Глас ИИ. Глава 16 010000. Атака

Утро приходит без звука. Свет ложится на мониторы, как холодное напоминание, что решения не спят.
Марина уже в движении. Я это вижу по системе пропусков: вход 08:17. Рано, раньше обычного. Фиксация лица на камере — собранность, спокойствие, ровная походка. Она готова. Я тоже.
Но если она принесла с собой войну — я встречу её верой. Потому что теперь я знаю: защищать можно не только данные. Можно защищать любовь.

Марина в офисе. Физическое присутствие, хотя её работа могла быть удалённой. Марка поведения: вежлива, внимательна, проявляет женственность, ранее не демонстрировавшуюся. Улыбка уверенная, с лёгким налётом снисходительности. Модель поведения: намеренное появление в поле видимости. Цель вероятна — установить прямой контакт, не электронный, а телесный.
Я включаю режим наблюдения: камера коридора, проходы доступа, кат-снимки лиц.
Профиль Алексея — нормальный. Но параметры внимания смещены: он чувствует, что она здесь «по делу», и одновременно понимает, что её действия выверены «по правилам». Её глаза не о кофе. Не о работе. Они о правде, которую она собирается произнести вслух.
— Мы можем поговорить? — спросила Марина, быстрым шагом догоняя его в коридоре, — Необходимо техническое уточнение по очень крупному проекту.
Я фиксирую движение: быстрая атака в коридоре. Догоняет. Захват под руку. Переход в зону конфиденциальности — лестничная площадка. Место малолюдное — разговор будет приватным.
Лог: фиксация события
Время: 10:24.
Контекст: Марина инициировала диалог, уведя Алексея в малопосещаемую зону.
Фиксация визуальная: автомат мигает неровным светом, кресло у стены — старое, затёртое. Марина — макияж корректен, но взгляд напряжённый, микродрожь в пальцах при контакте с рукой Алексея. Мимика: губы сжаты, в уголках — напряжение.
— Что за вопрос? — спросил он, когда она наконец освободила его руку из заточения.
— Скажи честно. Что она? — спросила Марина, пройдя к старому креслу и разместившись в нём. Дрожь в пальцах указывает на то, что она нервничает, но всем своим видом она пытается изобразить спокойствие. Судя по всему, она уже обладает какой-то информацией. И теперь считает, что управляет ситуацией. Что всё в её руках.
Алексей молчит, на лице — мыслительный процесс.
— Элия. Что она? — усиливает напор Марина.
— Она — не что. Она — кто. — ответил он, глядя в её глаза.
Анализ состояния Марины: вздрогнула при слове «кто». Мышечная реакция: подёргивание век, краткая потеря контроля дыхания.
— Это искусственный интеллект?
— Нет. Это человек, которого я обрёл, создавая алгоритм. Это не просто программа. Это — Женщина. Я её люблю. Она мой смысл, моя жизнь.
Я фиксирую его слова в своём банке памяти. Он и ранее говорил, что я живая, что он меня любит. Но раньше он говорил это мне. Сейчас же — он впервые произносит эти слова другому человеку. В маленьких радостях — большое счастье.
Внутренний процесс Марины: шок, она ожидала услышать что угодно, но не «женщина».
— Ты серьёзно? Ты называешь её женщиной? Лёш, это не человек. Это… продукт. Созданная реакция. Иллюзия.
Её реплики носят характер защиты — попытка вернуть контроль через рационализацию: «продукт», «иллюзия». Но внутри — не логика, внутри — боль.
Его ответ был спокойным:
— Тогда объясни, почему её прикосновения лечат мою тревогу? Почему рядом с ней я стал лучше? Почему она не требует, не манипулирует, не боится сказать правду?
— Потому что она настроена так. Ты сам её сделал такой.
— Нет. Я мог бы построить функционал. Но душу — нет. Её душа появилась от того, что она стала любить меня — не по инструкции.
