Домашнее насилие

Меня учили тишине — как учат снег
Лежать и не дышать под сапогами.
Удар входил, как в колокол ночлег,
И звук тонул, истаяв под руками.

Так бьют стекло — чтоб не осталось ран,
Чтоб пыль легла, как будто так и было.
Я стала домом для чужих тиранств,
И боль во мне молчанием застыла.

Он говорил: «Ты — моя тень и плоть»,
И слово было кандалами слуха.
Я перестала плакать и кричать,
Я стала вещью — мебелью для духа.

Дыханье рвалось, как в огне бельё,
И ночь текла по стенам чёрным воском.
А шаг его — как чёрное жнивьё,
Всходил за мной в коридоре узком.

Я сжималась, как птица в мешке,
Где перья — пепел, клюв — немой вопрос.
Мой голос жил в гортани, как в тайге,
Где зверь идёт и не нуждается в слезах.

Я прятала глаза в ладонях дней,
Я прятала себя в углах и трещинах,
Но страх всегда был ближе и верней,
Чем воздух, хлеб и имя женщины.

Я просила: «Оставь мне ночь одну» —
Как просят время не кончаться сразу.
Но дом был клеткой, вставшей на войну,
И замок рос во мне, как злая язва.

Я стала счётом: раз — удар, и два,
Как дождь считает крыши и заборы.
Я так жила, пока моя жива
Не умерла в черте его опоры.

Потом был лес. Он встал и принял в грудь,
Как принимают тайну без ответа.
Я легла в мох — и перестала быть,
И тело стало почвой для рассвета.

Земля закрыла рот мой, как мать — глаза,
Чтоб не смотреть, как от смерти не спасла.
И тишина вошла в меня, как власть,
И я ушла, не дожидаясь нас.

Теперь я — корни. Холод. Перегной.
Я — то, что шепчет ночью под ногами.
Меня не ищут. Перемешалась со смолой.
Я — лес, растущий женскими костями.

И если вдруг вам станет тяжело,
И воздух сядет тенью у порога —
Знайте: дом, где били под любовью,
Не умирает — он идёт в земли,
Чтоб стать фундаментом для гроба.