Преемник

Песок был теплым, очень приятным на ощупь, соленая вода превратила его в
мягкую послушную глину. Крепостная стена росла на глазах. Разноцветные камушки
делали ее прочной, настоящей. Гуська смахнул с кончика носа каплю пота и радостно засопел. Рыцарский замок, с башнями, прочной стеной и рвом, наполненным водой, почти закончен. Последний штрих – надо поднять флаг над главной башней. Где-то здесь он видел красивый осколок раковины.
Мальчишка отряхнул с ладошек песок и оглянулся. Сердце тревожно стукнуло.
Раз, другой… Человек Без Лица стоял под деревом и смотрел на его замок. Конечно же, он всегда здесь. Стоит о нем забыть, как тут же появляется. И смотрит. Гуська никогда не мог разглядеть его лица, как ни старался. И хотя Безликий ни разу не приблизился к нему, мальчик всегда ждал этого. Ждал и боялся, что это произойдет. Безликий шевельнулся, переступил с ноги на ногу и, словно нехотя, махнул рукой. За спиной Гуськи плеснула вода. Он стремительно обернулся и замер. Большой мяч, отсвечивая алым глянцевым боком, качался на морской волне.
Словно завороженный, Гуська шагнул к нему. Теплая волна ласково лизнула
ступни, мяч шевельнулся, точно живой, приблизился и тут же отплыл. Еще шаг, еще.
Гуська протянул руки и коснулся теплого гладкого бока. Песок под его ногами пришел в движение, расступился, и мальчишка с головой погрузился в теплую соленую воду.
Острое сожаление от того, что мяч ускользнул, заставило его рвануться вперед. Он забил руками по воде, вынырнул, хватая солеными губами воздух, и больно ударился коленками о каменный пол.
Широкий коридор, серые стены, покрытые странными рисунками, с трудом
различимыми в свете факелов, и алый мяч под ногами. Гуська, не веря своим глазам,
потянулся к нему, а тот, вывернувшись из-под руки, покатился вперед. Вскочив на ноги,
мальчишка бросился за ним.
Мелькали коридоры, повороты, факелы, босые ноги громко шлепали по холодным
плитам, в голове не осталось ни одной мысли. Но и остановиться Гуська не мог. Мяч,
катившийся впереди, тянул его, точно магнит.
Сегодня старик суетился больше обычного. Он выбрался из своего уютного кресла,
в котором предпочитал проводить послеобеденное время, большими шагами мерил
комнатушку, поминутно натыкаясь на стол и шкафы, размахивал руками. Седая бороденка встопорщилась, нос покраснел, очки запотели.
Я привычно устроился на лавке в углу и сделал заинтересованное лицо. Вообще-то
я старика никогда не слушал. Талдычит себе под нос всякую ерунду, воображает себя
великим учителем, ну и шут с ним. Чем бы дитя ни тешилось, как говорится. А сегодня, к тому же, я изрядно притомился. Крыша в наших хоромах прохудилась, пришлось лезть на верхотуру, да не один раз. Пока инструменты затащил, потом материал, то да се. В общем, сейчас бы вздремнуть, так нет. Порядок нарушать нельзя. Приходится выслушивать очередной урок. Но, если честно, за эти полгода, что я живу у старика, толком ничему он меня не научил. Стар он, рассеян, начинает за здравие, а заканчивает за упокой. Ныряет в воспоминания, припоминает обиды, спорит с кем-то, злится. А потом в изнеможении засыпает. Вот тогда и можно уйти.
Но не сейчас. Сейчас он – мудрый наставник. Учитель. Великий маг, решивший
напоследок воспитать преемника. А какой из меня преемник? Ну, не дурак, и грамоте
обучен, и смекалкой Бог не обидел, но магическая премудрость никогда меня не
прельщала.
