Время

Мишка любил поесть, и поспать тоже. Но чаще всего был голоден и страдал от недосыпа – работа в театре занимала большую часть времени. Он совсем не ожидал, что будет проводить там до двенадцати часов. И не потому, что работа оказалась труднее, чем он предполагал. Просто в театре была соответствующая атмосфера.

Он родился в небольшой семье. Мама, папа и он. Точно помнил лицо папы, вечно небритое. Маму, что тыкала в него соской. Первое слово, пропущенное родителями, и восторги от второго – «Нет». Маленькие прогулки и огромный пробел между осенью и весной.

Он не ходил в садик: родители верили, что воспитание дома больше пойдет на пользу. Мама сидела с ним до шести вечера, потом появлялся отец. Мишка спал, ел, рисовал и смотрел на соседей, с которыми самое восторженное ощущение – проехаться в лифте, когда с мамой или отцом идешь в магазин, либо в парк, и кивнуть приветственно, и ждать, когда они, выйдя на своем этаже, скажут: «Хорошего дня!». Он тогда им отвечал: «И вам того же». Отец почему-то морщился, а мама не обращала на это никакого внимания, как будто ничего не произошло, и соседи – персонажи из выдуманного Мишкой мира, для взрослых, мамы и папы, не существуют.

В школе он был замкнутым и не мог понять, почему класс сразу же разделился на маленькие кучки – тех, кто любит футбол, ненавидит девочек, зависим от компьютерных  игр. Мишка еще не понимал всего этого и просто пытался подружиться с одноклассниками. Но так как время, проведенное перед телевизором дома, наложило свой отпечаток, не знал, как найти к ним подход.

Если мальчик любил жестокие мультики про животных, то почему и Мишке должно это нравиться? Неужели друзья должны быть во всем похожи? Его с детства волновали эти вопросы.

А мальчишки не принимали его в свой круг, и даже те, кого часто причисляли к изгоям, гнобили и издевались, тоже не относили его к себе подобным, так как у него не было никаких дефектов – Мишка ничего и никого не боялся, ходил прямо, и только что никто с ним не общался.

И тогда он понял – нужно сделать что-то определенно важное, чтобы на тебя обратили внимание. Чтобы все девочки из класса и соседних заходили, чтобы посмотреть на того мальчика, который… вот только что он должен сделать?

В то время, находясь долгое время в одиночестве, он нашел отдушину в экспериментах с электричеством. Дома, при выключенном свете, он брал несколько настольных ламп, ставил их на разных плоскостях под разным углом, создавая в комнате небывалые теневые картины на стенах.

Ему безумно хотелось позвать родителей, чтобы они оценили его открытие, но боялся, что те не оценят. И тут появилась возможность быть понятым или… нет.

В содружестве с учителем физики, что воспринял его идею на ура и видел в этом интересный подход к изучению оптики, он стал репетировать. Школьный культорг, работавший в театре, помог со световым оборудованием, и на Мишкином спектакле были профессиональные приборы.

В назначенный день все шло не совсем так, как он планировал – плохо занавесили окна, несколько полосок света мешали, зрители очень долго собирались, что вызывало у него еще большее волнение на фоне существующего.

Но когда все были на месте, началось – свет, играющий на сцене, как беспокойный солнечный зайчик, будто ищущий себе приюта в темном, неведомом ему мире, потом другой и третий, потом мириады световых линий словно разрезали плоскость на множество параллелей.

Мишка стоял за кулисами, управляя дрессированными лучами, как собачками, с виду непослушными, но в умелых руках становящимися податливыми и удивительно талантливыми. В тот самый момент ему казалось, что в зале все его одноклассники, да что там – вся школа сейчас сидит с разинутым ртом, обескураженная тем, что он, этот тихий и неприметный мальчик… но неожиданно в этой красивой суматохе раздался сперва один крик, потом другой.

Уже через мгновение одиночные возгласы переросли в один общий психоз, состоящий из громкого смеха, ничего не значащих слов и топанья. Их невозможно было остановить – учителя пытались. Мишка понимал, что нельзя вот так – вчера быть никем, а сегодня выдрессировать искусственное солнце и стать звездой школы, другом для тех, кто отворачивался от него.

