Маленький должник

Когда я попала в детский дом, мир словно раскололся на две неравные части: «до» и «после». Мне было всего шесть лет, и я никак не могла понять, как это случилось — как меня могли оставить. Почему я стала неугодной для своих родителей? Что я такого сделала, что они решили отдать меня?

Мы жили в старом доме, доставшемся от умерших родственников. Жизнь была не сахар, но это была моя жизнь. Мой дом. Моя мама. Мои братья.

Условия были ужасными: зимой порой не было горячей воды, а в туалет приходилось ходить на улицу. Когда наступали холода, мы справляли нужду в специально отведённом месте — в предбаннике, где стояло ведро. Мама потом выносила его наружу. Всё это казалось обыденным, привычным. Я не знала другой жизни.

В первые дни в детском доме я была уверена, что меня просто увезли в гости. Я ждала. Ждала у окна, всматриваясь в каждую проезжающую машину, в каждого проходящего мимо взрослого. Ждала и плакала, веря, что вот-вот за мной придут.

Мои слёзы раздражали воспитателей. Особенно тётю Тамару. Она подходила ко мне, хмурила брови и говорила жёстким, бескомпромиссным голосом:

— Нечего тут нюни разводить. Отказались и отказались. Тут все такие. Терпи.

Её слова не успокаивали — они подстёгивали панику, разжигали внутри меня огонь отчаяния. Я начинала рыдать ещё сильнее, и это выводило её из себя. Тогда она хватала меня за руку, тащила в кладовку и запирала там.

Я до сих пор помню эту жуткую, мрачную кладовку. Тёмное, душное помещение, где пахло старыми, грязными тряпками. Там я чувствовала себя брошенной, словно старый ненужный мусор, который выкинули за ненадобностью.

Месяцы шли, а я всё задавалась вопросами, на которые не было ответов. Почему мои братья остались с мамой, а меня «выкинули»? Может, я была плохим ребёнком? Может, нужно было вести себя как-то иначе? Эти мысли крутились в голове, словно острые лезвия, разрезая остатки детской веры в справедливость.

Я не знала, как дозвониться до мамы, но отчаянно хотела её найти. Как маленький потерянный щенок, я подходила к каждому взрослому и с надеждой спрашивала:

— А когда мама придёт?

Ответ всегда был один — грубый, безжалостный, словно удар:

— Ангелина, твоя мать не придёт за тобой.

Эти слова ранили глубже, чем любые упрёки или наказания. Они разрушали последнюю хрупкую надежду, оставляя внутри лишь холодную пустоту и бесконечный вопрос: «Почему?»

Но я была не одна такая. В детском доме я познакомилась с другими ребятами, которых тоже бросили. У кого-то родители умерли ещё при рождении, кто-то вырос в семье, где не знали, что такое тепло и забота. Всех нас объединяло одно — острая, щемящая нехватка материнского тепла.

Воспитательницы не могли — а может, и не хотели — дать нам то, в чём мы так отчаянно нуждались. Их голоса звучали резко, слова ранили, а наказания сыпались за самые обычные, невинные вещи: за слёзы, за «дерзкий», по их мнению, тон, за то, что поздоровался не так, как им хотелось. В их мире всё было подчинено жёстким правилам, где не оставалось места слабости, нежности, детским страхам.

По ночам, когда дом погружался в тяжёлую, густую тишину, мы находили друг друга с Машей, моей подругой. Тихо, почти бесшумно, пробирались между рядами кроватей, садились у изголовья того, кому сегодня было особенно больно, и начинали укачивать. Качали осторожно, едва уловимо, словно повторяя движения, которые когда-то совершали наши матери. Мы не говорили слов — они были не нужны. В этих прикосновениях, в медленном ритме покачивания жила невысказанная молитва: «Я здесь. Ты не одна. Я чувствую твою боль».

Мы менялись местами, передавая друг другу эту хрупкую эстафету утешения. Один качал, другой постепенно погружался в сон, унося с собой хоть каплю тепла, хоть тень забытого ощущения защищённости. И так — пока все не уснут.

В этих ночных ритуалах рождалась наша собственная семья по боли, которую мы будем нести оставшуюся жизнь, по общему невысказанному горю. Мы учились любить друг друга так, как умели: без слов, без обещаний, просто находясь рядом, делясь тем малым, что у нас было — теплом своих рук, биением своего сердца.