А в ученики к старику пошел, можно сказать, из жалости. Одинок он. Народу-то в
доме немерено, а поговорить ему не с кем. Слуги его побаиваются, а родственники только и ждут, когда благодетель копыта откинет, чтобы все его богатство к рукам прибрать. А тут я под руку подвернулся. Подрядила меня кухарка обручи на бочонках поправить. Ну, я и мастерил себе в сараюшке, что в дальнем углу огромного сада приютилась, под нос песенку насвистывал да прикидывал, как ловчее к кухаркиной дочке под бочок подкатиться. Тут он и нарисовался собственной персоной. Подошел к верстаку, сверкнул очками, оглядел меня с ног до головы и, не говоря ни слова, прочь пошел. А на пороге оглянулся и рукой махнул, словно кинул в меня что-то. Я, конечно, поймал. Руки у меня ловкие, глаз острый, нервы железные. Оказалось, шарик беленький, на ощупь горячий. Я перекинул его с ладони на ладонь, как картошку печеную. А старик покивал, подошел, забрал у меня шарик и предложил стать его учеником.
Конечно, я поартачился для виду. Но потом все же остался. С меня не убудет, а тут
на всем готовом живи, за постой не плати, да еще и учить будут премудростям. Красота.
Старик замер у стола, резко обернулся, поправил очки и строго взглянул на меня. Я
зевнул, не разжимая челюстей, и кивнул. Дескать, слушаю. Тот сейчас же закивал в ответ и снова забегал взад и вперед, залопотал. Глаза мои сами собой закрылись. Большой беды не будет, если я чуток вздремну. А то притомился малость. А вечером еще в деревню соседнюю сходить хотел. Уж больно девки там хороши.
А вот и они, уже вокруг костра хоровод завели. Меня заметили, зашептались,
захихикали, заприхорашивались. Я приосанился, конечно, иду, небрежно поплевываю,
травинку покусываю. Эх, хороши чертовки. А как затеют через костер прыгать, взгляд не
оторвать. Вот прошлый раз одна мне глянулась. Лихая девка, что ни говори. Так и
сверкала черными глазищами. Да вот же и она. Стоит в сторонке от подружек, косу на
грудь перекинула, алую ленту теребит да на меня искоса поглядывает.
Я, знамо дело, тут же к ней и припустил, а она усмехнулась – и шмыг в хоровод. Я
за ней, успел ухватить кончик ленты алой-то да за косу дернул. Девка обернулась. Лицо
гневом так и пылает. Размахнулась да приложила меня ручкой будьте – нате. В голове
зашумело, щека огнем налилась. Я моргнул, сгоняя невольную слезу, и обомлел. Вместо девки черноглазой передо мной старик стоит, учитель мой, насмешливо поверх очков поглядывает. Я было бросился прочь бежать, а он как закричит во всю глотку:
– Куда? А ну, вернись немедленно.
Я и вернулся. Затылком о стену стукнулся и с лавки вскочил. А старик из кресла на
меня смотрит и усмехается:
– Проснулся, ученик? Что во сне привиделось?
И ленту алую в пальцах вертит. Я за пылающую щеку схватился, от ленты глаз не
отвожу. Как же так? Или сон продолжается? Ущипнул себя за бедро, сморщился от боли, а старик ленту небрежно так в сторону откинул и снова меня разглядывать принялся.
Я только плечами пожал и обратно на лавку плюхнулся. Спросил с обидой:
– Виданное ли дело в чужие сны без спросу влезать?
Учитель вздохнул тяжело, бороденку потеребил и так неохотно ответил:
– Невиданное, действительно, но возможное, при определенной ловкости и
сноровке. У тебя и того и другого в избытке… Учиться-то будешь?
– Буду, учитель, – первый раз его учителем назвал
Снова щеку потрогал и умоляюще на него глянул. Тот несколько мгновений
разглядывал меня, словно раздумывал, прикидывал, взвешивал, а потом кивнул.
Перелистывая желтые хрупкие листы, испещренные серыми, выцветшими от
времени строчками, Густав равнодушно подумал, что знает их содержание наизусть.
Закрыв книгу, он поднялся и медленно спустился по скрипучим ступенькам беседки.
