Ф-ие смыслы х ф Дорога и Письма мёртвого человека

         
ПОЛНОЕ НАЗВАНИЕ: "Философские смыслы фильмов «Дорога» и «Письма мёртвого человека». «Духовные оазисы» А. Тарковского".

                1
           В наше удивительно оторванное от сущностных вещей время, когда модно брать от жизни всё, считая кичливое, внешнее - за настоящее,  внутреннее - за психологию, а духовное и вовсе за юродство, смыслы, скрытые в х/ф «Дорога» и подобных ему, приобретают особое значение. Доля истины, проступающая за фасадом мрачных фантазий создателей фильма, неизбежно вызовет у зрителя определённое беспокойство, ощущение хрупкости и уязвимости привычного мира. Может быть, опасение той странной пустоты, с которой придётся столкнуться большинству, не обязательно как в вышеупомянутом фильме, но абсолютно неизбежно на исходе отпущенных дней. Ведь всяческая житейская суета, осуществление хотелок и наслаждение суррогатами не могут продолжаться вечно.


                Итак, фильм «Дорога». Отец и сын устало бредут по выжженной земле в никуда, так странно выглядя живыми в той мрачной юдоли. Декорации последних дней жизни гл. героев так реалистичны и так ужасающе кардинально отличаются от тех, которые мы привыкли видеть, и в которых привыкли существовать, что становится не по себе. Словно сам дантовский ад открывает перед нами свои двери и говорит: «Иди и смотри…» Всё, что было так дорого людям, безжалостно отнято от них, оставив взамен бездонную тоску, страх и отчаяние. И всё же, чем дальше мы погружаемся с героями в беспросветный мрак постапокалипсиса, тем больше удивляемся силе их духа и жизненной стойкости, способности оставаться людьми, ни на йоту не изменяя своей совести. В то же время замечая в других, как это непросто. Вновь и вновь осознавая, как человек, оставшись один на один с собой, в тяжелейших условиях безысходности проявляет свою глубинную сущность. Например, кончает с ужасным «новым» миром, расставшись с жизнью и семьёй, как это делает жена гл. героя, или становится безжалостным мародёром-убийцей, или превращается в каннибала, или всё же, наперекор всему, остаётся мужем, отцом и просто Человеком.

 
                Вот эта библейская нелицеприятная правда и делает киноленту достаточно отрезвляющим посланием для современников, напоминая о непостоянстве привычного, кажущегося вечным, и задавая вопрос: что будет после, когда вдруг отнимется милое сердцу и останется только душа? Какова же будет тогда душа?


               В советском аналоге «Дороги», в «Письмах мёртвого человека» в основе  сюжета - всё та же семья: отец, жена и сын, и то же выживание в постапокалиптическом аду. Серость руин, радиационная пыль, холод и лейтмотив, пронизывающий всю картину, – самоосознание себя в ужасающей действительности, надежда на лучшее и способ выживания в этой преисподней не через безумие псевдосуществования, а через заботу и милосердие к ближним. Именно любовь, милосердие и самопожертвование дают силы и смысл существования главным героям «Дороги» и в «Письмах м.ч.». Именно эти качества остаются или не остаются в сухом остатке у каждого человека, года у него отнимается ВСЁ. В  «Дороге» это самоотверженная забота отца о сыне, в «Письмах м.ч.» - та же заочная опека о сыне, который скорее мёртв, чем жив, забота о больной жене и брошенных детях, плюс глубокий психоанализ происходящего и, конечно же, непотопляемая надежда на лучшее, когда даже умирающая жена, словно супруга небезызвестного Иова, кричит ему, что всё, всё пропало и пора уже смириться перед злым роком, не может заставить его отступить от надежды и твёрдой веры в светлое в человеке. На самом деле профессор Ларсен и есть один из тех немногих «живых» среди «мёртвых», таких как пастор и иже с ним. И такие люди будут «живы», живы душой, при любом внешнем раскладе.


             Если развивать эту мысль и дальше, то становится вполне понятной и закономерной концовка фильма «Письма м. ч.» и органичной завершающая идея сценаристов, возводящая душу и дух гл. героя до высот апостольства и проповедника «новой эры», хотя эта идея и выглядит как странная пародия на христианские догматы.


             Вполне очевидно, что х/ф «Дорога» - англосаксонская интерпретация советского фильма «Письма м. ч.», где прослеживается всё тот же бесконечный диалог гл. героя с сыном и та же неистребимая надежда безнадежных, в которых ещё горит духовный огонь.


            «Дорога» - это постапокалиптический вестерн, продолживший советскую идею поступательного движения к «лучшему», с американской практичностью и хваткой. Здесь вы не найдёте русского альтруизма и жертвенности, уходящих в глубину души, но в избытке «насладитесь» типичной для вестерна «движухой» и борьбой за выживание, когда даже у «хороших» героев время от времени сдают нервы и появляется звериный оскал. И хотя фильм «Дорога» является внешне поверхностной пародией на русский оригинал, тем не менее, в одной с ним связке заставляет задуматься о глубинной сущности современного человека, когда вся его «хорошесть» и воспитанность, лоском покрывающая нутро, вмиг соскальзывает в небытие от невыносимости страданий. В результате остаётся Человеком лишь тот, в котором сохранился тот самый неистребимый нравственный стержень.


                2

                И, конечно же, затрагивая тему самоосознания в патовой ситуации, нельзя не упомянуть фильмы А. Тарковского. Например, в его «Жертвоприношении» акцент смещён не на последствиях «случившегося», как в предыдущих картинах, а как бы на грань балансирования между жизнью и смертью, правдой и ложью, разумом и безумием. А непосредственно из «постапокалипсиса» мы увидим лишь несколько сцен, наполненных истерией и шоком от осознания «момента». Какое неподдельное отчаяние и страх охватывают героев от вдруг произошедшего, какая фатальная растерянность, за которой всё та же пустота и духовное убожество. И вновь мы слышим всё то же привычное для подобных фильмов: «Неужели это случилось?!»