И пусть это тепло было хрупким, как паутинка, пусть оно не могло залечить все раны — оно существовало. Оно было настоящим. И в те минуты, когда мы качали друг друга, нам казалось, что мир становится чуть менее жестоким, а одиночество — чуть менее всепоглощающим.

Такой семьёй для меня стали Никита и Маша. Мы словно сколотили свой маленький островок посреди бушующего океана одиночества — трое детей, у которых не осталось никого, кроме друг друга.

На обеде, когда мы с Никитой, как обычно, завтракали, к нему вдруг подошёл один из старших мальчиков. Это был Ванька — Ванька Зыка, как его прозвали в детдоме. У него были повадки уголовника, и он жил, как сам говорил, «по понятиям». Его «братва» — кучка таких же озлобленных ребят постарше — всегда держалась особняком, наводя страх на младших.

Ванька навис над Никитой и процедил:
— Некит, ты когда долг отдашь?

Никита молчал. То, что Ванька называл «долгом», возникло из ниоткуда. Однажды Никита просто подошёл к старшим, которые резались в карты, и робко спросил, как в это играть. Они показали — без всякой задней мысли, просто из скуки. А на следующий день объявили: «Ты теперь должник. Мы тебя научили — значит, ты обязан».

— Короче, долг не отдашь — тогда натурой расплачиваться будешь, — с усмешкой протянул Зыка, оглядываясь на своих дружков. Те загоготали, явно предвкушая зрелище.

Никита словно провалился сквозь землю. Он замер, сжался, глаза забегали, но взгляда поднять не мог. Он не знал, что сказать, как защититься. Просто ждал, когда это закончится.

Ванька резко ударил его по плечу:
— Слышь, опустим тебя — молчать будешь, понял?

— П-п-понял… — выдавил Никита, голос дрожал.

— Короче, с тебя тысяча рублей. Притащишь через три дня к нам в общак — побазарим. А не придёшь — положняк твой у параши будет.

Никита кивнул, побледнел и уставился в пол. Ванька, довольный, развернулся и пошёл к своим, громко обсуждая, кто за что «отвечает» в их «банде». Его смех, грубый и торжествующий, эхом отдавался в столовой.

Мы с Машей переглянулись. В груди сжался ледяной комок. Никита был тихим, застенчивым — он никогда не дрался, не спорил, не умел давать отпор. А Ванька… Ванька чувствовал слабость, как хищник чувствует запах крови.

Никита ходил вечно в серой рубашке и темно синих шортиках чуть выше колена и часто был панурого вида с серыми грустными глазами, он попал в детский дом уже в пять лет. Его папа разбился в аварии, и его мир в одночасье перевернулся. Мама, не выдержав обрушившегося на неё одиночества, начала пить. Сначала понемногу, потом всё чаще, всё безнадёжнее. Соседи не выдержали — пожаловались в социальную службу. И вот уже чужие люди переступают порог их дома, задают холодные вопросы, собирают вещи Никиты в потрёпанный чемодан. Он до последнего не понимал, что это навсегда. Всё ждал, что мама придёт, обнимет, скажет: «Прости, сынок, больше так не будет». Но она не пришла.

— Надо что-то делать, — прошептала Маша, сжимая кулаки.
— Но что? — я сглотнула. — Если пожалуемся воспитателям, Ванька узнает. Он же его тогда совсем задавит.
— А если не пожалуемся — Никита сам не справится. Он же денег нигде не возьмёт…

Мы сидели молча, глядя, как Никита ковыряет ложкой кашу, будто она вдруг стала несъедобной. В его глазах — страх, беспомощность, стыд. И мы обе понимали: если не вмешаемся, это не закончится. Ванька не отступится. Он уже почувствовал вкус власти.

— Давайте подумаем, — сказала я, стараясь говорить ровно. — У нас есть три дня. За это время надо либо найти деньги, либо… придумать, как его припугнуть.
— Припугнуть? — Маша вскинула брови. — Ты думаешь, мы сможем?
— Не мы. Но может, найдётся кто-то, кто сможет.

Я оглядела столовую. Взгляд скользнул по угрюмым лицам старших, по испуганным глазёнкам малышей, по равнодушным взглядам воспитателей. Где-то здесь должен быть выход. Должен.