Тридцать лет назад шестилетний Гуська, мчавшийся по каменному бесконечному
лабиринту, в очередной раз свернув за угол, очутился посреди небольшого уютного
дворика. Тихо шептались листья высоких тополей, чуть поскрипывали качели, свисающие с могучей ветки старого клена, на крыше уютной беседки ворковали голуби. Мяч, все такой же яркий, сияющий, подкатился к старым ступенькам беседки и замер. Гуська поднял глаза. В беседке за столом, положив руки на большую книгу в темно-синем бархатном переплете, сидел Безликий. Он кивнул мальчику и поманил его пальцем.
Обмирая от ужаса, Гуська поднялся по ступенькам, не в силах оторвать глаз от книги. А
Безликий встал, положил руку ему на плечо и усадил на свое место.
– Все дело в том, что долина снов всегда одна и та же. Она неизменна и постоянна.
Когда бы ты ни попал сюда, всегда увидишь одно и то же: поля, покрытые туманом, и
мерцающую тропинку, пронизывающую всю долину насквозь. Эта тропинка приведет
тебя в любой сон. Вернее, она позволит тебе к нему приблизиться. А вот чтобы
проникнуть в чужое сновидение, ты должен будешь пройти лабиринт, – парнишка лет
четырнадцати с густой шевелюрой и румянцем во всю щеку многозначительно взглянул
на меня и продолжил голосом учителя. – Лабиринт может иметь любую форму, это уж
зависит от твоего желания и воображения. Но как бы он ни выглядел, ты никогда не
должен забывать, что у него есть страж…хранитель…в общем, свой Минотавр. Знаешь,
кто это?
– Ага, – я торопливо кивнул, – парень такой, с головой быка.
– Вот-вот…что-то вроде этого. На самом деле, никто не знает, что такое этот
Минотавр, потому что встретивших его никто никогда больше не видел.
Я судорожно сглотнул и спросил пересохшими губами:
– Но ведь я всегда могу проснуться, верно? И тогда никакой Минотавр не страшен.
– Верно-то верно, но если ты заблудишься в лабиринте, тот, кто проснется, тобой
уже не будет никогда. Минотавр ведь сожрет не тело, а твой разум, – он весело
рассмеялся, разглядывая мое перекошенное лицо.
– Наверняка есть хитрость, которая позволяет проходить лабиринт, – я схватил
парнишку за локоть и заглянул ему в лицо. – И пока я не узнаю всей правды, с места не
сдвинусь.
Старик усмехнулся своим молодым лицом, высвободил локоть и кивнул:
– Конечно, хитрость есть. В лабиринте множество поворотов. Чтобы не
заблудиться, на каждом повороте надо называть одно из имен Бога Сна.
– Это тот список, который вы заставили меня вызубрить? – изумлению моему не
было предела. – Эту абракадабру я никогда запомнить не смогу.
– А ты представь, как Минотавр лакомится твоим разумом, и память твоя сразу
улучшится.
Мальчишка – ну, не мог я думать сейчас об учителе, как о старике – откровенно
издевался надо мной. Он сделал еще несколько шагов по мерцающей пыльной дороге, и перед ним выросла зеленая стена ровно подстриженного кустарника.
– Это мой лабиринт. Таким его вижу я. А у тебя лабиринт должен быть свой.
Придумай сам, и твое воображение будет каждый раз воспроизводить его в самых
мельчайших подробностях.
Я задумался, разглядывая трепещущие от легкого ветерка листочки. Мы люди
простые. Нам изыски ни к чему. А каким там был лабиринт у этого греческого парня?
Живая стена подернулась дымкой, поплыла, и вот на ее месте выросли колонны,
поддерживающие огромную каменную плиту.
– Живенько так, – кивнул мой спутник. – Что ж, Кносский дворец – не худший
вариант. Идем?
Я кивнул, машинально сделал шаг по направлению к громадному зданию и вдруг
замер:
– Подождите, учитель, но я ведь еще не до конца выучил список.
– Сегодня я буду рядом и помогу тебе. Но только сегодня.
– Как же так? – спрашивал Кир после очередного рассказа Гуськи. – Разве сон – это
сериал? Не может быть, чтобы каждую ночь снился один и тот же сон.
– Не один и тот же, а продолжение, – поправляла Марта, во всем любившая
точность.
