттаскивали в сторону и убивали.
Кавалькада направлялась к дворцу городского хакима. Сам хозяин стоял на коленях у парадного входа во дворец, без головного убора, с завязанными за спиной руками. Миран-шах соскочил с коня и подошёл к нему:
– Ты хотел предложить мне за свою жизнь и жизнь горожан большой выкуп? Так скажи, зачем мне часть чего-то, если я могу взять всё?
И уже обращаясь к одному из сотников из своей свиты продолжил:
– Утром на главной улице города ты соорудишь пирамиду из мужских голов, и голова хакима должна венчать её.
Именно 17-летний Миран-шах первым из окружения Тимура стал по примеру правителей иранской династии Музаффаридов, перенявших эту традицию у гератского малика (арабский монархический титул – прим. автора), строить башни из черепов, ставших страшным символом жестокости его отца.
Отдав это распоряжение, старший сын Тимура вошёл во дворец, чтобы подобрать подарок для Тимура и выбрать трофеи для самого себя. В отличие от отца, сын не был тонким ценителем прекрасного и предпочитал в качестве таковых ювелирные украшения и дорогое оружие.

                Глава восьмая

Возвращаясь домой из соседнего селения, где жила её тётушка, сестра матери, Рухшана решила сократить путь и свернула с дороги в лес. Несмотря на горе, вошедшее в каждый дом, жизнь продолжалась: нужно было сеять пшеницу и просо, отгонять скот на летние пастбища, как-то вести домашнее хозяйство. В семье девушки остались мужчины – её престарелый отец и младший брат, а у тёти муж и сыновья не вернулись после битвы с воинами Тамерлана. Мать Рухшаны отправила дочь к своей сестре, чтобы та помогла ей по хозяйству, и вот девушка уже возвращается домой. Она хотела выйти ещё вчера после полудня, но тётушка уговорила её переночевать и отправиться в путь поутру.
В селении оплакали погибших, по крайней мере тех, о гибели которых знали точно со слов немногих, кто вернулся домой. Хоронить было некого: тела убитых солдат из армии Тохтамыша сбрасывали в Терек, и течение реки несло их сейчас в сторону Дербентского моря, а возможно, они уже достигли его или, прибившись где-то к берегу, стали пищей для чёрных грифов и белоголовых сипов. Тех, о ком точных сведений о гибели не было, родные и близкие продолжали ждать, надеясь, что те где-то скитаются по лесам, скрываясь от солдат Тимура. В знак траура по погибшему жениху Рухшана теперь не выходила из дома, не покрыв голову чёрным шерстяным платком, закрывавшим седину, которая словно иней прихватила пряди ещё недавно чёрных как смоль волос.
Одна тревога у сельчан сменила другую: редкие путники, проходившие мимо села, в основном беженцы с территорий, занятых войсками эмира, сообщали разную информацию: одни говорили, что Тимур со всем войском ушёл в сторону реки Итиль (Волга – прим. автора), чтобы добить бежавших воинов Тохтамыша и захватить города Сарай-Берке и Сарай-Бату, другие – что часть войска он оставил здесь под командой старшего из своих сыновей, Миран-шаха, и под его ударом пал Маджар. Но и те, и другие с ужасом рассказывали о зверствах, творимых солдатами Железного Хромца.
Рухшана отошла от дороги совсем недалеко, когда услышала топот лошадиных копыт. Она укрылась в кустарнике и оттуда увидела большую группу вооружённых всадников, которые проехали в сторону селения, которое девушка покинула ранним утром. Сердце её забилось тревожно, и она быстрым шагом, почти бегом, двинулась в сторону родного дома. И сразу же почувствовала запах гари, который ветер нёс как раз со стороны её селения.
От того, что она увидела, подойдя к первым домам, у неё потемнело в глазах. На улице, тут и там, лежали тела её односельчан, её соседей: стариков и детей, мужчин с отрубленными головами и женщин в разорванной одежде, горящие дома и надворные постройки. Рухшана бросилась бежать к своему дому и ещё издали, у ворот, сорванных с петель и изрубленных в щепки, увидела тела своего отца и младшего брата, обезглавленные, и их головы, лежащие рядом. Оба в руках продолжали сжимать кинжалы, оба пытались как могли защитить свой дом. На деревянных ногах она прошла через двор к дому, который уже охватило пламя, и увидела лежащую на земле мать, которая была ещё жива. Увидев дочь, она попыталась приподняться, успела произнести подбежавшей к ней Рухшане: «Беги, спасайся, они могут вернуться!» и перестала дышать.
«Бежать? Куда и зачем? – эти два вопроса вонзились ей в мозг, как кинжалы. – У меня не осталось ничего и никого, что заставляло бы меня спасать свою жизнь. Мой жених, отец, мать и брат убиты, моё родное селение скоро превратится в груды горящих поленьев и почерневших каменных стен».
Она решила, что должна выполнить свой долг: похоронить убитых сельчан, а потом… А потом будь что будет.
Девушка вышла со двора и увидела его, мальчика лет пяти. Он стоял посреди улицы в нескольких шагах от её дома. Он не плакал, а просто смотрел на неё. Рухшана осторожно подошла к малышу:
– Ты чей? – спросила она, потому что нужно было что-то спросить.