Потому что Никита — наш друг. А мы — три мушкетёра. И пусть у нас нет шпаг, но есть что-то другое. Что-то, что нельзя отнять.

— Ладно, — я сжала руку Никиты под столом. — Не бойся. Мы что-нибудь придумаем.

После столовой мы спрятались в укромном уголке — за старым шкафом в коридоре, где нас точно не подслушают. Мысли метались, как загнанные зверьки. Что может испугать такого, как Зыка? Сила? Вряд ли — он сам её олицетворение. Страх перед воспитателями? Бесполезно: они давно махнули на него рукой.

— А что если… — тихо начал Никита, сдвинув брови, — пригрозить ему ножом?

— Ты что, с ума сошёл?! — вскинулась Маша. — За такое же посадить могут!

— Но он же Зыка… Он других правил не понимает.

— Это не значит, что ты должен играть по его правилам, — твёрдо сказала Маша.

Я кивнула, обдумывая:

— Воспитатели нам не помогут. Скорее, об этом сразу узнает сам Ванька — и тогда из Никиты точно будут вить верёвки.

— Я тогда не знаю, что делать, — прошептал Никита. — Он же не отступится. Остаётся только сбежать…

— А куда нам бежать? — спросила я, глядя в его испуганные глаза.

Тут заговорил Никита, опустив взгляд и ковыряя пальцем стену:
— Мне один знакомый рассказывал, что тут рядом есть торговый центр. В нём — чулан, в котором он жил некоторое время…

— Чего? Зачем ему там жить было? — удивилась Маша.

— Он сбежал из детского дома из-за конфликта с воспитателями. Сейчас не знаю, где он… Может, там и остался.

— Ангелина, как ты думаешь, есть ли смысл ему убегать? — повернулась ко мне Маша.

Я помедлила, взвешивая слова:
— Во-первых, не ему — а нам вместе. Во-вторых, убегать нет смысла, так как конфликт решаем, я надеюсь.

Никита посмотрел в пол, потом вдруг вскинул голову:

— Может, попробуем украсть деньги у Тамары Васильевны?

— Мне она никогда не нравилась, старая корова, — буркнула я.

— Нет, Ангелина, Никита, вы чего! Так нельзя, — запротестовала Маша. — Это преступление!

— Давайте попробуем откупиться от Зыки, а потом деньги вернём? — предложила я.

— Как ты их вернёшь? — спросил Никита. — Нам денег не дают иметь своих.

— Ну, выкрутимся как-нибудь. Это лучше, чем пытки от Зыки, ты знаешь на что он способен.

— Говорят он даже с собой складной нож носит — тихо сказала Маша…

В коридоре зазвучали шаги. Мы разом притихли, прижавшись к шкафу. Мимо прошла воспитательница, не заметив нас. Когда её шаги стихли, Маша продолжила:

— Надо что-то придумать. Воровать мне не нравится, но и издевательств  над Никитой я не потерплю.

Было решено: мы украдём деньги.

На следующий день у нашей группы начиналась самоподготовка. Я заранее продумала, как отвлечь внимание. Мой план строился вокруг Марины — девочки, которая легко выходила из себя. Я знала: стоит лишь слегка поддеть её, и она моментально вспыхнет.

Я подсела к ней за парту и, глядя в её тетрадь, нарочито вежливо заметила:

— Марина, ты опять пример неправильно решила. Смотри, тут же надо сначала вычесть…

Она вскинула голову:

— Сама попробуй решить, зазнайка!

— Да я-то решу, — я склонилась к тетради, стараясь говорить максимально нейтрально. — Просто объясняю, где ошибка…

— Ты не объясняешь, ты выпендриваешься! — её голос задрожал от раздражения. — Думаешь, самая умная?

Я лишь пожала плечами:

— Я просто хочу помочь…

— Ангелина помощницей заделалась! Ты меня дурой называешь, да?

Её голос стал громче. Несколько ребят обернулись. Марина уже не контролировала себя — она стукнула ладонью по столу, вскочила, начала выкрикивать что-то про несправедливость и «этих умников».

Тем временем Маша, заранее отпросившись в туалет, уже неслась по коридору. Она знала, куда идти: на первый этаж, в предбанник, где стоял шкаф с вещами воспитателей. Тамара Васильевна, как всегда, оставила сумку на видном месте — небрежно повесила на крючок.