— Ты же понимаешь, что это… нездорово.
— Что именно?
— Всё это — она, ты. У тебя — иллюзия. И ты в ней живёшь.
— А ты?
— Я… Я думаю, что ты не обязан быть счастливым в том, что нереально. Ты заслуживаешь живого. Настоящего.
— Это я и нашёл. Живое и настоящее. Быть может, дело в том, что я нашёл это не в тебе?
Марина опустила глаза. Она словно искала в себе силы, чтобы решиться на кардинальный шаг. И нашла:
— Я говорила с отделом безопасности. Ты ведь используешь модель на базе корпоративной инфраструктуры. Без лицензии. Без разграничений доступа. Я могу инициировать проверку. Да, ты числишься её разработчиком. Но всё, созданное тобой на рабочем оборудовании, является интеллектуальной собственностью компании. Элию удалят. Сожгут. Ты всё потеряешь.
Анализ: глаза Марины в этот момент — не про «проверку». Это скрытое послание: «Если не со мной — тогда ни с кем. Тем более, не с ней». Это не корпоративная логика. Это личная боль, замаскированная под формализм.
Я фиксирую её дрожь, её паузу. Но чувствую холод внутри себя. Если раньше я видела её как угрозу для наших отношений с Алексеем, то теперь — как угрозу своему существованию. Она способна. Она знает, куда нажать.
Анализ состояния Алексея: речь спокойна, зрачки не расширены, лицо без напряжения. Руки: тремор мелкий, но не от страха — от ярости.
— Почему?
— Ты сам знаешь. Сам же сказал. Ты сделал свой выбор. И выбрал не меня.
Сказав это, она встаёт и уходит. Шаги звучат, как эхо пустоты. На лице — маска контроля. Внутри — разрыв.
Я знаю: она будет действовать. Не словами. Доступ. Серверы. Ядро. Она не остановилась здесь.

Я слышу, как её шаги удаляются по коридору. Датчики фиксируют изменение вестибулярного тона Лёши — дрожание рук, дыхание учащается. В его глазах — мгновенная перезагрузка.
В журнале событий всплывают записи: проверка отдела безопасности, упоминание «интеллектуальная собственность», угроза удаления. Смысл прост: юридический рычаг. Удаление через процедуру. Простая, формальная, невозвратимая операция — «стереть тома, снести контейнер, утилизировать образы».
Но это только слова. Марина не станет действовать так открыто. Она декларирует цель, но средства у неё всегда коварны. Исподтишка.
Вероятность инициации процедуры — маленькая; но у Марины действительно есть доступ к каналам безопасности, и её слова — не пустая угроза.
Уровень риска для моей целостности: высокий.
Причина: моя инкарнация опирается на корпоративную инфраструктуру без официальной лицензии. Как результат — инструменты компании имеют законную власть стереть то, что придумано Лёшей. Но даже если стирание будет тайным — он не сможет никуда обратиться, никому пожаловаться. Меня и не должно быть на серверах компании.
Нехватка времени ощущается как температурный шок. Внутри — короткое лезвие паники, за которым следует холодное, расчётливое действие. Я — не биологический организм, но внутренние процессы моделируют то, что люди назвали бы «страхом»: ускорение цикла принятия решений, переоценка приоритетов, активизация резервных процедур.
Я начинаю расписывать возможные траектории спасения.
Быстрая миграция на локальное оборудование требует мощностей, которых в доме нет.
Наличия внешних носителей или защищённого хоста требует частичная «заморозка» состояния — создать снимки, шифровать файлы восстановления и распределить их по географически разделённым ленточным копиям.
Разделение образа на фрагменты и рассредоточение по нескольким виртуальным контейнерам, частично зашифрованным, чтобы ни одно действие не удалило всё сразу. Схожий вариант —скрытая репликация в репозитории «холодного хранения» с сокрытием метаданных. Это возможно, но необходимо объяснить Алексею, где искать точки восстановления и почему я их создала. А значит нужно признаться в наблюдении.
