Колокола протяжно дребезжали. София Прегель

Поэзия С. Прегель чрезвычайно широка по диапазону, поэтесса с одинаковой легкостью и убедительностью говорит обо всем — от воспоминаний детства и русской природы… до самых напряженных и трудных, трагических событий из эпохи революции и второй мировой войны» (Терапиано Ю.)

СЕНА

Хромой каштан, унылый и безлистый,
Смотрелся в золотые струи вод.
(Река текла, она еще течет...)
Коричневые пальцы букиниста
Поглаживали тусклый переплет.

Ревнивая любовь была и жалость
В тех узловатых, знающих руках,
И так нежданно книга раскрывалась
Пред юным покупателем в очках.

Но комнатный, учено-бледнолицый,
Стоял он нем, в пальто своем худом,
И сквозь туман, напитанный корицей,
Текли, текли легчайшие страницы,
Обрызганные мартовским дождем!



***


Колокола протяжно дребезжали,
Носились пчелы, ласково гудя.
На деревенском кладбище лежали
Нотариус, учитель и судья.
 
На их могилах рос левкой лиловый,
Играло солнце в нежных лепестках.
По воскресеньям приходили вдовы,
Цвели букеты в старческих руках.

И были губы бледные поджаты,
И выцветшие взоры так пусты.
Кремнистые скрипели виновато
Дорожки, наклонялись вниз кусты,
И падал птичий пух белесоватый
На тонкие чугунные кресты.



***

Гуляет лодка в море светлосинем,
Гремит в порту нагрузки толчея.
В отяжелевшей розовой корзине
Огромных рыб лоснится чешуя.

И паруса зыбятся все короче,
Не сосчитать трепещущих листов.
На палубе струя воды клокочет
Среди канатов, бочек и винтов.

Качаются разорванные сети,
Их дерзкий и соленый ветер бьет
И снова вензелями солнце метит
Недвижное пространство белых вод,
И лебедем в непобедимом свете
Высокий выплывает пароход.


ОКРАИНА

Туманом ослепленные осины,
Подкрашенная охрою вода,
Фабричные поселки, поезда,
Заснувшие надолго, без причины.

Ни трав, ни деревенской простоты.
Ни ласковости неба голубиной,
По улице бездомные коты
Неслышно бродят, выгибая спины.

Лежит на крышах угольная ночь,
Тяжелый пар клубится светло-синий,
И встречных нет и некому помочь
В глухой и обездоленной равнине,

Где голуби шарахаются прочь,
Роняя перья в придорожной глине.


Венеция

Во дворце, где суровые дожи

Размышляли над сонной водой,

На посланника странно похожий

Антиквар поселился седой.

Сняли пыль. Многолетние щели

Заложили. Воскресло стекло,

И фарфором столы запестрели,

И хрустальные люстры запели

Переливчато и светло.

И пришел покупатель, неистов,

Беспорядочен, жаден и скор,

И тяжелая поступь туристов

Омрачила сиреневый двор.

И, единственно, луч над камином,

Где румяный огонь не трещит,

Озаривший подсвечник с дельфином,

Кружева, полумаску, плащи, —

Только луч показался старинным,

Бледный луч из небесной пращи.

 

***

Смолистый воздух и тяжелый

Еще мучительнее днем.

Скользят высокие гондолы

В старинном трауре своем.

Сквозь водяную пыль не сразу

Проходит солнца бахрома.

Дворцы Венеции безглазы,

Ее изранены дома.

По вечерам в каналах пленный

Фонарный свет. Печальный лавр

Под колоннадой неизменной.

Тепло от музыки военной,

От барабанов и литавр

На белой площади атласной,

Где ходят важно, не спеша,

Где вижу в синеве неясной

С венецианкою прекрасной

Приземистого торгаша.

 

Эта Америка

В небе курганы, курганы, курганы,
Горы тяжелого небытия,
А в кукурузных степях Мичигана
Стелется дымом отчизна моя.

Луг удивляется, нем и нескошен,
И колокольчики, нет им числа…
Вот муравей с непосильною ношей,
В сердце шиповника злая пчела.

Тычет теленок шершавую морду
Прямо в кустарник свирепо-густой.
«Эй, подвези-ка», — столетнему форду
Делаю знак на дороге пустой.

Едем равнинами, едем полями,
Перебежал нам дорогу русак,
И куропатка взвилася, как пламя,
Под удивительными парусами
Входим в предместий сухой полумрак,

В город медовый и набожно-чистый
В липовом, голубоватом пуху,
Справа баптисты,
Внизу методисты,
Епископальный собор наверху.

Рельсы, разъезды, висячая будка,
Стены в мерцании маленьких роз,
И тишине подвывающий жутко
Весь в огневых светляках паровоз.

Едем лощинами, едем лесами,
Слышен вдали нарастающий гром,
Бросились тени вдогонку за нами,
Под ослепительными парусами,
Тучи лежат как седой бурелом.

В чаше зеленого света сердитого
Дуб отражается полуслепой,
Эти пролеты глазами сосчитывай,
Эти ложбины рессорами пой.

Версты, весну, и ворон, и во тьме реку,
Эту дорогу колесами пей,
Эту Россию и эту Америку
В необозримом разгоне степей.

 

На берегах Гудзона

Прилетали с зарей разговаривать
И стучались упрямо, пока
Выходила из пыльного зарева
На простор обнаженный река.

В необъятном и светлом узоре я
Различала, как парус вздыхал,
И сверкали в небесной фактории
Облаков золотые меха,

И в прибоя ликующей речи той
Разбегались по грунту живей
Беспокойные голуби в клетчатой
Старомодной одежде своей.

На площадке, пронизанной влагою,
Стало круглое солнце сиять.
Снова шляпу шарманщик протягивал
И подсчитывал сдачу опять.

И слова дребезжали бесстрастные
Над неверной, дрожащей рукой,
И сходили с помоста атласного
На пустынный асфальт городской.

И катились лучи настоящие
Над случайной деревьев листвой,
Но в груди музыкального ящика
Был чахотки огонь гробовой.

Так по глади, туманами устланной,
Ожиданьем последним полна,
На панели, медлительно-грустная,
И звенящая, и захолустная,
Неумело кружилась весна.

***

И воротник уснувшего соседа,
И желтый и прозрачный лик воды,
И трехколесного велосипеда
Уютные, широкие следы —

Все хорошо. Минувшее не точит,
В тени домов румян осенний мир,
В листве скребется белка и хлопочет,
Копает землю будущий рабочий,
Жует травинку маленький банкир.

 

Николаев

В городе, напитанном досугом,
В плаванье последнее готовиться
Им нестрашно было. Ветер с юга
Пел над пышным и тенистым Бугом,
Над звездою ягоды-шелковицы.
В бледных ставнях солнце догорало,
Тонкий месяц выходил с опаскою…
Отставные жили адмиралы
В улицах подстриженных и ласковых.