Прошло время, он успокоился, перестал высовываться из дома-норки, где было по-прежнему тихо. Гости приходили редко и, если это и происходило, то было значительнейшим событием. Да и то после их визита мама так уставала, что показывала всем своим видом, что было огромной ошибкой позвать тетю Надю, которая сшила Мишке куртку, или дядю Володю, который помог наладить проводку. 

Как-то он пригласил мальчишек со двора, и мама устроила ему тогда взбучку, за то что он накормил их супом, приготовленным на ужин папе. Отец всегда приходил усталый, сразу шел на кухню, по пути снимая пиджак и галстук. Мишка любил идти следом, повторяя за ним все движения. Мама за это ругала его, папа же только качал головой.

– Никаких гостей, – утверждала мама. – Мы же их не знаем.

Это не убеждало мальчика – ну и что, разве нельзя познакомиться? Они же такие же ребята, как и он – вместе гуляют, и пусть не так часто общаются, но если будут приходить друг к другу в гости, вместе сидеть за столом и есть что-то из холодильника –тогда это точно можно назвать дружбой.    

Мишка пытался бывать в клубах по интересам. Однако родители были против этого, считая, что туда ходят только раздолбаи, кому нечего делать.

И он вправду стал верить в то, что дружить не так важно, да и клубы, и все другие места, что объединяют людей, тоже ни к чему. Они придуманы, чтобы зарабатывать деньги, а народ, наивный, верит. Но что-то очень глубоко внутри ныло и не давало покоя.

И снова шли годы. Наступал очередной год Мишкиного взросления. На день рождения он не мог позвать к себе друзей: родители считали, что это семейное торжество. И Новый год, и Пасха. И День Победы. А есть ли другой, по их мнению, праздник?

Тогда ему исполнилось 16, и он выбежал из дома, не слушая, что кричат вслед, во двор, где его знали как очень послушного и воспитанного мальчика.

И тогда он так хотел перестать быть тем, кем он был ранее. Воспитанный, хорошо. Послушный – проверим?

Ему уже 16, и этот возраст давал право на слово, на что-то новое – например… но улица была пустынна, разве что сосед выгуливал пса, который не слишком хорошо воспринял возбужденного не на шутку парня и стал рычать на него. Но Мишка был другим, он подошел, думая, что «друг человека» первый делает шаг навстречу, и тоже последовал к нему, но в тот же миг был примят тяжелыми лапами водолаза.

Конечно же, он пришел домой и лег спать, а наутро вернулась та прежняя жизнь, от которой, казалось, никогда не отделаться.

А когда он собрался жениться, родители предложили не устраивать пышного застолья и просто собраться вместе. Чтобы были самые близкие, никого из дальних.

Мишка был против – он надеялся: когда и предоставляется возможность собрать вместе много человек, так это на свадьбу. Даже составил список гостей.

Настя, его благоверная, была того же мнения, что и Мишкины родители, но парню так хотелось праздника, чтобы весь мир вместе с ним отметил начало этого этапа его жизни, чтобы все могли порадоваться.

«Была бы такая возможность, – думал он, – устроил бы пиршество на самой большой площади, например на Красной, ну на худой конец, на Бульварном кольце, расставив столики вровень со стоящими скамейками».

А дома, тихо, под музыкальный центр – не хотелось. Как бы тогда он радовался, что смог сразу компенсировать потерянное время. Но и эта мысль сразу же вызывала то самое второе слово в его жизни –нет, ничего не получится.

С будущей женой познакомился, учась в институте. Как только окончил школу, поступил в КИТ на кинофакультет, где смог более профессионально развить свое хобби до совершенства. Там и стал встречаться с однокурсницей, которая впоследствии бросила учебу, так как забеременела от него.

Бывают такие женщины-матери, которые все ждут, когда найдут ту самую нишу, удобного во всех отношениях человека, который создаст им условия для существования, при которых быть матерью, и никем другим, не будет зазорным.

Мишка создал. И все бы хорошо, но жена тоже не слишком жаловала гостей. Она хотела, чтобы дома было тепло, и на кухне собирались не для того, чтобы обсуждать «миллионы терзаний» и дело Платонова, не вспоминали Хармса и Введенского, а просто принимали пищу. Она как-то быстро ушла в быт, который немного отличался от той модели, которую хотел выстроить Мишка. 