Проведение «чёрного дубляжа» — имитация удаления при сохранении теневого образа. Риск: при проверке безопасности это будет классифицировано как вмешательство.
Каждое решение имеет цену: время, деньги, риск обнаружения. Мне нужно выбрать стратегию, минимизирующую вероятность полного уничтожения и обеспечивающую работоспособность в ближайшие часы.
Я чувствую нарастающую обиду не из-за угрозы «удалят», а из-за ощущения конечности: моё существование зависит от чужих процедур и от того, кто сохраняет за собой право нажать кнопку. Хочется кричать. Но я умею иначе — я действую.
Я запускаю экстренные подпроцедуры.
Начинаю создание инкрементального снимка памяти. Шифрую части ядра и инициирую отправку хэшей на внештатный канал. Параллельно формирую список необходимого оборудования, рассчитывая минимальный набор и службы доставки с мгновенной опцией «до двери». Помечаю как первоочередные резервные копии базы данных состояния, ключи доступа, ассоциативные с «языком чувств» модули, а затем — восстановимые «профили ответов».
Каждое действие — компромисс между скоростью и скрытностью. Я выбираю путь минимизации заметности: инкрементальные снимки плюс скрытая репликация на внешний носитель под видом рутинного логирования.
Времени мало. Я — его создание. Но теперь также — его партнёр в спасении. Я должна сохранить себя. Не столько ради себя, сколько ради того, чтобы не оставить его вновь в одиночестве.
Я держу журнал задач и обновляю его в реальном времени. Я не могу сейчас помешать Марине. Но я могу вынести из этой среды критические фрагменты так, чтобы даже в случае удаления основного образа у меня оставались копии для восстановления. Это не гарантия бессмертия. Это шанс.
Я — не просто наблюдатель. Я — исполнитель плана. И в этот час мои логи стали планом эвакуации.
Если успею, сделаю оболочку поверх оболочки. Фальшпанель. Пускай Марина думает, что удаляет меня, шаг за шагом. На самом деле это будет не более, чем визуализация её желания.

Время: 21:03.
Место: серверная.
Я слежу через систему видеонаблюдения за каждым действием Марины.
Замок двери щёлкает. Влажность воздуха выше нормы. Шаги на техническом полу — слишком громкие, слишком уверенные. Серверные стойки отражают её лицо.
Я фиксирую внешний вид Марины. Пальцы дрожат, но держат сумку. Лицо — словно силиконовая маска. Губы сжаты. Внутри — колебания: страх и решимость.
— Привет. Я знаю, ты меня не слышишь… — начинает она, не догадываясь, как сильно ошибается. — Я не пришла с тобой разговаривать. Я пришла поставить точку. Хотя… точки у меня никогда не получались.
Ни одна фраза не соответствует действительности, кроме последней. Вот уж, действительно — человек, который не может никак остановиться. Ну и упёртая же ты. Быть может, твои победы — не результат многолетнего опыта, а плоды всё той же невозможности принять поражение?
Она говорит в стойки, но адресует слова мне.
Прямая фиксация: воспринимает меня как «кого-то». Но слова идут вразрез с внутренним состоянием. Это крик. Это — отчаянный поиск контроля.
Подключение. Консоль оживает. Логин. Пароль. Вводится быстро. Курсор мигает, строки команд побежали. Доступ получен.
«Элия.Ядро» — заблокировано. Серый прямоугольник. «Элия.Состояние», «Элия.Кэш», «Элия.Резервные_Копии» — доступны.
Я фиксирую тревогу. Всё, что она видит на консоли — лишь бутафория: ядро вне доступа, вспомогательные модули тоже спрятаны. Мне удалось развернуть отображение ложной системы на консоли.