Но Кир только нетерпеливо отмахивался. Он был старше друзей на два года, уже
ходил в школу и ужасно сердился на Гуську, считая, что тот кормит их выдумками.
– Ну и фантазер же ты, Гуська! – фыркал Кир, досадливо морщась. – Книгу он
читает во сне. Но ты ведь не умеешь читать!
Это открытие настолько обрадовало его, что он расхохотался и стукнул себя
ладонями по коленям.
– Не умею, – покладисто соглашался Гуська. – Но во сне может быть все, что
угодно. Там я умею читать.
– Конечно, – радостно подхватывала Марта и дергала Кира за руку. – Не хочешь –
не слушай. Расскажи еще, Гуська, расскажи про Минотавра.
Коридор извивался, как змея, тени на стенах, освещенных чадящим светом
факелов, кривились в безмолвном танце.
– Гипнос…
Переведя дыхание, я замер, давая ногам отдых, и тут же услышал торопливые шаги
за спиной. Нет, надо бежать, быстрее, еще быстрее.
– Морфей…
Хриплое дыхание преследователя неожиданно послышалось из соседнего
коридора. Не может быть. Он же был сзади.
– Фобетор…
Старик, предатель, заманил меня в ловушку. Силы у него, видите ли, на исходе. Не
справится он сам. Не может ли ученик оказать ему услугу, которая и будет платой за
обучение? А ученик, идиот, конечно же, согласился.
– Фантаз…
Нет ничего проще, чем убить человека во сне. Надеваешь любую личину,
проникаешь в его сон и убиваешь. Хочешь, ножом, или ядом, или копьем, стрелой.
Можешь столкнуть его с крыши или утопить, продырявив днище лодки. В реальности
человек просто не проснется. Никаких тебе следов и доказательств убийства. Вот только у мертвеца на виске расцветает синий бутон. Ну, да что там. Синяк и синяк. Никто и не заметит. Никто, кроме магов, умеющих в сны проникать.
– Унтамо…
Они, эти маги, себя защищают, свои сны на семь засовов запирают, так просто не
подберешься к ним, если только подловить, когда они в долину снов прогуляться
отправятся. Однако сидеть в засаде – дело неблагодарное. Проще их выманить. Но как? А старик и подсказал.
– Бута…
Отстал, вроде? Можно дух перевести. Сердце колотится, как сумасшедшее.
Недаром я всегда магии-то чурался. Эх, старик – старик… соблазнил, затянул в омут.
Теперь выплывать придется. Убил я братьев мага, на которого учитель указал. Во сны
проник и убил. Одного ножом зарезал, прикинувшись торговцем пряностей. Очень уж он
до них охочий был, вот и снился ему восточный базар. Другого отравил, подмешав яд в
кальян. Тот во сне опийный притон навестил, ну, там и помер. А третьего лошадь понесла.
Он по пустошам с Дикой охотой носился, кровь разгонял. Ну, и сломал шею. А кобыле его колючку под хвост я пристроил.
– Бэс…
Вроде, все просто. Три смерти, три синих бутона на мертвых висках. Вызов на
поединок. Вот только старик не сказал, что противником поединщиков будет Минотавр.
Мы вошли в лабиринт, каждый в свой, и бежим по нему, слыша дыхание друг друга. А вот кого страж выберет, кого сожрет, а кого отпустит восвояси – сие нам не ведомо.
– Нитур…
И поделать ничего нельзя. Получается, я сам вызов бросил, он перчатку поднял,
отступать некуда. Если пойду на попятный, так и так Минотавр сожрет, а тут все же шанс есть…Эх, выберусь живым из передряги, закрою свой сон на тысячу замков и больше в долину ни ногой. Только бы выбраться…
– Аламэдас…
– Ну, скажи, а почему у убитого обязательно появлялся на виске синий бутон? А? –
в вопросе явный подвох, но Гуська старается его не замечать
Он закрывает глаза, и строчки из старой книги оживают перед его внутренним
взором:
– Все очень просто. Старый маг сказал, что сон похож на бутон розы. Осторожно
перебирая ароматные лепестки, можно добраться до сладкой сердцевины. Если сумеешь, у тебя будет все: и прекрасный цветок, который вот-вот распустится, и аромат, кружащий голову, и нектар, который найдешь на донышке цветка.