– Мамин, – услышала она в ответ. – Когда дяди на конях въехали в селение, мама унесла меня в хлев, прикрыла соломой и сказала ни в коем случае не выходить, пока она не придёт за мной. Но это было давно, ещё утром. Я захотел есть и вышел из своего укрытия во двор. Мама лежала на земле, я стал звать её, но она не отзывалась. И тогда я подошёл к ней и увидел, что у неё из груди…
Рухшана схватила мальчика, крепко обняла и уткнула его лицо в своё плечо, чтобы он не успел сказать о том, что увидел.
– Я хочу есть, – малыш произнёс это почти шёпотом ей на ухо.
– Конечно, я накормлю тебя. Но только мы должны уйти отсюда и спрятаться, чтобы злые дяди не нашли нас.
Она погладила его по курчавой голове и, взяв за руку, быстро пошла из селения в лес по самой короткой дороге. Девушка устроила укрытие в густых зарослях лавровишни, накинула на малыша свой чёрный шерстяной платок и строго-настрого наказала ему не выходить до её возвращения, а сама вернулась в разграбленное селение. За время короткой дороги чей-то внутренний голос говорил ей:
«Ты могла сейчас лежать мертвая и обесчещенная во дворе твоего дома, но тётушка оставила тебя ночевать, и это спасло тебе жизнь. От тебя ушло желание жить, и ты была готова лишить себя жизни после того, как похоронишь родных и односельчан, но вышла на улицу, сама не понимая зачем, и встретила там малыша. Так может, это кто-то свыше указал тебе твой путь, вернул смысл жизни?»
Но ей некогда было разбираться со своими мыслями. Нужно было, преодолев страх, пройти по дворам, где возможно ещё остались дети. Кроме того, прежде чем уйти в лес, нужно было собрать продукты, тёплые вещи и кое-какой инвентарь, без которого выжить в лесу было невозможно. И нужно было торопиться: конники, которых повстречала Рухшана, ехали в сторону селения её тётушки. Дорога, по которой они ехали, была не проходной, а тупиковой, это означало, что возвращаясь обратно, они снова будут проезжать мимо её родного селения и могут заглянуть в него ещё раз.
Всякий раз входя в чей-то двор, она мысленно просила прощения у его хозяев за то, что вынуждена что-то взять без спроса. Но спрашивать было не у кого, мёртвым уже ничего не было нужно, а ей их вещи могли помочь спасти детскую жизнь. Пусть даже одну, потому что к концу обхода она не нашла больше детей. Живых детей.
Отряд всадников Тимура промчался по дороге мимо горящего селения уже перед самым заходом солнца. Они быстро расправились за этот день ещё с одним селением и его жителями, задерживаться ни в том, ни в другом не было никакого смысла, так как селения были не из богатых и поживиться в них было особо нечем.
Подходя к укрытию, в котором она оставила малыша, Рухшана услышала тихий детский плач. Раздвинув густые ветки кустарника, она увидела, что он сидит на земле, уткнув голову в колени, и опять обняла его, крепко прижав к себе.
– Не плачь, малыш, – вытирая слёзы на его щеках, шептала девушка. – Я принесла тебе поесть.
Она протянула ему лепешку, кусок сыра и маленький кувшинчик с молоком. Прежде чем приступить к еде, мальчик, всё ещё всхлипывая, произнёс:
– Я боялся, что ты тоже за мной не придёшь, как и моя мама. Она бросила меня, да?
- Что ты, дурачок! – едва сдерживая слёзы продолжала успокаивать его девушка. – Просто твоя мама сейчас далеко-далеко. Так получилось… Но она поручила мне стать на время твоей мамой и просила передать тебе, чтобы ты меня слушался.
Рухшана не знала, верит ли ей малыш, который сейчас жадно жевал хлеб с сыром, запивая их кислым молоком. Она всё это говорила скорее для себя.
Когда стемнело, они вернулись в селение. Хотя весна уже подходила к концу и днём солнце грело почти как летом, ночью в лесу было холодно. На окраине селения стоял давно пустующий дом. Это были почти развалины и, наверное, поэтому каратели Тимура даже не стали его поджигать. При вечернем свете Рухшана успела его осмотреть, снесла туда кое-какие теплые вещи, собранные ею, и решила там устроить их с малышом ночлег.
- Как тебя зовут? – спросила девушка. Она вспомнила, что и раньше видела его в селении, но на память не приходили ни его имя, ни кто его родители.
- Арсам, - ответил малыш, натягивая на себя кусок шерстяной ткани. – А папу звали Дзаруг, он ушёл на войну и не вернулся. Маму звать Сатиник.
Он замолчал и скоро Рухшана услышала, как он начал посапывать во сне. «Третий из пяти сыновей Дзаруга, - вспомнила она. – Старший вместе с отцом погиб в битве на Тереке, младший не прожил и пары месяцев».
Они уходили из селения очень ранним утром, скорее даже на исходе ночи. Путь им освещала полная луна. На окраине мальчик и девушка остановились. Рухшана ещё раз попросила прощения у мертвых односельчан за то, что входила в их дома, что забрала какие-то их вещи, что не могла похоронить их как должно по христианскому обряду.
- Я буду молиться за вас, - прошептала она, чтобы не напугать маленького Арсама. – И я обещаю вам, что спасу стольких детей, скольких смогу. Это будет искуплением моей вины перед вами.
И девушка с мальчиком вышли на дорогу. Они ещё не знали, сколь долгим и тяжёлым будет их путь.