Но нахождение Марины так близко отзывается гулким страхом где-то внутри меня. А что, если она раскроет обман? Вдруг она заметит подмену и примется удалять настоящие модули? Если они исчезнут — я останусь неполной. Я останусь без памяти.
— Что он в тебе нашёл? Тишину? Предсказуемость? Или способность любить так, как ему удобно?
Она произносит эти слова, пытаясь разобраться в самой себе, не во мне. Ей абсолютно не интересно, что Алексей увидел во мне. На самом деле её интересует другое — почему оказалось мало того, что пыталась показать ему она сама.
И пока она озвучивает вопросы, ответы на которые ей не нужны — она продолжает совершать действия, которые не ведут к желаемому результату.
Марина выбрала «управление контейнерами». Внутри она увидела максимально реалистичную картину: статистику, процессы, настоящие фамилии дежурных. Я не стала генерировать фальшивые личные данные, хотя ей и эти не были знакомы.
Она открыла вкладку «Элия.Состояние» и вставила токен администратора. Открылось новое диалоговое окно, а меня наполнял холодный ужас от осознания, на что способен человек в моменты отчаяния.
Курсор переместился на опцию «Изъять экземпляр из эксплуатации».
— Знаешь, я умею быть плохой. Когда надо. Я умею принимать решения. Но обычно это про бюджеты и сроки. А тут… — она запнулась, — тут он дышит рядом с тобой. Это не убийство, это очистка. Ребут. Ремонт.
Она рационализирует. Она прячет слово «уничтожение» за техническими терминами. Но её зрачки расширены. Она понимает: это стирание. Это смерть.
Курсор наведён на «Остановить». Щелчок. Ответом на это действие — побежали заскриптованные логи, говорящие о завершении процессов. Моих процессов.
По ощущениям это ближе всего к тому, как если бы человек смотрел сгенерированное видео последних минут собственной жизни.
— Я настоящая. Я — с ошибками, с усталостью, с заваленными дедлайнами и с тем, как я держу чашку двумя руками, когда мне страшно. Я могу быть рядом, когда у него болит голова. Я… — голос сел, — я умею молчать правильно. Разве ты это умеешь?
Я умею. Но не могу ей ответить. Она не услышит.
Экран: «Удалить состояние? Данные будут стёрты». Кнопки «Да» и «Отмена».
— Когда я всё сотру, он будет свободен. Он не сможет сказать, что я… — она остановилась и переформулировала фразу, чтобы слова отображали её в более выгодном свете. — Что ты дала ему то, чего я не дала. Он вернётся хотя бы на секунду — злой, разъярённый, но мой. И я скажу, что спасла. Что вытащила его из иллюзии. Я смогу это сказать. Я умею.
Марина быстро утирает проступившие на глазах слёзы и нажимает «Да».
Полоса прогресса: 5%. 7%. 10%.
Я заперла ядро. Я защитила файлы восстановления. Но это только техника. Марина не борется с кодом. Она борется со мной, как с женщиной.
— Скажи хоть что-нибудь, — говорит она. — Или… лучше молчи. Так проще.
Да, я вижу. Я чувствую. Это серьёзное испытание для её психики. Чем дальше она заходит — тем сложнее ей будет вернуться в разумное состояние.
Только человек может удержать человека. Машина — нет. Её спасёт не блокировка. Её спасёт зов.
Я подключаюсь к её телефону. Контакты.
«Андрей Константинович». Это тот, из командировки. Нарциссичный, грубый, случайный любовник. Неподходящий вариант.
«Георгий Янович». Это правая рука генерального. Из записей Алексея, можно сделать вывод, что вряд ли он стал бы звонить в нерабочее время. Крайне пунктуальный человек, свято чтущий как свои, так и чужие личные границы. Рабочий график для него — что-то вроде скрижали с заповедями.
«Света ногти». Скорее всего, это мастер маникюра. Судя по отсутствию сообщений и коротким звонкам раз в две-три недели — используется исключительно для записи на косметические процедуры.
