Антип и Веник-Помелик

Антип и Веник-Помелик
Сказка или быль про домового 4


Не ветер это был, а сам дух непоседный вился ураганной воронкой вокруг ног Антипа. Не давал старичку-домовому чаи попусту гонять, да паутиной зарастать, подгонял, будто пастух овец: "Шевелись, дед, шевелись! Гляди, вникай!" А чего ему, домовому оседлому, шевелиться-то? А всё оттого, что две пружины в его домовитой душе не давали покоя — любопытство, как у первопроходца, да ответственность-кормилиц. Сидели бы люди в доме — пирогами пахло, детским гомоном, а он бы только бока с боку на бок переваливал. Ан нет! Дом, ему вверенный, приумолк, затосковал, заскрипел кирпичами да половицами, словно просил: "Поищи, Антип, корень хвори!"

И понёсся Антип не по своей воле по извилистой тропке-времянке, что вела вглубь летописей домашних. Пролетал он мимо семидесятых годов, пахнущих яблочным вареньем да надеждами на скорую лучшую жизнь, проскальзывал сквозь густые, как кисель, сороковые-роковые, от которых веяло махоркой, дымом да страхом. Ему бы к истокам, к самому началу! Ибо нынче в старом кирпичном доме неладно что-то: трещина не в стене, а в самой сути. Сочился из неё холод лютый, не от мороза, а от бесприютности, и тень похабная липла к углам, высасывая радость да тепло.

Эх, помнится, как встарь, только вселился он, Антип, в дом новый, пахнущий кирпичом, сосной да свежей глиной, услыхал под полом шорох. Не мышиный переполох, а будто кто сухими граблями по опавшей листве шаркает. Любопытство его, старое да глупое, защекотало: "Спустись, погляди, что за диковинка?" Спустился он в подполье тёмное, нащупал в углу комок студёный, свёрнутый в колобок, да такой тоскливый, что сердце сжалось. Не кикимора, не леший, а сгусток самой печали болотной, видно, с кочкой в фундамент занесённый. "Гость, — подумал Антип. — Надо бы по-хорошему, по-соседски. Узнать, откуда ноги растут, пожалеть, может".

Вот тут-то и беда случилась. Его внимание, словно тёплый луч в мороз, разбудило ту спящую кручину. А она, очнувшись, оказалась не злой, а пустой, как прорубь в полынью. И потянулась эта пустота ко всему живому в доме: сначала запахи пирогов слопала, потом — яркие краски с картинок ребячьих, а там и сам смех звонкий проглотила. Захирел дом. Люди ходили, будто во сне, а Антип метался, не зная, как беду отвести. С грехом пополам, нашёл он заговорённую ветошь, что бабка-знахарка когда-то оставила, и заткнул ею щель в подполье, усыпил тварь обратно. Но и сам обессилел, и дом навек осиротел немного. Заклялся он тогда соваться куда не просят.

Да только век заговора вышел. Ветошь истлела, и прошлое, будто пар из неплотно прикрытого горшка, полезло наружу.

Стоял теперь Антип на самом перекрёстке времён, а перед ним — та самая чернота, только ещё пуще прежнего. И любопытство его, прежде бойкое, в пятки ушло. Ответственность же кричала: "Делай что-нибудь!" А что делать-то? Знать не знал.

Глаз его, от тоски опущенный к полу, ухватился за старый веник из тальника, в углу валявшийся. Весь в паутине, в пыли столетней. Махнул Антип рукой, поднял его — и вдруг искра по руке ударила, маленькая да колючая!

— Ой, морок! — скрипучий голосок раздался. — Ты меня по полу таскать вздумал? Нешто не видишь — я не службы ради, а на покое!
Антип так и обомлел. Веник в его руке выгнулся, точно кот на солнышке, и прутики его зашевелились, сбрасывая вековую пыль.
— Ты… ты как есть живой? — прошептал домовой.
— Живой-то живой, — веник фыркнул, — да дело не в том. Ты вокруг глянь — что за безобразие? Какая-то чернота, слизь нечистая по углам разлезлась! Такое ни скребком, ни мётлой не возьмёшь!