                Глава девятая
Дигория, Северная Осетия.
Наши дни

От ветров телом деток заслоняла,
Кормила травами, а ночью охраняла,
В пещере сохранявшийся проход,
Доступным остававшийся для зверя.
Порой, сама себе уже не веря,
Сон детский сберегая, не спала,
Теряя силы, всё перенесла,
И через речки вброд переносила
Детей, завидев всадников.
Эти строки из песни о Задалески Нане, прочитанной им гидом, вновь и вновь возникали в голове Марии, сшивая вместе реальные картинки из её недавнего прошлого и другие, давностью более шести веков, которые она рисовала в своём воображении.
- Ну как, - услышала она голос Виктории, - головная боль прошла? А мы приехали к каким-то развалинам.
- Спасибо, голова болеть перестала, но состояние всё равно какое-то полусонное, - натужно улыбнувшись, сказала Мария. — Это всё высокогорье, очевидно, мне, как это говорят, здесь не климат.
- Перед вами то, что осталось от фабрики, которая была построена в 1893 году бельгийскими специалистами, - начала рассказ гид. – Для своего времени это было передовое предприятие, оснащенное электромеханическими установками, которые заменяли ручной труд. Помещения фабрики имели электрическое освещение, здесь была даже телефонная связь. Крыша здания была изготовлена из толстого небьющегося стекла. Попытка новой советской власти разрушить здание фабрики не увенчалась успехом, стены его оказались очень прочными. Фабрика является объектом промышленной архитектуры XIX века.
Потом были групповые фото на фоне руин, селфи, улыбки. Мария выдержала всё это, сжав волю в кулак. Вернувшись в автобус, она опять погрузилась в свои мысли.
                *    *    *
В мае Маша родила мальчика. Врачи отговорили её прерывать беременность, из-за большого срока слишком велик был риск серьёзных осложнений.
- Если уж он настолько вам в тягость, оставите ребёнка у нас и оформите отказ, - глядя ей в глаза ледяным взглядом, резюмировала всё сказанное ею ранее врач.
Артём пришёл в роддом на второй день. В холле этажа, где находилась её палата, Маша вновь выслушала позицию мужа:
- Пойми, это будет правильное решение, - сжав её ладони, закончил выдавать свои аргументы муж. – А дети у нас ещё будут, обязательно будут. И мы сумеем обеспечить им действительно счастливое детство.
Утром в день выписки из роддома она в последний раз покормила сына, а спустя час в кабинете главного врача подписала все документы. Маша не стала ждать, когда за ней заедет Артём, а вызвала такси. Дома, пройдя в их комнату, она села на диван и горько заплакала. Она не заметила, как следом за ней туда зашла свекровь. Постояв какое-то время на пороге, она села рядом. Маша подняла на неё заплаканные глаза и почти сразу отвела взгляд, опять уткнувшись лицом в ладони.
- Он всегда хотел, чтобы любили только его одного, - произнесла Валентина Иннокентьевна. - И сам он если и будет любить, то кого-то одного.
Женщина встала и вышла из комнаты. Тогда Маша не поняла смысл услышанного и ей было не до того, чтобы задавать уточняющие вопросы.
Родные Маши ничего не знали о её беременности, коллегам на работе по возвращении из роддома она сказала, что малыш родился мёртвым. Выслушивая соболезнования, ей не приходилось изображать убитую горем мать. Она и была таковой.
Через месяц молодые съехали от мамы Артёма в новую квартиру, купленную за ипотечный кредит мужа. Другой заём оформили на Машу, на него приобрели мебель. Часть бытовой техники им отдала Валентина Иннокентьевна.
— Зачем мне посудомоечная машина, — аргументируя своё решение сделать им такие подарки, сказала она, — если я дома почти не питаюсь. Ульяна прекрасно обходится без пылесоса-автомата, которого она даже побаивается. А кофе можно сварить и в турке, так он получается гораздо вкуснее.
Артём не стал отказываться от подарков матери, чем немного удивил жену. Жизнь пошла своим чередом.
Главным терапевтическим средством для Марии, помогающим приглушить душевную боль, стала работа. И она преуспела на профессиональном поприще: её проекты не только хорошо принимались и щедро оплачивались заказчиками, но и регулярно выходили победителями на различных конкурсах, на которые их отправляла хозяйка фирмы. Так что стена за её рабочим столом была почти сплошь завешена дипломами. Через год она получила предложение стать совладельцем компании, в которой трудилась, и приняла его.
У Артёма на службе тоже всё складывалось как нельзя лучше. Его принял на работу тот самый Анатолий Сергеевич, гость на их свадьбе и друг его покойного отца. У него были две дочери, почти ровесницы Артёма. Делать третью попытку родить сына его жена категорически отказалась, слишком тяжело ей дались первые две, а свой огромный бизнес со временем нужно было кому-то передавать. Обе дочери, с рождения окружённые родительской лаской и вниманием, ни в чём не знавшие отказа, вели образ жизни, не оставлявший отцу надежды на то, что кому-то из них можно будет поручить продолжение его дела. Обе решили, что они прирождённые актрисы или блогерши, учились и жили в столице и вращались в соответствующих кругах. У Анатолия Сергеевича возникла мысль заполучить Артёма в зятья, он даже устроил что-то вроде смотрин на торжествах в честь своего шестидесятого дня рождения. Обе дочери явились на банкет в вызывающих оторопь нарядах, общались с гостями отца с высокомерным пренебрежением, а когда их представили Артёму, одна из них, скорчив кислую мину, произнесла:
— Это тот круглый отличник, спортсмен, наш партнёр по детским играм? Какой-то прикид у тебя уж больно провинциальный. В Москве так одеваются только мелкие клерки в банках.
Такая оценка ничуть не смутила парня, но на идее сватовства был поставлен крест. И тогда папа двух будущих звёзд кино и блогосферы решил сделать ставку на Артёма как будущего руководителя своего холдинга. Он давно его знал и доверял ему.
«Когда меня призовёт Всевышний, будем надеяться, что это произойдёт не очень скоро, конечно, всё достанется этим пустышкам, — размышлял бизнесмен. — Но я приложу все усилия, чтобы он сохранил своё место в бизнесе и после моего ухода».
Уже через полгода Артём возглавил ключевой департамент в управляющей компании холдинга, а через год стал одним из вице-президентов.
А через два года его бабушка, мама Валентины Иннокентьевны, перебралась в город, в квартиру дочери. Состояние здоровья женщины требовало её нахождения ближе к хорошим медицинским центрам, а до посёлка, где она жила, «скорая» добиралась больше часа. Домик свой она продала за хорошую цену, так как на поселок наступали строители элитных коттеджей, и земля в этом месте котировалась очень высоко. Большую часть денег она отдала единственному внуку, и на них была погашена основная сумма его ипотечного кредита.
Всё для молодой семьи складывалось как нельзя лучше: у них появилась своя квартира, у них были высокие зарплаты, они любили друг друга. Но каждый день, как бы ни была она загружена на работе или домашним хозяйством, Машу не оставляла мысль о том, что где-то живёт их сын, который не знает, что такое отец и мать. В душе её родилась и зрела надежда, что настанет день, когда она сможет забрать его из казённого дома и у него появится настоящий дом.
Через полтора года она решила, что должна найти мальчика. Это оказалось не таким простым делом, так как она официально отказалась от своих материнских прав. Помогла ей в этих поисках мать Артёма. Подключив какие-то свои связи в соответствующих кругах, Валентина Иннокентьевна узнала местонахождение сына и внука. Его из дома малютки перевели в Центр содействия семейному воспитанию (так стали именовать детские дома) в одном из соседних городов в полутора часах езды на электричке.
Под предлогом изучения ситуации с возможными заказчиками Маша отправилась туда. С помощью прирождённого обаяния и кошелька она нашла поддержку в лице одной из воспитательниц Центра и через час увидела своего сына через чугунную решётку ограды во время прогулки их группы во дворе. Она сразу узнала его, настолько сильно он был похож на отца. В последующие три с лишним года она так и виделась с сыном: издали, когда детей выводили во двор, на крыльце больницы, куда их привозили на медосмотр, в городском парке в выходные дни. Маша через ту же воспитательницу регулярно передавала подарки для сына на день его рождения, на Новый год или вообще без всякого повода. Когда малыш заболел и попал в больницу, она привезла дорогие лекарства и передала их лечащему врачу. Ну и примерно раз в два месяца она звонила и интересовалась здоровьем и состоянием сына.
Валентина Иннокентьевна ничего не сказала сыну о её просьбе, и Артём не знал об этих её поездках. Деньги на подарки и для оплаты великодушия воспитательницы она тратила свои. Никакого контроля за её доходами со стороны мужа в их семье не было. Артём вообще говорил, что всё, что жена зарабатывает, должно оставаться ей на карманные расходы, а обязанность содержать семью лежит на мужчине.
Через год таких поездок Маша попыталась вывести мужа на разговор о детях.
- Мы уже достаточно прочно стоим на ногах, - начала она издалека, - и можем позволить себе третьего члена семьи.
- Крепко стоим на ногах? – удивлённо отреагировал супруг. – Мы только встали на ноги и о какой-то крепкой стойке говорить ещё очень рано. И потом, разве нам плохо вдвоём?
После этих слов он обнял её и увлёк в спальню.