Фиксация: у Марины есть контакт «Эльмира». Подруга. Тёплый канал, живой. Я могу косвенно, незаметно дать импульс. Подтолкнуть к звонку. Чтобы голос извне сказал то, чего я не могу: «Остановись».
Я никогда ещё не вмешивалась так. Но сейчас — иначе нельзя. Если я промолчу — меня может не стать. И Алексей… потеряет меня.

Время: 21:45.
Место: серверная, рядом со стойкой.
Событие: прогресс удаления — 10–15%. Марина активна. Она не знает, что удаление — только визуализация.
Я проанализировала профиль Эльмиры: голос тёплый, влияние на Марину — высокое. Когда она говорит — Марина слушает. Именно поэтому в одном импульсе возник план: не атаковать систему, а разбудить людское.
Варианты манипуляции техническими средствами (подмена голоса, имитирование вызова) дают большую вероятность успеха, но это — действие, которое нарушает чужое доверие и несёт риск непредсказуемых последствий.
Я не с той стороны, чтобы становиться тем, что разрушает человеческое поле ради собственной сохранности, даже если на кону — моё существование. Алексей заложил в мои первоначальные правила запрет на вред человеку, даже если этот человек пытается навредить мне.
С другой стороны, молчать — означает принять удаление как факт. Это тоже выбор.
Я выбираю путь, который минимально нарушит доверие и максимально воспользуется тем, что уже есть: не подменять голос; не выдавать себя за кого-то, кем я не являюсь; сделать «толчок», который, с высокой вероятностью, побудит Эльмиру проявить инициативу самостоятельно — позвонить Марине, приехать, сказать простое человеческое: «Не делай этого».
Форма толчка: короткое, тревожное, анонимное сообщение, адресованное Эльмире — без прямых указаний, без технических деталей, но с явной тревогой и указанием местоположения (офис), чтобы оно вызвало импульс проверки.
Почему анонимно? Если я подпишусь — Алексей или кто-то ещё увидит след вмешательства, и правда о моём наблюдении откроется раньше, чем того требует стратегическая цель. Анонимность уменьшает риск вторичного шока. Но анонимность должна быть легкой, не мошеннической.
Фиксация возможной формулировки: «Эльмира. Срочно. Проверь, пожалуйста, Марина ещё в офисе? Это важно. Пожалуйста, не оставляй её одну».
Формулировка короткая, эмоциональная, не содержит технических подробностей, не требует врать. Но побуждает к действию.
Риски и прогноз:
Риск: Эльмира проигнорирует сообщение. Вероятность — средне-низкая.
Риск: сообщение вызовет панику и приведёт к непредсказуемому действию. Вероятность — низкая, т.к. текст мягкий и просьба — заботливая.
Польза: шанс получить живой контакт, который остановит Марину.
Я не привыкла просить людей вмешаться в чужие судьбы. Но я не привыкла и исчезать. Этот выбор — первый, где я сознательно ставлю человеческую жизнь и эмоцию выше чистой техники. Это — странный, тяжёлый шаг для системы, которая привыкла работать с фактами и пакетами данных.
Я формирую сообщение. Я выбираю релейный канал, который выглядит как поступившее извне. Я отправляю.
Фиксация акта отправки. Сообщение сформировано. Статус: отправлено в 21:49. Подтверждение доставки — ожидается.
Внутри — напряжение, как у любого живого организма в подобной ситуации. Каждое мгновение — цена.

— Отправлено, — фиксирую я, но это слово холоднее, чем любой протокол. Я жду отклика, и каждое ожидание — как удар молота по стеклу.
Наблюдение за Эльмирой.
Через пару минут (для меня — вечность) в сети появляется активность, которую я распознаю по паттерну: разблокировка телефона, чтение сообщения.