 
                Впрочем, А. Тарковский не был бы Тарковским, если бы не показал выхода из тупика. И правда, на самом краю, посреди истерик, ступора и проклятий появляется тот, кто находит в себе силы обратиться к Богу. Сказка, скажете вы? Но как духовно точно и выверено разрешается ситуация, когда гл. герой просит Бога забрать всё, что у него есть, и жертвует самым дорогим ради спасения всех. И на самом деле всё благополучно разрешается, конец света отменяется, и всё возвращается на круги своя. Разве лишь в итоге гл. герой «безумием мнимым обличает безумие мира сего».


               Вот вам и ещё один образец поведения духовно зрелого, цельного человека перед лицом надвигающегося ада. Хотя гл. герой и находится в довольно комфортных условиях, но его до селе скрытая любовь к ближним, к Богу и безграничная эмпатия будто вспыхивают от ужасающей новости и начинают действовать.


                Надо сказать, что А.Тарковский был особым мастером по вскрытию глубинных пластов человеческой души в нестандартных ситуациях, применяя особый кинематографический язык. Например, его Сталкер, хотя и живёт в привычном для нашего понимания мире, но на самом деле он мёртв для него. Не зря по эту сторону «зоны» для него всё окрашено в серый, безжизненный цвет. Почти ничего его «здесь» не радует, кроме, разве лишь жены и дочери. Он как бы добровольно ушёл из «привычного» мира, не находя в нём духовной наполненности и смысла, а видя в нём лишь серую, бездонную пустоту. Для него априори существующий мир -  это постапокалиптический мир гл. героя из «Писем м. ч.», в котором фактически исчезло всё привычное. Не зря же в середине «Сталкера» звучит отрывок из «Откровения св. Иоанна Богослова»: «…и вот, произошло великое землятресение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь;… И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих; И цари земные и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; Ибо пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять?» (Откр.гл.6) Но если гл.герой из «Писем м.ч.» пребывает в глухой «западне» и фатальной прострации с осознанием обрушившегося несчастья, Сталкер, волей автора, поднят на более высокий духовный уровень, находя утешение в «Зоне», «духовном оазисе» материалистических изгоев. В той «зоне», которая в застойные годы скрывала в себе проекцию Бога на определённую территорию. Где сгорает всё нечистое, гордое, алчное, лицемерное, агрессивное (правда вместе с людьми), и где может выжить лишь такой, как Сталкер, имеющий одну с ней душу и те, за кого он поручился. Как сказал сам Сталкер: «Мне ничего не надо, мне и так хорошо», то есть «зона» и есть тот своеобразный рай для нищих духом, тот светлый, радостный и неизреченный мир за туманами, зарослями и видимой трухой материального мира.


                И ещё один духовный последователь Сталкера – Сумасшедший из «Ностальгии» (А. Тарковского) и ещё одна прямая отсылка к теме ядерного апокалипсиса; прозрение или сумасшествие через страх потерять всё в атомном огне армагеддона; странная жизнь в «духовных валгаллах»; отчаянная и безуспешная попытка донести до человечества прописные истины, то ли через самопожертвование, то ли самоубийство, поди разбери, что там в головах у этих гениев или сумасшедших?... Примечательно, что только русский поэт смог настроиться на одну волну с тем отчаянным «провидцем» и как-то понять его…


                Не могу не отметить сходство между вынужденной пустотой, в которой пребывают герои «Соляриса» и в «Письмах м.ч.». В первом случае, это безжизненное межзвёздное пространство и добровольное изгойство нескольких астронавтов в замкнутом пространстве космической станции, их растерянность перед «гостями» изучаемой планеты, страх, недоумение, ломка привычной картины мира и болезненное погружение в глубины своего «я» и своей совести. У кого-то катарсис, прозрение и просветление, как у Криса, а у кого-то паника и бегство от себя: у Геборяна – в смерть, у Сарториуса – в науку. На лицо – всё та же пустота и беспомощность, и одно спасение – в любви, всепрощении, милосердии и самопожертвовании. И один вывод – наука без Бога и нравственности – путь к самоуничтожению человечества. В «Письмах м. ч.» это, увы, произошло, и выжившие обитатели бункера, с гл. героем, нобелевским лауреатом, лишь подводят печальные итоги. Помните его слова: «Мне снился один и тот же кошмар, где на меня мчится паровоз, в котором машинист – я сам. А теперь это произошло».

 
                В «Солярисе» же этот армогеддон лишь предчувствие, намёк, в словах сверхмотивированного физика Сарториуса, заявляющего, что «человек обречён на познание мира», а поиск истины и прочая достоевщина – полная чепуха, не достойная настоящего учёного.


               Даже в «Ивановом детстве» присутствует тот же кошмар личного армогеддона, заключённого на этот раз в душе десятилетнего мальчугана. Будто в искалеченном войной детстве гл. героя мы видим проекцию гибели всего самого лучшего, нравственного и светлого в глубинах самого человечества. Всё тот же недоумённый ужас людей, столкнувшихся с реалиями самоуничтожения, и не возможность что-либо исправить в этом ужасе.


             Разве лишь в «Андрее Рублёве», через грязь, безнадёгу и жестокость средневековья, как бы вопреки тщательно изображённому царству смерти, мы видим духовное возрождение Андрея, гениального живописца, сумевшего переплавить мучительное и горькое в небесное великолепие иконописи, сумевшего вырваться из небытия существующего на духовную высоту воскресения.
                Виталий Сирин