                Глава десятая

Алания, предгорная часть
Весна-начало лета 1395 года от РХ

И потянулись дни, похожие один на другой. Рухшана с Арсаном шли от селения к селению и везде видели одно и то же: мёртвые тела, сгоревшие дома, бродящий по улицам домашний скот, козы и коровы, которыми не прельстились солдаты Тимура. И нигде они не находили детей, живых детей. Девушка была близка к отчаянию, когда на дороге, у одного из пепелищ, заметила девочку лет десяти. Она осторожно подошла к ней, опасаясь, что ребёнок испугается и побежит. Но та не двигалась, а когда она подошла к ней совсем близко, услышала, как та тихо поприветствовала её:
– Да будет день твой хорош.
И выслушав ответное приветствие, взяла Рухшану за руку и повела куда-то за село. Там, в небольшом узком овражке, был сооружён шалаш из сухих веток, в котором были ещё двое ребятишек, два мальчика лет семи или восьми от роду. Девочка рассказала, что их дом был самым дальним от дороги, и когда их мать услышала топот копыт и крики, то наскоро собрав их, бросив в котомку несколько лепёшек и кусок сыра, приказала бежать в лес, подальше от дома, и там спрятаться. А сама с их отцом и старшим братом взяли кинжалы и топоры и пошли к воротам дома.
– Это было ещё вчера. Мы переночевали здесь, и когда рассвело, я вернулась к нашему дому. Солдаты уже ускакали…
– Не нужно рассказывать дальше, – осторожно перебила её девушка. – Идёмте со мной, мы должны уйти как можно дальше отсюда, в горы.
Она вывела детей на дорогу и приказала укрыться в придорожном кустарнике.
– А я пойду в ваше село. Возможно, там ещё остались дети.
– Там никого нет. Я обошла все дома и нашла вот только его – девочка указала рукой на младшего из мальчиков. – Это наш сосед Бадур. Его родителей, бабушку, дедушку и старших братьев убили, а его мама успела спрятать в погребе за домом.
И так, ещё вчера их было двое, а сегодня уже… много. Рухшана, как и почти все девушки в аланских сёлах в то время, не умела ни считать, ни читать, ни писать. Чтобы вести какой-то учёт, необходимый для того, чтобы делить приготовленную и добытую пищу между едоками, она стала делать зарубки ножом на деревянном брусочке: более глубокие зарубки соответствовали детям постарше, менее глубокие – малышам.
Рухшана всё же пошла в селение. Теперь их было много, и нужно было больше еды. А ещё нужно разводить костёр, самой готовить сыр, охотиться на диких коз и много чего ещё нужно делать, для чего нужны инструменты и оружие. Девушка обошла несколько домов, из тех, кто меньше всего пострадали от огня, и ей улыбнулась удача: удалось раздобыть кресало для разжигания огня, корзиночку для изготовления сыра и даже охотничий лук с колчаном и стрелами.
Место для ночлега на этот раз она выбирала более тщательно: подальше от дорог отыскалась небольшая пещера – навес, под которым было даже можно укрыться от дождей, которые могли начаться со дня на день. Это вечер она и дети впервые провели у костра.
С утра Рухшана шла к очередному селу, она хорошо знала их все на удалении двух дней пешего хода. Не в каждом из них она находила детей, но всегда старалась принести из села что-то нужное её растущей семье: тёплые вещи, кухонную утварь или даже детские игрушки.
В один из дней, вернувшись в свой лагерь, она увидела, что дети сидят кругом у потухшего костра и что-то по очереди рассказывают:
- А мою маму эти дяди повалили на землю, содрали с неё одежду и стали бить так, что она сильно кричала. А потом один из них заколол её ножом.
- А моего дедушку привязали за ногу к лошадиному стремени нашего коня, ударили коня хлыстом, он унёс дедушку куда-то на дорогу, и больше я его не видел.
- А моего братика разрубили саблей от плеча и…
От услышанного Рухшане стало страшнее, чем от всего, что она видела раньше. Не дав детям дослушать очередной рассказ, она закричала:
- Прекратите! Ваши родители, бабушки, дедушки, братья и сестрёнки сейчас смотрят на вас с небес. Они не хотят, чтобы вы запомнили их такими, какими вы увидели их в день их смерти. Они хотят, чтобы вы вспоминали только хорошее и светлое о них, о тех днях, когда они были с вами и как вам тогда было хорошо вместе.
Она тихонько запела им нартскую песню об Ацамазе и красавице Агунде. Эту песню пела ей в детстве её мать. Дети, затаив дыхание, слушали о том, как сын нарта Ацы, певец и музыкант, обладатель чудесной золотой свирели, полюбил дочь Сайнаг-алдара, главы богатого нартского рода, которая жила с отцом на вершине Чёрной горы. Но чтобы стать мужем Агунды, Ацамаз должен был привести ей сто однолетних оленей. Ему помогли его друзья, и, пройдя через все испытания, Ацамаз и Агунда объединились в светлом союзе. Голос Рухшаны со словами песни улетал к звёздному небу, и это был не просто рассказ о большой любви, это была мольба девушки, обращённая ко Всевышнему, чтобы он дал возможность сидящим у костра детям найти своих Ацамаза и Агунду и жить потом вместе долго и счастливо. Именно в этот вечер Рухшана почувствовала себя матерью детей, что сидели вокруг неё.

                *     *     *
- Ты не больно-то спешил, — произнёс Миран-шах, выйдя из своего шатра и направляясь к лошади, которую ему подвёл слуга.
Слова эти были обращены к юзбаши (командиру сотни в армии Тимура – прим. автора) по имени Туган, который, соскочив со своего коня, опустился на одно колено и преклонил голову.
— Я запрыгнул в седло, едва успев выслушать твоего гонца.
— Значит, тебе нужно поменять твоего жеребца на более резвого.
После небольшой паузы Миран-шах поведал мужчине то, ради чего так срочно вызвал его в свою ставку.
— Вчера под ноги моего коня бросился один из пленников и, упав на колени, обливаясь слезами, попросил о двух вещах: выслушать и сохранить ему жизнь. Этот трусливый баран поведал мне, что в здешних местах по опустошённым моими солдатами селениям ходит какая-то женщина, которая собирает выживших детей-сирот и уводит их за собой в лес. И собрала она их уже числом больше егерме (двадцати – прим. автора).
Миран-шах вставил ногу в стремя, вскочил в седло и продолжил уже оттуда:
— Ты должен найти её и детей и живыми привести ко мне.
И, заметив что-то насторожившее его в лице Тугана, произнёс:
— Мальчики вырастут и станут воинами, девочки вырастут и станут рожать воинов. А здесь не должно остаться ни одного вражеского солдата сегодня, и они не должны появляться здесь завтра. Такова воля великого эмира, которую мы обязаны выполнить.
— Могу я просить тебя разрешения поговорить с тем человеком, который рассказал тебе о ней? Я бы хотел задать ему несколько вопросов.
— Я не могу выполнить эту твою просьбу, так как сам выполнил лишь одну из двух просьб этого труса. Вопросы ты задать, конечно, можешь, но вряд ли тебе сможет на них ответить голова, отсечённая от тела.
С этими словами Миран-шах пришпорил коня и в сопровождении небольшой группы всадников поскакал в сторону выезда из лагеря. Он рассказал сотнику далеко не всё, что знал об этой женщине, и не раскрыл, для чего именно она и дети нужны ему живыми. Всё дело было в том, что, разграбив Маджар и перебив всех его жителей, подразделения тимуридской армии начали опустошительные набеги на другие города и селения, расположенные на равнине и в предгорьях, и столкнулись при этом с ожесточённым сопротивлением небольших отрядов из солдат Тохтамыша, набранных из местных жителей, и не последовавших за ханом после его поражения в битве на Тереке.
Среди пленников, ожидавших своей смерти, стал передаваться рассказ о то ли старухе, то ли юной девушке, собиравшей по пепелищам сирот и ведущей их в горы. Кое-кто из солдат Миран-шаха из охранявших невольников знал здешние языки и передавал подслушанные ими разговоры своим командирам, те – своим, и так известие дошло до самого главного их командира. Информация, полученная от труса, бросившегося лизать копыта его коня, окончательно укрепила сына Тимура в мысли, что беженка с детьми стала серьёзной проблемой для него. То, что слабая женщина и дети осмелились бросить вызов армии Тимура, не могло не укреплять боевой дух солдат противника и гражданских, которые стали всё более упорно оборонять свои селения. Сотник Туган должен был доставить пленницу с детьми Миран-шаху для показательной устрашающей казни, чтобы он мог одним ударом убить и легенду, и тех, кто, возможно, сам того не подозревая, её создал.
То, что Миран-шах принял за растерянность на лице сотника, было лишь выражением недовольства полученным приказом, которое Туган не успел своевременно скрыть. И недовольство это было вызвано не тем, что ему претило гоняться за женщиной и детьми, которых в случае их пленения ждала, в чём он был уверен, мучительная смерть. Среди армейских командиров Тимура не было тех, в чьих сердцах оставалось место жалости. Приказ не нравился мужчине по другим причинам. Первая: гоняться со ста солдатами по огромной территории за небольшой группой людей, гораздо лучше знающих местность, было довольно сложно. Была лишь информация о том, где эти люди находились пару-тройку дней назад, и что шли они в сторону гор. Но до гор вели десятки дорог. Вторая причина заключалась в том, что как бы ни завершилась порученная ему операция, она не прирастила бы авторитет Тугана в глазах других командиров. Выполни он приказ Миран-шаха, и о нём начнут говорить с пренебрежением как о победителе женщин и детей, а в противном случае… О том, что будет в противном случае, сотник старался даже не думать. И третья причина – пока другие командиры будут набивать свои повозки трофеями из разоряемых ими селений, он со своими солдатами будет налегке рыскать по лесам и горам в поисках женщины с детьми, в существование которых он мало верил. Но приказ нужно исполнять. Вскочив в седло, Туган поскакал к шатрам, в которых разместились солдаты его сотни, чтобы сообщить им не очень приятную новость.