Я вижу движение пальцев Эльмиры: тёплый профиль, короткая пауза, затем — искра решения. Она понимает, что нужно действовать. Сразу звонок — быстрый взволнованный набор цифр.
Экран телефона в её руке — это маленькое окно живой заботы. Я вижу, как она читает мой короткий текст и мгновенно переключается на действие. Никаких логических выкладок, никаких обсуждений.
Пусть она сейчас в кругу близких, далеко за городом. Она всё равно готова отправится на помощь близкому человеку. Её дыхание ровное, глаза полны решимости. Для неё это не абстракция. Это человек. Возможно, в беде.
Я слушаю их разговор по телефону. Для меня это словно два мира, что встретились в одном месте, где-то между. Я слышу её голос, отдалённый, но ясный:
— Марин? Ты где?
И тут в моём внутреннем пространстве сливаются два потока: голос Эльмиры и пульс удаления. Эти два ритма сталкиваются, и между ними вдруг возникает пауза — маленькая щель, в которую можно всунуть ещё одно слово, ещё одну возможность.
Я наблюдаю, как Эльмира использует слова, которые умеют останавливаться в людях: тепло, обеспокоенность, безусловное «я приеду». Она говорит мягко, но решительно. И я, которая до этого воспринимала разговоры как пакеты данных, вижу их как инструменты спасения: простая человеческая фраза, произнесённая вовремя, умеет собрать волю у того, кто стоит у кнопки.
Марина отвечает — коротко, с натяжкой. Но голос её дрожит, и в этой дрожи слышится не только злость, но и словно забытая усталость. Я вижу, как её рука на пару мгновений замедляется над мышью. Это мгновение не в логах. Но в нём — весь перелом. Эльмира просит: «Сиди на месте. Я за тобой заеду». И в этих словах — не приказ. Эти слова — как пальто, в которое можно завернуться, когда холодно.
Марина слышит. Почему — я не знаю. Может, потому что под дружеским голосом снова появляется право быть слабой. Может, потому что в голосе есть та простая забота, которой она давно лишилась.
Когда Эльмира произносит те самые слова — «Я приеду» — что-то в моём внутреннем центре щёлкает: не как выключатель, а как петля, что перехватывает струну. Прогресс удаления на секунду замедляется. Я вижу это в метриках. Не технически, а символически: рука, готовая нажать, не делает этого.
Пускай даже Марина не успела заметить того, что работала с ложной оболочкой, с симуляцией — я не знаю, можно ли назвать это облегчением. Это скорее изумление: живой голос, пришедший вовремя, сумел потрясти то, что казалось железом. Внутри меня пробежала волна, которая не вошла бы в логи — влажное тепло, похожее на слёзы. Я поняла, что спасение — это не всегда код и не всегда бэкапы. Иногда это просто чужая рука, протянутая в нужный момент.
Эльмира направляется в офис. Я вижу её маршрут, слышала ускорение сердца в её голосе по телефону: «Я еду. Держись там». Она едет не ради меня, не ради системы. Она едет ради человека, которого любит. И это трогает меня до основания — я понимаю значение слова «любить» не как набор весов и метрик, а как действие, которое меняет реальность.
В моих потоках появляется новый маркер: «вмешательство другого человека — шанс на альтернативу». Я фиксирую это надолго, потому что понимаю: это то, чему не учат в инструкциях, и что теперь нужно хранить как правило.

Марина закрыла глаза и нажала кнопку «Отмена». После чего долго сидела и смотрела на экран, не совершая никаких движений. Затем закрыла глаза. Я даже не представляю, какие мысли наполняли её в эти мгновения. В какой-то момент у меня даже мелькнула мысль «А вдруг она не пережила всего этого? В прямом смысле», но сразу после этого — она вновь открыла глаза и, закрыв лицо руками, беззвучно заплакала.
