Витки одной спирали 14

- Сейчас будет орать, - успевает мне шепнуть Хаус. Хотя орать в общепринятом смысле этого слова Форман не станет - не умеет. Наоборот, когда декан в гневе, его голос становится особенно тихим, на грани слышимости.
Но он явно не затем пришёл, чтобы повысить нам должностные оклады. Его немного навыкате, как у быка или вола, глаза источают сдерживаемый огонь, ноздри раздуваются.
- Там, - говорит он, сдерживаясь изо всех сил. - Уилсон-джуниор кладёт на круглосуточное пребывание нового пациента. Мальчик. Якен Фейслес. С опухолью во рту. Вы что-нибудь об этом знаете? – и, понимая, что вопрос излишний, уже с убеждённостью. - Вы об этом знаете.
- Ну и что? - в голосе Хауса великолепное пренебрежение начальственным авторитетом декана. – Ну, знаем. Ну, кладёт. Мальчик болен. Его нужно лечить. Или ты знаешь какой-то более хитрый способ сделать это, чем положить в больницу и... лечить?
- У него саркома в ротовой полости, - Форман реагирует на сарказм Хауса самым убойным образом, то есть никак – Кто-нибудь из вас его осмотрел перед госпитализацией? Объём поражения второй или третьей степени. И, пожалуй, что третьей. У меня только один вопрос: то, что вы собираетесь его лечить, не связано ли с сегодняшней презентацией "джи-эйч"? Скажите мне, пожалуйста.
Вежливость этого вопроса опасно зашкаливает.
- А ещё вернее будет спросить, - продолжает Форман. переходя уже совсем на пианиссимо. - Не связана ли презентация "джи-эйч" с саркомой этого мальчика, и не потому ли вы поторопились пропихнуть патент, что хотите, пресытившись стариками, теперь поставить эксперимент на ребенке, да ещё втягиваете в это интернов и субординаторов?
- Подожди, - говорю я. - Кто это "мы" поторопились? Ты же мне сам руки выкручивал, чтобы я выступил в поддержку этого ноу-хау.
- Да потому, что, откажись они сегодня подписать этот допуск, дело бы отчётливо запахло уголовщиной. И едва только я кое-как вывел тебя, - он тычет пальцем Хаусу чуть ни в переносицу, - из-под огня, ты туда снова полез?
- Какая уголовщина? -  Хаус с деланным недоумением пожимает плечами. - Они же подписали допуск.
- Не для детского возраста - это во-первых. А во-вторых, разве тут дело только в "джи-эйч"? Вы же собираетесь мальчишке сначала полголовы отрезать. Не держите меня за идиота, я видел Чейза, как он выскочил отсюда, как кошка с горящей крыши, и вид у него, как у кошки, которая съела мясо. У него такой вид был, когда он африканского диктатора на тот свет отправил.
- Тс-с! - шикает на него Хаус. - Не забывай, что он за ту шалость своего не отсидел.
- Ничего, отсидит за эту. Я же вижу, какой тут объём, - Форман раздражённо и вместе с тем небрежно указывает на наши сканограммы. - Можно с тем же успехом просто парню голову отрезать и надеяться, что всё заживёт.
Молодец он всё-таки – выучка Хауса: мельком, отвлекаясь на разговор на повышенных – ну, ладно, в его случае пониженных - тонах, оценить по сканограммам на экране состояние и объём операции – это сильно. Административная работа его не испортила.
- Если применить "джи-эйч", - говорит Хаус совершенно спокойно и совершенно серьёзно, - может, и заживёт. Альтернативный вариант... сколько ты там сказал, Уилсон?
- Пять месяцев, - говорю. - Максимум. И последний - в аду. Это ротовая полость, сплошная рецепция. Будет больно. Он не сможет жевать, глотать, говорить…
- Значит, всё дело в сочувствии ребёнку, а не в желании сделать из него подопытного кролика, попутно прикрыв задницу молодого врача, месяц лечившего не поддающийся терапии стоматит без цитологической верификации?
"Кто настучал? – начинает свербить у меня в мозгу. - Чейз? Роберт? Сам Грегори признался? И когда успел?"
- Твоя задница, между прочим, тоже в игре, - безэмоционально замечает Хаус. – Ты тут главный. С твоего попустительства молодые врачи халатничают, тебе и отвечать.
- Я- то отвечу, - запальчиво обещает Форман, - Но…
- Ну, и молодой врач ответит, - так же ровно продолжает Хаус. – Только оттого, что ты его выпорешь на колене, этот Якен… или как его там – из гроба вспять не встанет. Ему терять особо нечего – сам видишь, - едва заметное движение головой в сторону экрана. – И то, что ты пылаешь тут таким праведным гневом, выдаёт твою заботу не о его жизни, прогноз построить тебе ума хватает - а о своём кресле – не так? А ты, хоть и чиновник, но где-то всё-таки врач, у тебя приоритеты должны быть по-другому расставлены.