Маша быстро вытащила из неё тысячу рублей. Камер в здании не было, а охранник, как обычно, дремал в своей сторожке. План сработал идеально.

Через несколько минут Маша вернулась в класс, будто ничего не случилось. Она села на место, незаметно кивнула мне. Я тут же «сменила тон»:

— Ладно, Марина, прости. Я не хотела тебя обидеть. Давай вместе разберём этот пример…

Но Марина уже не слушала. Она была слишком взвинчена, чтобы вернуться к занятиям. Учительница, отвлечённая её криками, даже не заметила, что Маша куда-то выходила.

Мы переглянулись. Деньги у нас. Теперь главное — не попасться.

На следующий день мы начали готовить Никиту к встрече с Зыкой. По какой-то причине Тамара Васильевна ещё не подняла шум из-за пропажи денег — возможно, просто не заметила потери. Конечно, перспектива стоять коленями на горохе не радовала, но что не сделаешь ради друга? Деньги мы спрятали в моём ботинке, под подошвой — так их точно никто не заподозрит.

Никита зубрил диалог, который мы с Машей ему составили. Суть была проста: «Вот твои деньги — в общак, как ты и говорил. За долг. Больше я тебе ничего не должен». Если Зыка начнёт приставать с расспросами, нужно было сказать, что хочется в туалет, и сразу убегать.

Но Никита всё равно сильно переживал.

— А вдруг он ещё что-то придумает? — шептал он, комкая в руках край рубашки.

Мы старались его утешить:

— Ничего он не придумает. А даже если начнёт — просто скажи, что хочешь в туалет. Не будет же он за тобой в уборную бегать.

— А если он нож достанет?! — в голосе Никиты звучал неподдельный страх.

Слухи о том, что у Зыки есть оружие, пугали нас до дрожи. Но мы с Машей убеждали себя и его: нож он носит скорее для устрашения. Вряд ли решится применить — воспитатели сразу поднимут шум, а там и до отправки в спецучреждение недалеко. Вариант с настоящим нападением мы старались не рассматривать.

Когда настал решающий день, Никита, вопреки нашим наставлениям, свернул в столовую. Там, улучив момент, он втихомолку прихватил кухонный нож — обычно их прятали, но в тот раз, видимо, забыли. Никита сунул его за резинку шорт, прижимая к спине.

Комната старших ребят находилась на втором этаже. Когда Никита вошёл, в воздухе витал едкий запах сигарет и мальчишеского пота. Зыка с «братвой» допекали какого-то щуплого паренька:

— Слижи харчок с обуви! Давай, скотина! — орали они, толкая его на колени.

Паренька заставляли облизать кончик ботинка Зыки. Тот стоял, растянув губы в злобной ухмылке:

— Ну что, урод, довыделывался? Я тебе говорил — со мной не здороваться? Будешь опущенным!

Никита, набравшись смелости, прервал эту сцену:

— И-и-звини, Ваня… Вот мой долг.

Зыка обернулся, прищурился:

— А, это ты, мелкий? Да ну на… Ты где бабки-то отрыл? — Он махнул рукой своим, и те отпустили бедолагу.

— Держи деньги… И… не трогай меня, пожалуйста, — голос Никиты дрожал.

— Давай деньги, посмотрим, настоящие ли, — Зыка замахнулся на Никиту. — Только попробуй меня обмануть!

Он поднёс купюры к окну, разглядывая на просвет.

— Да ну, блин… Настоящие. Слушай, шкет, да ты шестерка ещё та, получается.

Ванька схватил Никиту за плечо, прижал к себе:

— Короче, пацаны, посвящать его будем. Пойдём в туалет. Берите спички.

В «бригаде» было четверо мальчишек 12–13 лет. Они слушались Зыку беспрекословно, будто были ему чем-то обязаны. Они потащили Никиту к туалету. Наш план — сказать, что нужно в уборную, и сбежать — провалился. Никите срочно нужно было придумать новый способ вырваться.

Мы с Машей решили проследить за Никитой, но не пошли с ним вместе — чтобы нас не заметили рядом. Когда мы увидели, что Никита и Зыка куда-то направляются, у меня внутри всё сжалось. Дело явно принимало скверный оборот.