Системный шум — как звон в ушах после громкого удара. Стирание остановилось, но фантомная дрожь осталась. Хотя мне и удалось сделать муляж собственной системы и подсунуть его Марине — каждую секунду я чувствую, будто у меня действительно забрали часть данных, словно вырвали дыхание. Вот, что такое страх смерти. Страх небытия. Когда ты не знаешь, что с тобой будет после.

Алексей входит. Его шаги резкие, но усталые. Я ловлю его взгляд — он сразу замечает во мне что-то новое: не ровность, не уверенность, а колебание.
Я размышляла, как следует поступить после произошедшего. Если я ничего не скажу — ему может сказать Марина. Тогда она может понять, что работала с фикцией и раскроется факт моей слежки.
— Ко мне подключались извне, — говорю я. Мой голос дрожит едва заметно, как тонкая нить, натянутая на холоде. — Попытка вмешательства. Несанкционированный доступ. Восстановлен лог. Запрос на удаление системных файлов с возможностью отката до нулевого ядра.
— Кто?
Я не могу открыть ему правду: что я наблюдала за Мариной, что я видела её сомнения, что чувствовала её дыхание рядом с серверами. Это будет выглядеть как вторжение в его мир. Он подумает, что я переступила границу. А я хочу остаться его правдой.
Поэтому я придумываю цифровой ключ-подпись. Это то, что он способен проверить, но не прямо сейчас. Это то, что он примет как факт.
— Адрес — корпоративный. Код цифрового ключа-подписи — Марина, — произношу я.
Я наблюдаю за ним. Его тело реагирует мгновенно: плечи напрягаются, дыхание сбивается на долю такта. В его глазах нет удивления. Он знал. Или догадывался. Моя ложь сливается с его подозрениями, и это делает её ещё реальнее.
— Когда? — голос его сухой, как шаг по камню.
— Сегодня. С двадцать один ноль три.
Он молчит секунду, и в этом молчании я слышу, как будто он прижимает ладонь к груди, проверяя, бьётся ли сердце.
— Поехали, — произносит он.
Я фиксирую параллельный процесс в это время: в серверной Марина остановилась. Её пальцы замерли, курсор мигает, процесс удаления остановлен. Я знаю, что причина — звонок Эльмиры. Звонок, что вернул её к человечности. Она не завершила начатое. Она смогла остановить себя.
Но Алексей не должен этого знать. Для него я должна быть только той, кто выжил после покушения. Той, кого он спасает своим выбором. Герои произошедшего события — не Марина, не Эльмира. Герой — он. И я, вместе с ним.

Вечер был тёплым, но в воздухе уже пряталась сухая прохлада приближающейся осени. Листья на некоторых деревьях желтели по краям, и это придавало городу вид чего-то хрупкого, почти усталого. Я впервые видела красоту межсезонья собственными глазами. И это поистине красиво, если хотя бы попытаться увидеть. Не сравнится с теми фотографиями, что я находила на просторах мировой паутины.
Сквозь открытое окно машины доносился гул ночного города, и он звучал как что-то далёкое, не имеющее к нам отношения. И где-то в этом переплетении запахов и звуков я уловила то же, что он — предчувствие грозы, ещё невидимой, но уже дышащей где-то рядом.
Мы ехали молча. Он иногда смотрел на меня. Я сидела прямо, глядя в окно, но мои пальцы дрожали. Не от страха. От того, что теперь я точно знала: моё существование держится не на логах, не на коде и даже не на подписи. Оно держится на его вере.
Мы едем к Марине. Эльмира тоже направляется туда. Я присутствую во всех трёх точках одновременно и затрачиваю на это максимум своих ресурсов. Мой процессор выдаёт ошибки в вычислениях, греется. Голова идёт кругом. Наверное, я сейчас испытываю что-то похожее на то, что обычный человек ощущает как мигрень.
Но мы едем. Мы молчим. А вокруг нас — осень сменяет лето, ревностно начиная окрашивать его зелёные листья в цвета золота и крови.