Раб Божий Феофан по прозванию Грек

Ох, грехи наши тяжкие…
Думы праздные, души грешные…
Куда вы мчите, лета мои? Аки кони вольные по степи!
Что останется-то после меня?
Что ни лето, то татарин из Степи наваливается на Русь.
Сплошь горе людское, утраты да разорение…
А, она, Русь-то, мне уже родною стала…
Другого приюта душевного и не мыслю себе.
Сколько лет уж в Константинополе не был?
Как он там? Стоят ли храмы, в коих писал?
Уж, поди, записали-то все мои ранние фрески-то…
Замалевали, поди, свежей известью!
Не пришёлся я им, не показался!
Стало быть, не по нраву им пришлось письмо моё.
А иначе-то писать я и не могу и себя не переделаешь!
Но Господь не оставил, подвизался я тогда
вместе с митрополитом Киприаном,
патриархом константинопольским на Русь поставленным.
На всё воля Божья, управил Господь…
Увидал я Русь, подивился многажды.
Какие люди, какая лепота вокруг!
Храмы здешние, как самой Матерью Землёю выращены.
Стоят так, как будто их Сам Господь при Сотворении Мира поставил.
И стоят так и глаз мой радуют, а кисти и краски сами в руки просятся…
Распиши нас, Феофан, распиши, ни в чём тебе препону не будет!
Я-то в движениях своих резок, скор, мазок мой точен и быстр.
Всё, что было у меня в Константинополе – одна Душа моя со мною и есть!
А на Руси этого и надобно. Сколь они от Орды настрадались-то… Боже правый!
И откудова только силы берут?
ВЕРА сильная на Руси и письмо моё тако же и быть должно!
Не оставил Господь чад своих, дал артель мастеров-иконописцев добрую.
И ходили мы артелью по Руси от Нова города на реке Великой до Москова и в Нова город Нижний, что на Волге реке стоит на сретенье Оки реки и Волги. А ещё в Коломне и в Серпухове расписывали и в Переяславле бывали, в том, что подле озера поставлен…
Храмы расписывали, купола, да барабаны, стены, да алтари, а ещё чудо чудное сотворили – иконостасы в храмах учинять стали.
В Константинополе такого и не видывали – алтарь-то там от мирян в храмах  только тканью завешивали…
А на Руси окромя храмовой росписи и иконы для иконостасов писали.
Артель добрая у нас была, особливо, по Душе мне был инок Андрей, Рублев по прозванию.
В работе – молчун, но, ежели заговорит,
то в такие выси Горние подымается,
у меня, у грешного, дух захватывало.
Таких мастеров, как Андрей, я более и не встречал.
Сила в нём сильная, вера крепкая, помыслы чистые, ясные,
как весеннее небо над Русью.
Жаль - старый я не увижу новых икон его,
не остолбенею подле них, не восхищусь Ликом Их,
не помолюсь дару Его и Господу нашему, одарившему его силой великой.
Сильнее меня он! Я – кто? Чужеземец! Одно слово «Грек».
Андрей бы в том разе прошёл бы и глаз не поднял бы!
А я не устоял.
Оскоромился...
Прости, Господи!

Давно это было.
На другую зиму, что из Константинополя
с митрополитом Киприаном пожаловали на Русь в Ново город случай со мною был.
Молод я тогда был, горяч.
Жаден был очами я до всего что виделось, что подмечалось.
Внове всё было мне. Ярко, непривычно…
Зима в то лето снежной была…
Но весна уже подступала, дни становились длиннее.
Расписывали мы артельно храм в сельце одном подле Ново города…
И пришлось мне по какой ни то надобности от храма того вдоль речки пойти.
Тропка натоптана была, а вдоль берега речки той баньки стояли.
Шёл я по тропке, да думал о красках и кистях, о замыслах своих…
Тихо вокруг было…
Тут раздался громкий скрип дверной и из ближней баньки вышла баба молодая…
Сама вся нагая, волосы у неё цвета золота красного распущены
и пар от неё валит, будто бы вся она из облаков Небесных случилась прямо в миг сей предо мною.
Встал я и ни шагу шагнуть, ни звука молвить не смею и глаз от красоты её телесной оторвать не могу – сама статная, гладкая, красотою видная.
А баба та молодая глянула на лик мой и смеяться почала.
Стоит предо мною вся, как есть, с золотистым мыском волос и тело ея блестит в солнечных лучах будто маслом намазано.
А сама-то, как боярыня на красном крыльце, стоит -
руки в боки, не голосит, руками не прикрывается, грудями своими колышет,
а сосцами глазастыми яркими розовыми дух мой молодой да некрепкий смущает.
А дале наклонилась она всем телом своим розовым,
качнула каплями грудей, зачерпнула в длани свои снега белого и мне в очи открытые плеснула, - мол, чего тут столбом стоишь – иди куда шёл, чего на чужое уставился.
Вздрогнул я, будто сбросил с себя вериги железные,
опустил очи свои долу и прошёл по тропинке мимо неё, смеющейся…
Сделал несколько шагов.
Но не смог устоять – обернулся.
А она стоит, руки вверх закинула – волосы свои поправляет, смотрит на меня и смеётся. А солнышко светит и золотом искрится на власах её телесных…
Жарко мне стало…
Повернулся я и ушёл споро.
Больше не оглядывался!

Может, после того случая ближе мне стали в трудах моих цвета золотистый и коричневый, а ещё белый цвет – цвет снега русского, того самого, что из рук её...

Жизнь прошла, а всё вспомнить силюсь цвет глаз её. Облик помню, а, вот, глаза…
Зелёные ли, синие?..

Ох, ти, мне, ох ти…
Грехи мои тяжкие…
Господи, прости!
На всё воля Божья…

Бог милостив.
Простит…


«31» января 2026 года
Москва Феофана Грека