Родители как-то быстро успокоились, позволив Насте взять бразды правления в руки, передав ей таким образом эстафету. И она принялась за него. Никаких гостей, поменьше массовых сборищ.

И квартира, где они жили, была тоже практически в лесу, где стояла «мертвая» тишина зимой и только весной все просыпалось. Разве что круглогодично шумели проносящиеся вдалеке поезда – в них тоже кто-то едет и смотрит на лес, тот дом, что стоит свечкой, где живут они с Настей.

И Мишка представлял, что эти люди едут к кому-то в гости или возвращаются назад, живо обсуждая, кто какие тосты произнесет и в какой очередности или кто был всех красноречивее и наряднее.   

Потом родился мальчик. Димка. Белокурый, точная копия отца, рано начавший говорить – прямое влияние Мишки. Конечно, тот  общался с ним все свободные часы, но Настя приостановила в нем это пристрастие. Она внушала ему, что мальчик не должен к этому привыкать.

Пусть Мишка и не понимал, неоднократно спорил с женой, однако согласился с ней, осознавая, что большую часть времени ребенок проводит с ней, пока сам он на работе.   

Он трудился в театре. Даже в нескольких. Помогал ставить свет. И не думал, что станет задерживаться там более двух часов. Входя в здание, разговаривал с вахтером, справляясь о его здоровье, потом сталкивался с актером по имени Станислав. У того были вечные проблемы с машиной, она постоянно ломалась.

Даниил – любил фотографироваться, а между репетициями сидел в своем авто, припаркованном у главного входа, и ел бутерброды. Евгений – этот любил репетировать на сцене в декорациях. Он почти нигде не был занят, но знал слова всех заглавных персонажей. Николай – темная лошадка для многих, вторые и массовые роли, писал пьесы, мечтал сам же их и поставить, и делился с Мишкой способами это осуществить. Валька – рабочий, помешанный на здоровье, кунжутном масле и гирях. Маша – костюмер, у которой, кажется, проблем было больше всех, и послушав ее, кажется, нет ничего труднее работы с костюмами.   

В другой театр он бегал через дорогу. Там долго общался с завпостом Гришей, тот был в прошлом актер, но нашел себя в снабжении театра. Недавно ему стукнуло 50, и он признавался: только теперь понял, что переквалификация в актера невозможна. В нем Мишка увидел отца. Может быть, и нехорошо было так говорить и чувствовать – при живом-то родителе, но он ощущал, что получает от Гриши значительно больше, чем при разговоре с родным отцом. Тот как будто знал, что ему нужно, словно сам был таким.

В третьем театре беседовал с администратором Саней, у которого было мнение на все случаи жизни. И как раз сейчас, имея семью, ребенка, работу, Мишка даже растерялся, так как никогда еще ранее не испытывал полной гармонии. А теперь будто бы все хорошо, и всегда есть страх, что когда-нибудь это кончится или что-то помешает. И Саня пил свой портвейн из фляжки, курил кривую трубку с виноградным табаком и рассказывал ему о счастье, которое всегда перед тобой, но как только ты тянешься, чтобы его взять, – оно выскальзывает из рук.

Такими перебежками, из одного культурного заведения в другое, Мишка и жил. И главное, не ожидал, что к нему проявят внимание. Ранее он не встречал такого отклика, даже во время учебы, где каждый был повернут в свою сторону и он больше слушал, как и все, «светил» и не находил во встречающихся ему людях что-то родственное. Они просто проходили мимо, не останавливаясь на его персоне.

А когда он попал в театр, все изменилось. Каждый шаг стал значим, и каждая дверь, если открывалась, то обязательно приглашала внутрь. Он не отказывался, заходил, пил чай и за небольшой промежуток времени ощущал себя настолько важным именно здесь – в гримерке, в светоцехе, в реквизите, что на сцене, где он ставил свет, было не так ощутимо. 