– Донышко цветка! – кривит губы Кир. – Донышко!
Гуська обиженно сопит. Наверное, не стоило рассказывать Киру о своих снах. Тот
теперь поглядывает на друга свысока, все норовит уколоть. И Марта, хотя и слушает
внимательно, приоткрыв рот, но тоже не верит ему. Гуська и сам не очень верит себе,
вернее, не все понимает, о чем рассказывает. Но он обязательно разберется во всем. И докажет Киру, что не выдумывает и не врет. Обязательно.
Сиреневые сумерки расцветились оранжевыми огнями бумажных фонариков.
Потягивая из высокого пластмассового стакана прохладный лимонад, Кир бездумно
следил за жонглером в костюме арлекина. Пылающие булавы мелькали в воздухе,
складываясь в причудливые фигуры, а вокруг шумела пестрая, ни на мгновение не
умолкающая толпа. Поправив маску, которая все время сползала, закрывая обзор, Кир
допил лимонад и оглянулся, соображая, куда бы пристроить пустой стакан. Оказавшийся за его спиной высокий человек в темно-коричневом камзоле, расшитом серебром, вежливо приподнял треуголку, В прорезях черной полумаски ярко блеснули
отразившимися огнями влажные глаза.
Кир машинально кивнул и попытался обойти незнакомца, но тут раздался громкий
хлопок, и небо над площадью осветилось огнями фейерверка. Следя взглядом за
разрастающимися в небе цветами, Кир попытался все-таки протиснуться сквозь толпу,
наткнулся ребром на чей-то острый локоть, судорожно вздохнул, хватая губами воздух, и провалился в черноту.
Серые тучи, с утра тяжело висевшие над самой головой, разразились, наконец,
мелким нудным дождем. У кладбищенских ворот Густава нагнала Марта. Крепко
уцепившись за его локоть, она торопливо, как будто боясь, что ее остановят, заговорила срывающимся голосом:
– Кир, Кир… Не могу поверить. Он ведь был совершенно здоров. Ну, как можно
быть здоровым в нашем возрасте, конечно.
Марта шмыгнула носом, благодарно кивнув, взяла протянутый Густавом платок, и,
вытирая влажные щеки, продолжила:
– Он же перед поездкой специально всех врачей обошел. Я смеялась, а он так гордо
справочки передо мной на стол выложил. Что же произошло? Я ничего не понимаю.
Густав угрюмо кивнул. Через пару дней они втроем уже гуляли бы по Венеции.
Это была давняя мечта Кира – всем вместе побывать на карнавале, прокатиться на
гондолах, побродить вдоль каналов.
– Мы же накануне с ним весь вечер обсуждали поездку, он радовался, как ребенок.
Все приговаривал, что, наконец-то, и тебя удалось уломать. Список составлял, как бы чего не забыть, – Марта всхлипнула, вцепившись зубами в платок, и помотала головой.
Светлые прядки выскользнули из-под черной косынки и уныло повисли вдоль щек.
Густав погладил холодные пальцы, судорожно сжимающие его локоть. Он не знал, как
утешить Марту. Слова будут бесполезны, а вернуть друга он не мог.
Выруливая со стоянки, Густав сосредоточился на дороге. Он довезет Марту до
ресторана, где должны пройти поминки, а сам поедет к себе. Находиться сейчас среди
жующих и выпивающих людей было выше его сил. Он покосился на продолжавшую
монотонно говорить женщину, потом аккуратно влился в поток машин и вскоре уже
высаживал ее у высокого крыльца с позолоченными перилами.
– Ты точно не пойдешь? Ну, смотри, тебе видней, – Марта устало махнула рукой,
поправила косынку и обняла Густава. – Как же мы теперь будем жить? Боже мой, у него
было такое умиротворенное лицо. Если бы не синяк, даже счастливое.
– Синяк? Я не понимаю, о чем ты?
– Ну, Кирилл же скончался от кровоизлияния в мозг. Синяк на правом виске –
наверное, сосуды лопнули. Ты не видел?
