Суккуб

Пустошь. Пустошь в сознание, пустошь в желаниях. Аппатия... Абсолютная апатия. Холсты стояли лицом к стене. Она больше не могла смотреть на эту унылую, никчемную адекватность. Взяла одну в руки. Ещё недавно увлеченно размешивала медиум со строительным клеем ПВА для заливки картины нью-арт. Рождение планет на холстах была её любимая тема. Только не сегодня, и не вчера, и не...

Ванна была готова. Соль растворилась и вода благоухала лавандой.
    Лежание ей наскучило и она занялась своим телом. Дойдя до кульминации, остановилась и вдруг шальная родилась мысль и она в уме представила сущность, которая её доводит до оргазма и они,сливаясь телами в экстазе с криками и стонами, разряжаются.
Потом она, также мысленно пригласила Это, не зная кого-чего, его, Сущность на будущее на все возможные манипуляции с телом и катарсис только в обмен на вдохновение и славу.

В ту ночь сон был не сном, а как в том хорошем фильме, где словно ты присутствуешь в кадре, где тебя обнимают и ты задыхаешься от страсти, у которой нет выхода. И эта страсть неутолима, а наоборот, как снежный, но только горячий ком увеличивается и, кажется нет предела размерам.Нет разрядки! Уже не стоны, не крики, а только хрипы вырываются из раскаленного горла. Истерика с негой. Невообразимый тандем накрыли её и вытолкнули из сна. Она была вся в поту и простынь влажная вся сбилась. В висках стучало, словно рядом поезд мчится на скоростях. Она чувствовала себя опустошенной, будто кто-то выпил ее до дна, оставив лишь легкое, дразнящее послевкусие наслаждения.

Утро. Не позавтракав, не умывшись, нечесанная, как спала голая почти яростным порывом, она схватила кисть. Цвета смешивались сами, ложась на холст не краской, а плотью. Это была не живопись. Это было извержение. Тоска по прикосновению, страх пустоты, темный, сладкий восторг — все сплелось в один вихрь, от которого кружилась голова.

Она уже не думала о славе. Слава ворвалась, как взрыв. Галереи дрались за ее работы. Критики говорили о «первобытной чувственности», о «гениальном выверте подсознания». Они не знали, насколько они правы. Что слава? Она теперь весь день оттаивала от неги, которая её томила до ночи.

Ночь. Нет, не ночь, а ночи. Время ритуала. Она ждала их, эта жажда, этот парадокс — отдавать и истощаться, чтобы наутро преображать опустошение в шедевры. Ее Суккуб не имел лица в привычном смысле. Он был сгустком впечатлений: прохладный шепот в накаленной комнате, аромат грозы и кожи, давление, которое не оставляло синяков, но меняло форму души. Он забирал не просто энергию. Он забирал отзвуки дня: ее презрение к льстивым покупателям, страх перед неизбежным концом вдохновения, смутную тоску по чему-то настоящему. А взамен давал темную страсть творить которая прорастала на холстах пышными, ядовитыми цветами.

Она купила дачу с огромными окнами. Ее студия была безупречна, холодна и пуста, как часовня. И так же полна присутствия. По ночам в ней пахло медью и озоном.

Однажды, закончив портрет — искаженный крик в бархате, свою лучшую работу — она упала на колени посреди паркета. Сил встать не было. Тело уже забыли себя, внутри — раскалённая безжизненная пустыня. Эмоции застряли в апатии.

И вот Он явился появился в луче солнца. Не лицо, не фигура, а искажение пространства, как марево над раскаленным асфальтом.

— Больше не могу, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от этой дрожи в воздухе. — что ты хочешь? Меня уже не осталось? У меня нет ни сил, ни желаний, ни эмоций... Ты выпил меня до дна...

Мерцание сгустилось. Вместо голоса в голове возникло понимание, точное и безжалостное, как скальпель. В голове появилась суть его мысли: «Ты отдавала отбросы. Свой стыд. Свой страх. Свою пошлую жажду признания. Я превращал твой мусор в твой же свет. Но я голоден не по шелухе. Я голоден по источнику».

Она поняла. Холодный ужас, чистый и острый, на мгновение вонзился в апатию.

— Чего ты хочешь?

Идея пришла не извне. Она выросла из самой глубины той пустыни, что была внутри. Последняя искра, последняя амбиция истинного художника, жертвующего всем ради работы. Даже собой.

Она медленно поднялась, подошла к незаконченному холсту. Взяла не кисть, а мастихин. Не краску, а тюбик с киноварью, густой, как кровь.

— Ты хочешь источник? — ее голос был тих и странно спокоен. — Я дам тебе не отголосок. Я дам тебе акт творения. Само рождение. Момент, когда энергия становится плотью. Но за это… я хочу увидеть. Не чувствовать. Увидеть.

Тишина. Воздух сгустился, давление стало почти невыносимым. И вдруг — согласие. Древнее, бездонное и жадное.

Она повернулась спиной к мерцающей сущности. Набрала на мобильном 03, на другой симке 02.  Сбросила халат. Острая холодная сталь мастихина коснулась не холста, а ее собственной кожи, чуть ниже ключицы. Боль была яркой, четкой, освобождающей. Она провела линию — долгую, уверенную, выпуклую. Киноварь смешалась с чем-то алым и теплым, стекая по ребрам.

Она не кричала. Она работала. Отдавая не воспоминание о чувстве, а самую его суть — боль преображения, жертву, танец жизни и разрушения. Она писала на собственном теле последнюю, величайшую картину, сливая воедино художника, холст и краску.

В зеркале напротив она видела отражение. Свою бледную фигуру, по которой струились багровые реки. И за своей спиной — уже не искажение, а форму. Тень обретала плоть, плоть обретала совершенство и ужас. Он питался не рассеянной энергией. Он пил сам акт творения, болью и волей высеченный из ее плоти.

И она видела. Видела, как пустота за ее плечом обретает крылья цвета мокрого пепла, как кристаллизуются в воздухе глаза без век, полные холодного, нерожденного света. Она видела истинный лик своей Музы, Покупателя, Возлюбленного и Палача.

Она улыбнулась, чувствуя, как сознание уплывает в темноту, унося с собой бледный отблеск славы. Ее последней мыслью было осознание того, что цена за настоящую, бессмертную красоту всегда одна. И наконец-то она смогла ее заплатить сполна.

Скорая и полиция добрались до её дачи спустя полчаса. Её тело было истыкано мастихином, кровь и киноварь смешались, образуя невообразимый рисунок. Но слабый пульс прощупывался. Скорая на месте произвела всевозможные реабилитационные действия и погрузила в машину, надев ей там кислородную маску.
Полиция через несколько дней приедет за дачей показаний, но ничего не добившись и переговорив с её лечащим врачом,  оставит её навсегда. А врач выписал ей место назначения в психиатрическую больницу.