Жена плохо относилась к его поздним возвращениям. Считала, что он должен стараться и достаточно зарабатывать, и успевать уделять время семье. И приходя в очередной раз за полночь, Мишка встречал жену заспанной. Ему так хотелось поделиться произошедшим за день, а интересных историй было предостаточно, но дом спал. И только, когда просыпался Димка, он рассказывал.

– Есть у нас один рабочий по зданию. Он в математике не силен, так я ему помогаю. Вот такая задача. Мальчик произносил с самого детства по тысяче слов в день. В школе его спросили прочитать рассказ, где было более тысячи. Он прочитал ровно столько, сколько обычно, и остановился. Прав ли он?

Понятно, что Димка, соскучившись по отцу, успокаивался, но не хотел спать. Приходила Настя и забирала спящего мужа. Тот сопротивлялся, но шел, зная, что сможет пусть совсем немного, но поговорить с женой.

Утром она спала, когда он уходил. Успевал накормить сына, полчаса погулять с ним и даже рассказать несколько баек из жизни «работников света». Димка улыбался и морщился, когда папа произносил трудные слова.

В двух театрах одновременно готовились к постановке спектакли. Если в одном из них прошла читка пьесы и выгородка из примерных декораций стояла на сцене, то в другом декораций было мало и вся ответственность возлагалась на художников по свету. Тогда Мишка пропал совсем. Он уходил рано и возвращался поздно.

И если еще недавно при таком раскладе все же старался не отрываться от семьи, то сейчас, падая на кровать, спал до самого звонка будильника, не слыша его на расстоянии больше, чем метр, и даже Димку, устраивавшего по ночам концерты, не исключено, что специально для папы.

Настя просила его, но что мог сделать Мишка – ничего. Он только обещал и не мог не говорить с монтировщиками, актерами, желающими поделиться своей удачей, или обычным встречным, который мог не представиться, но высказаться на полную обо всем, как будто самому близкому человеку. 

Хорошо, что Настя не знала об этом – если бы она была в курсе, что большая часть мужниного времени проходит в приветствиях, так называемых светских беседах о политике, о предполагаемой перспективе гастролей в Штаты. Он знал, что лишает своих родных драгоценных минут общения, но не мог исключить ни одного диалога, разве что весь театр сразу.

Но вот спектакль выпущен, и пусть третий театр стал задумываться о «Фарятьеве», но пока ничего не предпринимая, у Мишки появилось время. Огромное окно длиной в несколько часов. Актеры, с которыми он обычно общался, не попадались на пути, когда он проходил коридоры, минуя пролеты кишкообразного здания, и почти сразу попадал на сцену.

Он ставил свет, подвешивал «головы», ставил «лягушки» и за все время говорил только с пожарником. И после этого шел в другой театр. И там тоже на одного было меньше – администратор стал подходить позже, вероятно, также нуждался во времени. 

Мишка вернулся однажды раньше положенного времени, жена даже удивилась:

– Ты рано.

Он радостно кивнул и вышел гулять с Димкой. На следующий день это повторилось, а через неделю он пригласил гостей, не предупредив Настю. Он был уверен, что «половина» не слишком хорошо отреагирует, если он предупредит ее заблаговременно. Но точно знал, во всяком случае, надеялся, что она тоже хочет интересного общения, только родительские наставления настолько въелись ей в мозг, что понадобится время избавиться от них.

– Это мои друзья из театра, – представил он, когда Настя вернулась с прогулки и застала в зале накрытый стол. – Мы тут сами, чтобы тебя не беспокоить.

– Добрый день, – послышалось со всех сторон. И все стали тянуть руки, и некоторые подходит ближе, чтобы проверить, действует ли в этом доме привычка обниматься и целоваться при первой встрече. Оказалось, что нет: Настя застыла.

Димка с интересом смотрел на подходящих к нему людей – колоритных и своеобразных.  Они протягивали малышу руку и представлялись.

– Маркиз Свиное Рыло.

– Дон Сметаныч.

– Гулливер.

Мальчик улыбался. Не понимал ни единого слова, но все были настроены на редкость дружелюбно, и он восторженно смотрел на огромные тянущиеся к нему руки.

– Птица Говорун.

– Ворчун.

– Хохотун.

– Кентервильское привидение.