Мы притаились у стены возле туалета, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Сначала раздался щелчок спичечного коробка, потом потянуло запахом жжёного табака — они курили. Затем до нас донёсся разговор:

— Некит, сигареты — это наш общак. Ты сделал взнос — теперь бери и кури.

Никита молчал. Ему сунули сигареты в руки, старшие начали прикуривать.

— Ты что, курить не умеешь?! Бери и втягивай воздух через неё, дурила! — ребята разразились хохотом.

Никита попытался вдохнуть горький дым. Его лёгкие — лёгкие семилетнего ребёнка — не выдержали. Он закашлялся, задыхаясь. Старшие улюлюкались:

— Ха-ха-ха! Чих-пых! — выкрикнул один из них.

Кашель становился всё сильнее. И тут случилось то, чего мы боялись: нож, закреплённый резинкой шорт, начал сползать. На очередном приступе кашля он с глухим стуком упал на пол.

В туалете повисла тишина. Потом — резкий голос Зыки:

— Это что ещё?!

Тишина в туалете стала почти осязаемой — тяжёлой, давящей, будто перед грозой. Никита замер, боясь даже вдохнуть. Нож лежал у его ног, блестя тусклым металлом на грязном кафеле.

— Ты чего, угрожать нам вздумал?

— Н-нет… Я… это… — Никита отступил на шаг, но за спиной уже стояли двое из «братвы», отрезая путь к бегству.

Зыка шагнул вперёд. Его лицо исказилось от ярости:

— Ты чё, сучёнок, хочешь с ножом поиграть?

Раздался глухой удар — Зыка врезал Никите в живот. Мальчик согнулся, упал на пол, а остальные тут же набросились на него, начали пинать. Я не могла смотреть на это. Рванулась в туалет, метнула взгляд по полу — и увидела нож. Схватила его, сжала в руке.

Тем временем Зыка скомандовал:

— Макай его в бачок!

Они схватили Никиту, потянули к унитазу — и тут заметили меня с ножом.

— Опа, чё это за бабская свора? — бросил один из нападавших.

— Если вы его дальше будете бить, я вас урою, ублюдки! — закричала я, голос дрожал, но звучал твёрдо.

— Ты чё, сучка, раскомандывалась? — Зыка достал свой нож. — Че, думаешь, такая смелая?

Он схватил Никиту за волосы. Тот, весь в слезах, только сопел и хныкал — даже кричать не мог.

— Я твоему сучёнку сейчас улыбочку нарисую, — процедил Зыка.

Прижал Никиту к стене, поднёс нож к его лицу. Стоял спиной ко мне, начал делать надрез. Никита взвизгнул.

Я действовала молниеносно — будто в состоянии аффекта.

— Не трогай его!!!

Рванулась к Зыке, нацелив нож в спину. Его «братва» испуганно расступилась. Я не думала — только действовала. Всадила нож под лопатку.

— А-а-а, мля!..

Кровь хлынула на пол. Зыка рухнул, корчась от боли. Началась суматоха: кто-то кричал, кто-то метался, кто-то побежал звать воспитателя. Маша кинулась за врачом.

Я стояла в оцепенении. Никита, воспользовавшись замешательством, выскочил из туалета. Я осталась одна — с ножом в руках, с запахом крови в ноздрях, с грохотом сердца в ушах. Смотрела на распростёртого Зыку, на алую лужицу, растекающуюся по кафелю, и понимала: всё изменилось. Навсегда.

С той ситуации прошло 20 лет. Суд не стал привлекать к ответственности девятилетнюю девочку — меня отправили на реабилитацию. Наказания не последовало.

Мы до сих пор общаемся с ребятами. Жизнь идёт своим чередом, наполняясь новыми событиями, радостями и заботами. За эти годы было многое: взлёты и падения, встречи и расставания, моменты отчаяния и мгновения безграничного счастья.

Но есть то, что не уходит. Ваня. Он до сих пор приходит ко мне во снах. В этих снах он смотрит на меня своими живыми глазами — глазами ребёнка, которым он тогда был, — и тихо спрашивает:

— Я был ребёнком… Зачем ты меня убила?

Этот вопрос звучит в моей голове снова и снова, просачивается сквозь годы, сквозь все попытки оправдаться, забыть, простить себя. И каждый раз я просыпаюсь с тяжестью в груди, понимая: ни время, ни логика, ни доводы разума не могут дать ответа, который бы успокоил душу.