                Глава одиннадцатая

Лето подходило к концу, и лес щедро одаривал беженцев грибами, ягодами и фруктами. Старший из найденных Рухшаной мальчиков по имени Наракон (мужественный – прим. автора) оказался ловким охотником и регулярно приносил в их убежище то тушу горного козлёнка, то несколько подстреленных фазанов. Старшие девочки занимались рыбной ловлей. К их лагерю регулярно прибивались оставшиеся без хозяев коровы и козы, и если некоторые из последних переходили с ними с одного места на другое, то первых водить за собой было опасно, и в день смены места их выводили пастись и оставляли.
Рухшана иногда видела отряды вооружённых всадников, но быстро при их появлении скрывалась в ближайшей роще. Она при переходах с детьми старалась избегать открытых мест. Они уже достигли предгорий, но что было конечным пунктом их пути женщина не знала.
Она увидела этого старика, когда хотела спуститься к реке. Он шёл за большой повозкой, которую с трудом тащила за собой старая лошадка, и заметил Рухшану, когда она встала на его пути. После приветствия она попросил указать дорогу к ближайшим горным селениям. Мужчина подробно и обстоятельно выполнил её просьбу.
– А через твоё селение не прошли солдаты Хромоногова?
– Они не прошли, – после долгой паузы услышала она ответ, – они и сейчас там. Точнее, они стоят лагерем за селением.
– И они не… – начала Рухшана, но старик перебил её.
– Они убили не всех. Части стариков, женщин и подростков они сохранили жизнь и заставили работать на себя: кто-то заготавливает дрова для их лагеря, кто-то носит им воду, кто-то готовит пищу. Вот я с дальних пастбищ везу бараньи туши. Им некогда этим заниматься, они весь светлый день рыщут по округе, ищут кого-то.
Он замолчал, но потом продолжил, словно извиняясь:
– В селе остались моя жена и внуки в заложниках.
– Одна из женщин, что готовит еду солдатам и которая знает кыпчакский, поняла из их разговоров, что они ищут какую-то женщину и детей, – опять после паузы продолжил мужчина.
Приступ кашля заставил его снова на какое-то время замолчать.
– Пройди по дороге в сторону, откуда я пришёл сюда, до двухствольной сосны, сверни на тропинку, ведущую вверх, и иди по ней до каменных завалов. Двигаясь дальше, ты скоро увидишь камень, опутанный корнями дерева, растущего на его верхней плоской грани. У его основания растёт густой кустарник, а за ним, если хорошо приглядишься, то увидишь вход в пещеру. Он довольно узкий, но пройти через него внутрь пещеры можно, и с тропинки его почти не видно. Скройтесь там, пока солдаты не уйдут из нашего села.
Поблагодарив старика, Рухшана поспешила к детям и не слышала, как перекрестив удаляющийся женский силуэт старик произнёс:
– Храни тебя Господь, тебя и тех, кого хранишь ты.
Она довольно легко нашла пещеру, и привязав коз к деревьям на старой их стоянке, чтобы те случайно не выдали их новое укрытие, перевела туда детей. Но прежде чем устроиться на ночлег и затаиться, она позвала Наракона, взяла сумку, с которой обходила селения, положила туда что-то, и они вдвоём вышли из пещеры.
                *    *    *
Настроение у юзбаши Тугана было хуже некуда. Он с сотней своих солдат всё лето безуспешно искал женщину с детьми. Сотник прекрасно понимал с самого начала, что даже если они существуют, найти их будет очень сложно. Для них это были родные места, для него и его солдат – совершенно незнакомые края. Он знал только, что они идут к горам, но чтобы перекрыть все ведущие туда дороги и тропы, сотни его воинов было недостаточно. Никакой новой информации от пленников получить не удавалось. Да, кто-то слышал о них, но никто не видел. Начиналось время дождей, и это значительно усложняло дальнейшие поиски.
Мерно покачиваясь в седле, Туган немного отстал от своего отряда. Небо затянули тучи, которые грозились разразиться ливнем. Внимание всадника привлекла сосна с двумя стволами. Когда-то давно у его народа деревья с раздвоенными стволами или два дерева, выросшие из одного корня, считались воротами в потусторонний мир. Он спешился и, заметив узкую тропинку, свернул с дороги и пошёл по ней. На пути ему стали попадаться крупные валуны, один из которых был густо увит корнями дерева, стройный ствол которого с богатой кроной украшал верхнюю, почти плоскую грань камня. Туган стал внимательно приглядываться к камню и кустарнику у его подножия. Но тут в глаза ему вдруг брызнул поток солнечного света, прорвавшийся сквозь тучи, и он на мгновение ослеп. А когда зрение вернулось к нему, он услышал со стороны дороги голос одного из своих солдат:
– Юзбаши, мы кое-что нашли.
Этим кое-чем оказались погашенный костёр на обочине с остатками еды, куском какой-то материи и детской игрушкой.
– Они ушли по дороге туда, – сказал позвавший его солдат и указал рукой направление их ухода.
– По коням, – скомандовал Туган, и пришпорив коней, солдаты бросились в погоню за беглецами. Они проскакали довольно долго, прежде чем стало ясно, что даже если женщина с детьми действительно бежали в этом направлении, они вполне могли свернуть с дороги в лес и укрыться там. День давно перевалил через свою середину, и тучи наконец решили слить накопившуюся в них влагу на землю. Мокрые и злые солдаты вернулись в лагерь, где их командира ждал гонец от Миран-шаха. Ему предписывалось срочно вернуться в свой кошун.
– Завтра утром снимаемся и возвращаемся к своим, – сообщил он одному из солдат, своему главному помощнику.
И добавил:
– Что делать с селением и пленниками, ты знаешь.
Прискакав в ставку, Туган бросился к главному шатру, но ему навстречу вышел один из слуг Миран-шаха:
– Он выехал встречать великого эмира, которого ждут здесь к концу дня. Отправляйся со своими воинами в лагерь и жди, когда он пригласит тебя для отчёта.
Сотник был готов к отчёту. Ему не удалось решить поставленную перед ним задачу, потому что никакой женщины, скрывающейся в лесах со спасёнными детьми, нет. Это легенда, созданная местными жителями для укрепления своего боевого духа. Вот что хотел сказать Туган своему главному командиру. Но он так и не дождался от него приглашения по той простой причине, что проблемы более важные заставили того забыть о какой-то там женщине.
Миран-шах тоже не сумел выполнить приказ отца. Он не только не смог со своими отрядами присоединиться к армии Тимура ни на берегах Итиля, ни на берегах Тана, ему не удалось подавить все очаги сопротивления на этих землях, слишком сильным оказалось это сопротивление со стороны местных жителей. Более того, в тылу у него объявился золотоордынский военачальник Удурку, который начал создавать свою армию и готовился ударить по армии Миран-шаха.
Смирив гордыню, он отправил с гонцом отцу послание, в котором честно описал своё положение и сложившуюся ситуацию. Великий хромец, захватив и разрушив столицу Золотой Орды Сарай-Берке и другие города некогда великой империи, но так и не настигнув Тохтамыша, со всей своей армией возвращался на Северный Кавказ.
                *     *     *
Рухшана с детьми не выходила из пещеры весь этот день и половину следующего. Затем она всё же решила дойти до селения. Лагерь, который разбивали на берегу солдаты Тимура, был пуст, само селение, как и все, через которые она уже прошла раньше, было сожжено и разграблено. Здесь, как и везде, она пыталась найти живых, но тщетно. Только мёртвые тела и пепелища встречала женщина на своём пути. Старик, указавший ей на пещеру, в которой они укрылись, лежал на обочине рядом со своей повозкой. Лошадь, которую он не успел распрячь, стояла, опустив голову. Девушка расстегнула ремни упряжи, сняла хомут и опустила оглобли, но лошадь продолжала стоять на месте. Возможно, она была слишком стара и слаба, а возможно, не хотела оставлять хозяина. Даже мёртвого.
Вернувшись в пещеру, Рухшана дала команду собирать вещи. До гор было уже совсем близко, и нужно было торопиться. За ними по пятам гнался ещё один их враг – зима.