Какое-то время я всерьёз опасаюсь, как бы полнокровного Формана не хватил удар прямо здесь и сейчас – такой бурой мощью наливается его лицо, и так краснеют белки глаз. А Хаус, хладнокровно отправив соперника в нокдаун, смиренно ждёт счёта «десять» от рефери, чтобы признать нокдаун нокаутом и гордо удалиться в свой угол.
- То, что я пытаюсь действовать законно, – наконец, справившись со своей занемевшей глоткой, хрипит Форман. –  вы мне в вину вменяете?
- Я – нет, - поспешно открещиваюсь я, полностью оправдывая свою репутацию хронического предателя. -  Я считаю, что ты совершенно прав. Но это, действительно, для мальчика единственный шанс прожить ещё хоть сколько-нибудь долго. Грег виноват, ему ещё это не раз и не два попомнят, только даже если его делицензировать, даже если его в тюрьму посадить, мальчику легче не станет. А «джи-эйч» может сработать. Но решать тебе, ты – главный. Мы подчинимся.
Хаус быстро взглядывает на меня и тушит огонь взгляда поспешным опусканием ресниц. Не осуждение – восхищение. То, что я перевожу стрелки ответственности за нашу наглую выходку на Формана, его впечатляет. Сам он быть настолько бессовестным так и не научился, это чисто уилсоновское, фамильное.
А невидимый рефери сказал «десять» и пошёл на второй заход отсчёта.
- Нам нужен консилиум, - наконец, говорит Форман, сдаваясь.
- Конечно.
- Вы оба, я, Чейз, Хаус… нам ещё лицевик нужен.
Снова мы все невольно вспоминаем профессора Тауба. И даже у Хауса взгляд затуманивается. Да, Тауб сейчас бы…. Тауб мог бы…
- Помнишь, у меня был в кандидатах на вакансию такой тип, Коул? – вдруг говорит Хаус. – Ну, смешной такой мормон. Джеффри Коул – Большая Любовь.
- Я его помню, - говорю. – Законопослушный лояльный к начальству и непьющий парень. Он тебе ещё по зубам дал. Ты его за это и выгнал.
- Я его выгнал за то, что он проиграл в конкурентной борьбе. За то, что он мне дал по зубам, я его, наоборот, на лишний тур оставил. Неважно. Он занимается челюстно-лицевой хирургией в Нью-Арке.
Я впечатлён. Мне всегда казалось, что Хаус вычёркивает людей из памяти и сферы интересов сразу по окончании употребления. Выходит, я ошибался.
- Ты что, с ним связь поддерживал? Справки наводил?
Хаус отводит взгляд в левый нижний угол – по мнению физиономистов, может свидетельствовать о лжи, но не наверняка.
- Столкнулся в буфете на конференции в прошлом году. Он сам подошёл и битый час мне ездил по ушам своей врачебной биографией.
- Подожди! Но он же был генетик?
- У его сына были проблемы с прикусом. Лечил его и увлёкся в процессе.
- Этого достаточно для аккредитации?
- Ему хватило, видимо. Серьёзно, я не вру вам сейчас: Джеффри Коул – лицевик и, судя по выступлению на той конференции, не из последних. Можно его позвать, можно связаться он-лайн.
Я отчётливо вспоминаю этого парня с болтающимся на груди бумажным номерком и упругой мелковьющейся шевелюрой. Впрочем, он давно не парень. Сколько ему сейчас? За пятьдесят. Это – состоявшийся врач, и если он состоялся в челюстно лицевой, а он, наверное, состоялся – у Хауса на отборочных играх посредственностей не было – то почему бы и нет?
- Свяжешься с ним?
- Дам контакт, - устраняется Хаус.
Форман в лучших традициях чикагских гангстеров «замазан и завязан». Парень с туманного берега осуждающе качает головой. Но… Якен Фейслес – вот что сейчас важнее всего, и мне почти не стыдно.

РОБЕРТ

Такой Якен Фейслес прячется где-то глубоко в каждом из нас – рыхлый, неспортивный, с кривыми зубами и в очках. Если наша мать тоже рыхлая и неспортивная, преувеличенно-заботливая, и у неё не хватает ума эту заботу скрыть, он выбирается изнутри и захватывает наше тело, как «чужой» в фантастическом фильме.
Но при этом в каждом рыхлом и неспортивном в очках и с кривыми зубами мальчишке тоже кое-кто прячется – возможно, этот самый Хгар, безликий и неуловимый, который писает серной кислотой, ловит пули на лету своими кривыми зубами и летает по ночам над Нью-Джерси, походя сбивая вертолёты. Нужно очень сильно вырасти, чтобы об этом забыть, а некоторые, вроде отца, не забывают об этом, даже состарившись.
А вот когда в этом очкарике и в этом супергерое поселяется кое-что ещё – например, злокачественная опухоль – вот тогда и наступает настоящий треш, и уже неважно, какая сущность внешняя, а какая внутренняя – необходимы обе. И в симбиозе. И с приложением всех сил.
Ураган просто говорит матери, что положение серьёзнее, чем казалось, и мальчика нужно госпитализировать.