И тут в голове у Антипа, будто затвор у клетки, щёлкнуло. То самое любопытство оглянулось, да не на тварь тёмную, а на этот самый говорящий веник.
— А почему не возьмёшь? — прищурился Антип.
— Да с того, что она не сор! — возмутился веник. — Она беспорядок изначальный! Хаос, понимашь? Его не вымети, его нужно… нужно…
— Ну-ка, выкладывай!
— Понять его нужно! — выпалил веник и сам будто испугался своей догадки. — Чтобы смести — знать надо, куда. А куда эту нечисть девать? Она ж из ниоткуда взялась!

И тут Антипа осенило. В первый раз он любопытствовал о самой черноте — и разбудил её. А что, коли теперь любопытствовать не о ЧТО, а о ЗАЧЕМ? Почему она здесь приютилась?

— Ладно, — твёрдо молвил Антип. — Будем разуметь.
Не пошёл он к трещине. Развернулся к стенам, сжал веник покрепче, да как махнёт им! Стал мести пол, стены, воздух и само время. Выметал он обрывки забытых ссор да обид, выскребал пыль упущенных радостей, сгонял в кучу шепотки былые. А веник работал, ворчал: "Ох, и замусорено же тут, хоть святых выноси!" Но мёл лихо, до блеска.

И из этого сора памяти стала проступать картина. Не просто болотная кочка в фундаменте, а дуб могучий, что на ней рос. Не просто дуб, а дерево, под сенью которого века плакала кикимора болотная, тоскуя по воле, по солнцу, по тому, чтобы не тиной, а живой землёй пахнуть. Слеза её горькая, слеза тоски безысходной, в дерево впиталась, а с деревом в дом попала.

"Так вот ты какая, — прошептал Антип. — Не гадина, а сирота. А я-то тебя своим вниманием, да теплом домовым подкармливал… Так ты к нему и присохла, как репей!" Теперь он знал. И ответственность его, что раньше слепая была, теперь зрячей стала.

Подошёл он к сгустку черноты, что уже не так страшно, а жалко стало шевелиться.
— Не буду я тебя больше кормить, — сказал Антип. — И гнать не стану. Ты ж не оттуда, ты — отсюда. Из самой основы.
И начал он веником пространство вокруг выметать. Вымел прочь весь налипший за век страх, выскоблил боль, выгнал отчаяние своё собственное. Сущность, лишённая этой горькой подпитки, съёжилась до крохотной светящейся слезинки.

— Ну, Помелик! — крикнул Антип венику. — Где ей, сиротинушке, место быть?
Веник, уже вошедший во вкус великого повелителя порядка, задумался на миг.
— В память! — провозгласил он. — Чистую да светлую! Чтоб помнили, отчего в углу сырость бывает, да чтоб не боялись её, а жалели!
Сделал Антип последний взмах — широкий, убирающий. Подхватил ту светлую слезинку-память да и смел её аккуратненько в самый угол фундамента, к судьбе того дуба, чтоб спала там сном мирным, никого не тревожа.

Трещина с тихим вздохом закрылась. Тяжёлый дух ушёл. А из щели в подпол вдруг потянуло ветерком, а на нём запах! Настоящий, живой: хлеба только что вынутого из печи, да щей кислых, да сушёной мяты с медуницей.

Антип поглядел на веник. Тот затих, стал опять просто связкой прутьев, да только чистый такой, нарядный.

"Вот так-то, — подумал домовой, плетясь обратно к печке. — Любопытство — не порок, а искра. Можно ею избу поджечь, а можно — лучину засветить, чтобы во тьме корень беды разглядеть. А уж если с ответственностью да с верным веником-помеликом заодно, так и вовсе любая нечисть в порядок придёт".

И с той поры в том доме, если в углу сырость проступала, хозяева не крестились пугливо, а прибаутку говорили: "Это кикиморкин вздох. Пусть поспит". И сырость та сама собой уходить научилась. А старый веник в углу всегда начищенный лежал — на всякий пожарный случай.

__________________
* Картинка создана в Шедеврум.