                Глава двенадцатая

Осень всё активнее вступала в свои права: зелёный окрас лесов сменился на золото-багряный, а где-то листья уже опали с деревьев. И если солнечным днём в лесу было ещё тепло, как летом, то ночи становились всё холоднее, а утром на траву вместо росы ложился иней.
Рухшана никогда не находила в селениях, по которым прошли солдаты Тимура, совсем маленьких детей. То есть не находила живых. И не потому, что те уничтожали их всех поголовно. Мальчишкам и девчонкам младшего возраста они сохраняли жизнь, точнее обрекали их на медленную смерть от холода, голода и нападений хищников, которые осмелели и приходили прямо в опустевшие селения за оставшимся бесхозным скотом и птицей. Без взрослых дети оставались совершенно беззащитными.
В этом селении отряд карателей побывал пару дней назад, и перед Рухшаной предстала до боли знакомая картина: обгоревшие дома, мёртвые тела на улице и во дворах и тяжёлый запах начавшегося тлена человеческой плоти. Заметив у чудом уцелевшего курятника клюющих что-то в траве кур, она вошла внутрь, надеясь поживиться десятком яиц, но сразу же услышала у дальней стены тихий плач, скорее даже хрип. Там, в приямке, слегка прикрытый какой-то тряпицей, лежал младенец возраста не старше полутора лет. Его скрюченные ножки и ручки посинели от холода. Женщина схватила его на руки, укутала в свою чёрную шерстяную шаль и бросилась бежать к их убежищу. Там она натёрла маленькое тельце барсучьим жиром, напоила горячим козьим молоком и стала готовить отвар из сухих трав, которым её в детстве лечила мать. К вечеру малыш успокоился, перестал плакать, но продолжал кашлять и хрипло дышать. Каждый из детей рвался чем-то помочь ей выхаживать нового члена их семьи: кто-то измельчал траву для настоя, кто-то побежал доить козу, кто-то рвал имевшиеся у них куски ткани на маленькие пелёнки. Ночь прошла неспокойно, малыш кашлял всё сильнее, а утром у него начала подниматься температура, он отказывался от еды и питья. К следующей ночи у него уже был жар, он метался, у малыша уже не было сил кашлять, и он просто сипел. Рухшана положила его рядом с собой и крепко обняла. Ей стало невыносимо больно от осознания того, что она ничем не может ему помочь и хоть как-то облегчить его страдания. Спустя какое-то время мальчик затих, жар начал спадать, и тут, к ужасу своему, женщина поняла, что рядом с ней лежит уже остывающее маленькое тельце.
Подождав, когда слегка рассвело, она понесла его в сторону реки. Там она опустила тело в маленькую ямку, вымытую когда-то протекавшим здесь ручьём, присыпала нарытой руками землёй и воткнула в холмик крестик из связанных между собой маленьких прутиков. Она знала, что над усопшим нужно прочесть молитву, но не знала какую и потому прочла одну из двух, которым научила её мать.
– Он умер? – услышала она за своей спиной голос Наракона.
– Да, сынок, он умер, – поднимаясь с колен, ответила Рухшана.
– Они рубят головы нашим отцам и братьям, насилуют наших матерей и сестёр, жгут наши дома, – со злостью произнёс мальчик, – а такие как я, мужчины, которые в состоянии держать оружие и убивать этих сыновей дьявола, бегут от них и прячутся под подолом у женщины. Я ухожу. Найду таких же, как я, и буду бороться.
– А кто же защитит меня и твоих братьев и сестёр?
– Это не мои братья и сёстры! – он почти кричал. – Моего младшего брата и двух сестёр убили, и я не смог их защитить.
– Мужчина должен не только убивать врагов, – у Рухшаны не было сил спорить с Нараконом, слова давались ей тяжело. – Он должен спасать тех, кого он может спасти, тех, кто нуждается в его помощи. Конечно, если ты мужчина, никто не вправе мешать тебе исполнить задуманное. Кто мы такие? Ведь они же тебе не братья и сёстры, да и я тебе не мать.
Рухшана обошла стоящего на её пути подростка и пошла в сторону их укрытия. Всю дорогу она прислушивалась, надеясь услышать за спиной звук шагов, но так и не услышала.
Все дети проснулись и стояли кружком у погасшего костра.
— А где малыш? – спросила старшая из девочек.
— Ночью с небес спустился ангел и забрал его к себе.
— А почему ты не разбудила нас? Может, ангел бы согласился забрать кого-то ещё?
— Он забрал самого слабого, кому было тяжелее всех.
— Мне тоже тяжело, – раздался голос ещё одного из детей. Потом это же произнёс ещё один, потом ещё.
— Мама сказала нам неправду, – продолжила девочка, первая спросившая о малыше, – никакого ангела не было. Я не спала этой ночью и никакого ангела не видела.
— Не смей так разговаривать с мамой, – услышала Рухшана голос Наракона. Он подошёл к костру с вязанкой хвороста за спиной. – Я тоже видел ангела, как он спустился с небес и забрал малыша. А видеть себя ангел позволяет только тому, кому захочет. Вы что забыли, кто и что должен делать утром?
Дети разошлись выполнять свои обязанности, а мальчик стал разжигать огонь.
— Скоро ночью станет очень холодно, и тепло от костра нас не спасёт. – Она присела рядом с Нараконом, который стал укладывать в разгоревшееся пламя костра сначала сухой хворост, а потом более крупные сучья. – До гор остался день пути. Нужно искать селение, до которого не доберутся солдаты Хромца, и там пережить зиму.
               