- Чем дольше тянешь, тем труднее будет, - говорю я ему, когда он отходит на сестринский пост за листком для назначений. – Скажи им. Скажи матери. Всё равно ведь придётся.
- Тебе Чейз что говорил? – спрашивает он вместо реакции на мои слова.
- Что поставит вторым ассистентом.
- А первым?
- Другого хирурга. Он ещё говорил, что нужен специалист-лицевик. Говорил, жалко, что Тауба с нами больше нет – он умел делать экономные резекции даже при низкодифференцированных опухолях – хороший был глаз.
- А про меня что говорил?
- Хочешь, чтобы я до сплетен опустился?
- Хочу, - отвечает он беззастенчиво. - Опустись, пожалуйста, до сплетен.
- Ладно, хорошо. Про тебя он говорил, что твоя самонадеянность – серьёзная проблема, и что хорошо, если тебя побольнее выдерут, самонадеянности от этого поубавится. Но ещё он, говорил, что переборщить будет жалко, и что без смелости и определённой дозы уверенности в себе хорошего врача не получится. А потенциал у тебя есть. И что «Принстон Плейнсборо» для тебя – лучшее место, потому что здесь наглость не считается профнепригодностью… Грег, ты уже взял этот листик, хватит делать вид, что продолжаешь его искать.
Он молча поворачивается и идёт в палату, я – за ним, как добровольный конвоир.
Мальчик в палате один – мать отправилась за какими-то мелкими удобствами для него – может быть, привезёт любимую ходилку или игрушку-сплюшку.
- Привет, Якен, - говорю. – Обустроился?
Он кивает с видом совершенно потерянным – дети редко бывают в восторге от водворения в больницу. Но, правда, привыкают быстро.
- Смотри, - говорю. – У тебя отсюда виден парк с беговой дорожкой. Можешь делать ставки. Наш главный хирург – он тебя зайдёт посмотреть попозже – принимает ставки и честно отдаёт выигрыш. Можешь потратить на шоколадки в автомате или бейсбольные карточки.
И тому подобные нелепые попытки его подбодрить.
И вдруг он спрашивает – тонким голосом мультяшного мышонка:
- У меня рак?
Откуда он узнал? Услышал краем уха? Прочёл в наших ускользающих взглядах? Сам организм подсказал ему верный ответ? Догадался, что в онкологическое отделение с простым стоматитом не кладут? Или он просто «берёт» нас «на пушку»?
И я ещё хлопаю губами, не зная, что и как сказать на это, а Грег отвечает – честно, спокойно и веско:
- Похоже на то, приятель.
То есть, матери озвучить его диагноз он не решается, а тут, значит, можно? Тут он храбрый.
- Я умру? – снова спрашивает Якен.
- Ну, если бы это было так однозначно, зачем бы мы тебя сюда уложили? - говорит Грег. – Нет уж, мы сперва попробуем тебя вылечить. Только это будет трудно, больно и долго. Выдержишь? Ну? – и протягивает руку для рукопожатия, словно они скрепляют договор купли-продажи – только что на ладонь не поплевал.
Провокатор!
Конечно, мальчик ведётся и, конечно, протягивает свою руку, и смотрит с надеждой на невысокого, широкоплечего, такого взрослого доктора в белом халате, твёрдо пообещавшего только что спасти ему жизнь.
И Грег пожимает вялую лапку мальчика, глядя ему в глаза. И у Якена из-под очков прогладывает решимость, но, мне кажется, это та решимость, с которой выбрасываются из пылающего здания в окно шестого этажа.
- Ну, - говорю, едва мы выходим из палаты. – Теперь жди мать и перехватывай в холле, до того, как они словом перемолвятся, если не хочешь погибнуть прямо сегодня, и смертью совсем не геройской.
- Ты меня осуждаешь, - спокойно констатирует он и приваливается к стене – видимо, действительно, собираясь ждать возвращения миссис Фейслес.
- А ты считаешь, что правильно поступил?
- Надо было соврать ему?
- Ну, матери-то ты врать не стесняешься. Там, где правду говорить небезопасно, - уточняю я, - ты врать не стесняешься.
Жду, что он вспылит, психанёт на меня, хотя бы покраснеет. Но он говорит:
- Когда у отца нашли опухоль в кости, он не хотел ампутации – помнишь?
- Ну, помню.
- Хаус надавил тогда на него через меня.
- И что ты этим хочешь сказать?
- Отец жив. Освоил протез. Работает. Занимается любовью с Лав. Когда занимается любовью, протез отстёгивает, и всё равно кончает. Я слышу через стенку.
Вместо него краснею я.
- Ты… к чему?
- Хаус правильно сделал, - говорит он.
- Подожди. Ты… не уверен, что мать этого Фейслеса согласиться на лечение и хочешь надавить на неё через мальчика?
Грег просто смотрит на меня. В глазах его – спокойная мудрость, словно занесённая случайно в эту чуть старше двадцати беспутную голову каким-то случайным таинственным порывом ветра.
- Ну, - выдыхаю я, - ты даёшь!