– Я…я не разглядывал, – пробормотал Густав, пряча глаза.
– Странный синяк…мне показалось, что он похож на нераскрывшийся бутон…
Совсем как в той сказке, что ты рассказывал тогда, в детстве… Не помнишь?
Марта давно уже скрылась за стеклянной дверью, а Густав все стоял, бездумно
крутя на пальце ключи от машины.
– Алло, Густав? У меня тут идейка одна проклюнулась. Помнишь, ты нам с Мартой
в детстве сны свои рассказывал? Ну, там, лабиринт, Минотавр, убийство, бутон на виске?
Вот…мы тут отделом большую статью готовим для научно-популярного журнала о
природе сновидений. Я думаю твою историю как показательный пример буйства фантазии неуравновешенной личности привести. Иллюстративно. Не будешь возражать? В Венеции, кстати, обговорим подробнее. Ты собрал вещички уже? Собирай. Камеру не забудь. Ну, пока-пока…и автоответчик прослушивай хотя бы иногда.
В заиндевевшее окно бьется ветер, бросает горстями сухой колкий снег, а в
комнате уютно и тепло. Потрескивают дрова в печи, на столе мягкий оранжевый кружок
света, что падает из-под нитяного абажура старинной лампы. Теплая шаль с пушистыми кистями согревает плечи, и на душе так легко и спокойно, как всегда, когда она приезжает в дом тетушки. Та сейчас на кухне, готовит неизменный чай с вареньем, а потом будут разговоры до утра, и пасьянс, который обязательно сойдется должным образом, и сетование на ее, Марты, безмужнюю судьбу.
Вот дверь, чуть скрипнув, приоткрывается, и в дверном проеме появляется поднос,
уставленный вазочками и блюдечками с лакомствами. Марта вскакивает, роняет шаль и
перехватывает тяжелый поднос из старческих рук. Пока тетушка, воркуя, разливает чай в тонкостенные фарфоровые чашечки, Марта, накладывает на блюдечко варенье. Тягучее, густое, прозрачное, оно тянется за ложечкой, и невозможно отвести взгляд. Марта подставляет под ложечку палец, а потом, зажмурившись от удовольствия, слизывает с него сладкую каплю. Очень вкусно. Вот только сегодня варенье немного горчит.
Наверное, орехов оказалось в нем слишком много. Открыв глаза, она натолкнулась на
внимательный взгляд. Тетушка смотрела холодно и равнодушно, как никогда раньше.
Сглотнув горькую слюну, Марта без сил уронила руки на стол, чувствуя, как ее
подхватывает бушующий за окном холодный ветер и уносит, уносит…
Я ухожу. Котомка за плечами на редкость легкая. Ничего не хочу брать из этого
дома. С удовольствием забыл бы раз и навсегда последний год, прожитый в нем. Но знаю, что это невозможно. Старик-учитель, изменивший мою жизнь, мирно спит в своем
любимом кресле. Я заглянул к нему перед уходом. Лицо спокойное, отрешенное. Даже
синий бутон на виске не смотрится чужеродно. Его больше не волнуют интриги,
завистники, враги и друзья. Там, где его разум обитает сейчас, все равны.
А я…я ухожу. Меня тоже теперь не будут волновать ни друзья, ни враги, ведь их
просто не будет. От ныне живущих избавился, а будущих не предвидится. Минотавр не
сожрал мой разум. И преемника старик готовил не себе. Минотавр…что ж…у меня теперь много свободного времени и полная власть над снами всех живых. И имен у меня теперь много. А уж я постараюсь, чтобы они почаще звучали в коридорах моего дворца. А однажды, но очень не скоро, я тоже найду себе преемника. Выберу сам. И подготовлю.
У калитки я остановился, оглянулся. Никто не смотрит вслед. Не провожает. Что ж,
так и надо. Сорвал с куста розовый бутон. Погладил пальцем шелковистые лепестки,
вдохнул аромат, резко сжал его в кулаке, а потом дунул на раскрытую ладонь. Мятые
лепестки, точно бабочки, разлетелись в стороны и закружились, подхваченные ветром.