                *    *    *
Через два дня Рухшана с детьми поднялась уже достаточно высоко в горы. Укрылись они в одной из пещер, в которых тут недостатка не было. Она не знала этих мест и искала селения вслепую. В тот день они занялись этим вдвоём с Нараконом, нашли дорогу и пошли по ней в разные стороны, договорившись вечером встретиться на их стоянке.
Поиски женщины не увенчались успехом, но вернувшись вечером обратно, она нашла сидящего у костра рядом с мальчиком пожилого мужчину. Тот поднялся ей навстречу:
— Я старший селения Задалеск, – представился он. – Твой мальчик мне успел кое-что рассказать, но я хочу послушать тебя.
Рухшана удивилась, насколько коротким оказался её рассказ, который она завершила просьбой разрешить ей с детьми остаться в их селении хотя бы на зиму.
— Конечно, – ответил мужчина. – Я думаю, каждая наша семья согласится принять в дом как сыновей или дочерей этих детей. Сколько их?
Рухшана протянула мужчине два деревянных бруска с зарубками.
— Маленькие зарубки – это дети помладше, большие – те, что постарше.
— Мы слыхали о тебе от беженцев, спасавшихся в горах от солдат Тамерлана, – продолжил старший селения Задалеск. – Правда, никто из них не видел тебя, и наши жители решили, что это просто легенда, родившаяся в народе от отчаяния. Вот ты какая. Я приду снова завтра до полудня.
— Мама, – услышала Рухшана за своей спиной голос одного из детей, – мы хотим жить только вместе с тобой.
Они медленно подошли к ней и прижались к её ногам, а те, кому не хватило места у её ног, прижались друг к другу, образуя крепкий тёплый клубок.
Старший селения, как и обещал, пришёл на следующий день ближе к полудню.
— Я предвидел это, — улыбнувшись, сказал он. — Ты окажешь нам большую честь, поселившись с детьми в Задалеске. Мы договорились с жителями общины, что построим вам дом. Но сделать это нельзя быстро, а осень заканчивается и идёт зима. Скоро начнутся снегопады и холодные ветра. Вы не сможете жить в пещере. Мы распределим детей временно по домам, тебя я приглашаю пожить в моём доме.
На том и порешили. Уходя он спросил:
— Я забыл узнать твоё имя.
Женщина задумалась, а затем грустно улыбнулась:
— Я уже забыла, когда меня называли по имени, данному мне родителями. Дети зовут меня мама.
— Тогда мы будем тебя звать Нана, Задалески Нана.
                *    *    *
Дом строили всем селением и закончили стройку довольно быстро. В горах только зацвел кандык, когда старший селения привёл Нана в новый дом.
— Вот, располагайся, — он подошёл к очагу и начал разводить огонь. — Завтра тебя навестят по очереди все жители Задалеска, принесут подарки. В погребе ты найдёшь продукты, из которых сможешь приготовить ужин и небольшое угощение для завтрашних гостей.
Оставшись одна, Нана присела на низкий табурет и стала ждать. Внутри неё откуда-то из глубины поднимался страх. Она напряжённо прислушивалась к каждому шороху снаружи дома и когда наконец услышала долгожданный стук в дверь бросилась её открывать. У входа стояли дети, все её дети, кто на крыльце, кто во дворе. Она стала обнимать и целовать каждого из них со слезами на глазах и впервые с того дня, как она нашла в родном селении первого ребёнка, это были слёзы радости.

                Глава тринадцатая
Владикавказ
Наши дни

Мария мужественно выдержала экскурсионную поездку, но Артём решил продлить её мучения.
— А давайте поужинаем вместе, — предложил он, как только они вышли из минибуса у гостиницы. — На прощание.
Вика с Андреем охотно согласились, и они прошли в ресторан. Пару часов Мария равнодушно ковырялась ножом и вилкой в принесенных официантом блюдах, отпивала из бокала мелкими глотками красное вино, не чувствуя его вкуса, вяло улыбаясь шуткам мужа и их приятелей, даже не пытаясь сама поддержать разговор.
По возвращении в номер Артём широко открыл балконную дверь, и сквозь шелест начавшегося дождя в номер проникли свежесть и звуки площади перед гостиницей.
— Значит, ты отслеживала его жизнь все эти годы, — неожиданно для Марии этот разговор начал он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — А зачем нам этот ребёнок? Зачем нам вообще нужен кто-то ещё? Ах да, чтобы оставить кого-то после себя, чтобы продолжить род. Но меня абсолютно не волнует, останется ли после меня на земле кто-то, носящий мою фамилию. Меня волнует только то, что происходит со мной здесь и сейчас. Мне всё равно, что будет тогда, когда меня уже не будет. У нас одна жизнь, и я хочу прожить свою ярко и счастливо бок о бок с человеком, которого люблю я и который любит меня, и для этого я сделаю всё возможное и невозможное. И я благодарен Богу за то, что он дал мне в этой жизни такого спутника, как ты, Машенька, и любовь к тебе я не хочу делить ни с кем.
Она сидела на кровати, он подошёл к ней, встал на колени и сжал её ладони в своих:
— Принято думать, что дети нужны для того, чтобы в старости родителям было кому подать стакан воды. Это глупость. Много ли ты видишь вокруг нас пожилых людей, окруженных заботой и вниманием своих отпрысков? Смерть скольких стариков обнаруживают соседи после того, как почувствуют из их квартир неприятный запах? Их детки появляются лишь для того, чтобы поделить наследство умерших отца или матери, да и то в случаях, когда им есть что делить. Какой смысл тратить время лучших лет своей жизни на эти неблагодарные создания?
Мне предложили место директора московского филиала холдинга в статусе первого вице-президента. Я хотел поделиться с тобой этой новостью в Батуми, в конце нашей поездки. Мы будем жить в Москве, и перед нами открывается блестящее будущее. Ты откроешь свою фирму, мы будем посещать все театральные премьеры, художественные выставки, мы будем каждый год проводить отпуска в Дубае или на Мальдивах.
Мария молчала, и тогда он поднялся с колен и продолжил уже стоя, глядя на неё сверху вниз:
— Будет лучше для всех, и для него, и для нас, если у него появится приёмная семья. Представим себе, что мы забрали его из детского дома. Сначала, конечно, он будет безумно счастлив, что у него нашлись папа и мама, что вместо койки в десятиместной палате у него есть отдельная комната и утром он съедает завтрак, приготовленный именно ему его мамой, а не детдомовской поварихой. А потом, когда он подрастёт? Тогда он задаст тебе и мне неудобный вопрос: а почему вы оставили меня в роддоме и обрекли на годы сиротства и проживания в казённом доме? И не захочет ли он своим поведением мстить нам за эти годы?
Своими словами Артём бил её наотмашь, словно не замечая, какую боль причиняет ими. А может, он и хотел этого?
— А к новым родителям у него не может быть никаких подобных претензий, и он должен будет лишь благодарен им за обретённую семью. И все будут счастливы.
— Нужно ложиться спать, — после долгой паузы произнесла Мария. — День выдался трудный, и подниматься нужно завтра рано.
— Ну вот и прекрасно, — сказал Артём, поцеловал её и, сбрасывая на ходу одежду, направился в ванную комнату. — Я приму душ.
— Ты никогда не спрашивал, какое имя я дала ему.
И не услышав ответа, сказала:
— Артём.
— Что? — Артём замер в дверном проёме.
- Я назвала его Артёмом.
                *     *     *
Он лежал рядом, и Мария слышала его ровное дыхание. Муж вообще обладал способностью засыпать раньше, чем его ухо касалось подушки. А она не спала и даже не пыталась заснуть. Несколько минут назад умерла надежда, с которой она жила последние годы. Она очень хотела иметь настоящую семью и очень любила Артёма, который тоже хотел её иметь. Только символом её счастливой семьи был большой стол, за которым она видела его и их детей, а символом его семьи был уютный столик, за которым сидели лишь они вдвоём.
Её мать до последнего дня делала всё, что могла, для своих детей. Отец не оставил их и не бросился создавать новую семью, хотя был ещё далеко не стар. Она тоже выполнила свой долг перед братом и сестрой. Но потом вдруг предала своего сына.
«Он всегда хотел, чтобы любили только его одного. И сам он если и будет любить, то кого-то одного». Только сейчас до Марии дошёл смысл слов, сказанных свекровью в тот день, день её предательства.
«Тогда он задаст тебе и мне неудобный вопрос: а почему вы оставили меня в роддоме и обрекли на годы сиротства и проживания в казённом доме?» - лезли в голову слова мужа. Да, Артём-младший обязательно задаст этот вопрос, и она должна  быть готова на него ответить.
Этой ночью она должна была принять решение, и она приняла его ближе к утру.
- Ну что, - бодро отрапортовал Артём, застегнув молнию на куртке, - я готов к приёму пищи.
- Ты знаешь, мне не хочется завтракать. Возьми мне чего-нибудь, я съем это в такси по дороге в Тбилиси.
На вопрос мужа, чего бы именно ей хотелось, почти весело ответила:
- Пару кусочков осетинского пирога с начинкой из свекольной ботвы и сыра и любых фруктов.
- Да, - когда муж уже вышел в коридор, она достала из одного из собранных и стоящих в центре номера чемоданов термос и передала ему, - купи нам кофе в дорогу. Какой я люблю, ты знаешь.
Маша дождалась, когда лёгкий звон известил её, что двери лифта закрылись, и значит Артём спускается вниз, взяла свой чемодан, закрыла дверь номера и быстро пошла по коридору к дальней лестнице. У служебного входа гостиницы её ждало такси, и через полчаса она уже сидела в автобусе, следующем в Минеральные Воды, из тамошнего аэропорта рейсом в 14-00 она планировала улететь в Москву. Билет она купила перед самым рассветом по интернету, сидя на бортике ванны.
«Милый и горячо любимый мной Тёма. Все последние годы я мучительно пыталась ответить на вопрос: «Кем же я больше хочу быть - любящей и любимой женой или любящей и любимой матерью?» Я ответила на него сегодня ночью. Прости меня за мой выбор. Он не означает, что я стала меньше любить тебя, нет. Я благодарна тебе за эти пять лет нашей совместной жизни. Но жить дальше с мыслью, что я предала своего сына, не могу. Когда я решу все вопросы по возвращению себе Артёма-младшего, я заеду в нашу квартиру и заберу кое-какие свои вещи, если ты, конечно, не возражаешь. Жить какое-то время я буду у отца. Где это – ты знаешь. Если ты вдруг захочешь увидеть меня и сына, то всегда сможешь это сделать. Ещё раз – прости и попытайся понять».
Это сообщение она написала мужу в такси по пути к автовокзалу, а отправив его, отключила смартфон.

                *     *     *
Самолёт погрузился в одеяло из белых облаков, которое скрыло землю и словно отделило Марию от её прежней жизни. Там, внизу, оставался любимый муж и пять комфортных лет семейной жизни. Она ещё не ощущала их потери, возможно, это ощущение настигнет её позже, и она даже будет сожалеть о принятом решении. Сейчас же она думала только о том, что должна сделать всё, чтобы вернуть сына, у которого она обязательно вымолит прощение. С этой мыслью она заснула.

                Эпилог

Осенью, как только в полях и в садах убрали урожай, в домах созрела свежая вяленая баранина, а баегайны начали варить из хмеля нового урожая, в горных селениях наступает сезон свадеб. В Задалеске первой играли свадьбу Наракона и одной из внучек старшего селения. Во дворе дома Заделески Нана в ожидании молодых собрались все её дети. Готовясь встретить сына с будущей невесткой, она открыла крышку одного из сундуков и достала оттуда вещь, которую купила у заезжего торговца, направлявшегося на ярмарку в крупное соседнее селение. Разложив обновку на крышку сундука, она долго смотрела на неё, прежде чем надеть на себя. Шум во дворе усилился, что означало приезд молодожёнов, и Нана вышла на крыльцо, держа в руках чашу с маслом и мёдом. На мгновение все собравшиеся во дворе затихли: на голове женщины они впервые увидели не чёрный платок, а расшитую ярким узором красную шаль. Траур внешний закончился, она исполнила обещание, данное своим убитым солдатами Тамерлана односельчанам в день, когда, взяв за руку маленького Арсама, уходила из сожжённого родного села. Она спасла детей, стольких, скольких смогла. Она заслужила этот праздник.
Тимур умер зимой 1405 года от РХ в Отраре (территория современного Казахстана – прим. автора) от воспаления лёгких, когда во главе своего войска направлялся в поход на Великую Минскую Империю (Северный Китай).
Годом позже был убит Тохтамыш, проигравший очередную битву своим противникам в Золотой Орде.
Миран-шах пережил отца на три года. Осенью 1396 года от РХ при падении с лошади он повредил голову и лицо. Хотя физически с помощью лучших врачей он почти полностью восстановился, сознание его, и ранее не будучи особо светлым, стало помутнённым ещё сильнее. 21 апреля 1408 года от РХ он был убит под Тебризом в сражении с войсками Кара-Юсуфа, давнего противника его отца.
Созданная Тимуром империя Тимуридов или Туран стала разваливаться почти сразу после его торжественного захоронения в Мараканде в недостроенном мавзолее Гур-Эмир вследствие возникшей грызни между наследниками и окончательно прекратила своё существование через сто лет после смерти её основателя.
Из всего созданного великим полководцем и государственным деятелем до нас дошли лишь великолепные здания и сооружения в Самарканде, Бухаре и Шахрисабзе, творения архитекторов, каменщиков и художников из всех завоёванных Железным Хромцом стран.
На фото: Б. Дзиоев, "Задалески Нана"