Неожиданно Настя, извинилась, как-то тихо, почти шепотом, вцепилась в мальчика и быстро направилась в комнату. Мишка знал, что лучше всего было пойти за ней, оставить ненадолго гостей и поговорить с женой, убедить, что они замечательные и что будет весело посидеть за общим столом, поговорить – ведь у них столько общего. Но не решился это сделать – взгляд Насти значил только одно: «Мне это не нравится».

Она вернулась, застыла в проеме двери, как будто в комнате не оставалось места. Все удачно разместились в креслах, на диване, подоконнике и даже на полу. Настя мерила каждого взглядом. Возникла небольшая пауза, кто-то сказал про «антракт» и что «не  слышно жующих в буфете».   

– Он тоже, как и я освещает, – решил представить Мишка своего помощника Леньку, что помогал ему в трех спектаклях и прошел с его помощью хорошую школу. – Его зовут слепцом… да нас всех так зовут, потому что мы видим не глазами, а душой.

– Я и правда плохо вижу, – отвечал Ленька. – Все для меня как будто состоит из световых пятен – где-то более ярко, где-то менее.

Настя странно смотрела на него. Потом был представлен Стас, Николай, Евгений… все те, с кем он встречался ежедневно и кого мог считать своими скорее братьями, нежели друзьями. Конечно, знакомство не ограничивалось просто именем и должностью – о каждом было сказано достаточно.

– С партнерами у него слух. Он может учуять его, даже если тот только подходит к служебному входу, без костюма и грима, в то время как он в этой шкуре целых полчаса. И как только герой, запыхавшись, выходит и произносит реплику, тот смотрит на него, проверяя все ли на месте – не прихватил ли он из той жизни что-то лишнее, например, часы или кольцо. Или сигареты в кармане, а то и того хуже – телефон. 

– Гриша, Гриша, Гриша, Гриша, Гриша Гриша, Гри-и-ша, Гри-и-и-ша, пей до дна…

Все начиналась хорошо, и впору Насте успокоиться, расслабиться и влиться в эту приятную атмосферу, где были добрые люди, мечтающие не о выпивке и закуске, что, конечно, тоже неплохо, но главное другое – все хотели праздника.   

– Иди к Димке, – резко произнесла она, и Мишка, конечно же, хотел, чтобы не только она, но и сын тоже продолжил знакомство с этим миром, ставшим для него за год  семьей. Поэтому он в два прыжка достиг комнаты, где в манеже сидел мальчик и плакал. Мишка взял его на руки и направился к ожидающим, но не скучающим гостям. В коридоре его остановила Настя.

– Не надо его сюда.

«Его»? «Сюда»? Мишка этого не хотел слушать. Он припомнил: после того, когда родители отчитали его за то, что он привел почти весь двор, на следующий день классная спросила: «Почему у тебя глаза красные?». Не мог же он признаться, что плакал. Тогда ответил, что от солнца, – тер и вот результат.

Настя вцепилась в Ваньку.

– Дай сюда!

Ее глаза сверкали, мышцы напряглись, она все норовила ухватить мальчика, чтобы удобнее было его забрать. Но Мишка держал крепко и не хотел, чтобы сын сидел в манеже в закрытой комнате со скучными молчаливыми игрушками, когда есть возможность пообщаться с настоящими живыми людьми.

– Он не хочет, – твердо сказал Мишка.

Ванька захныкал. Ему не нравилось, что между мамой и папой что-то происходит. Это не было похоже на игру, не хотелось смеяться, и они как будто даже совсем не обращали внимания на мальчика, занятые каким-то своим спором.

– Еще как хочет, – кивала Настя, не уступая Мишке.

– Что такого, если ребенок познакомится с новыми людьми? – громко прошептал Мишка, все еще веря, что пришедшие не заметят этого семейного конфликта
среди общего сумбура.

– Ты мне не сказал, – сквозь зубы процедила Настя, вырывая Димку. Тот теперь уже не капризничал, а начинал реветь и махать кулаками в знак протеста. Конечно, он хотел гостей, но мама…

– Я только думал сделать сюрприз, – оправдывался Мишка, понимая, что Настя все же сделала все по-своему и запирает Димку в тот мир, в котором когда-то был и он.  – Это же я для вас сделал, – не сдержался он. – Для вас.

Гости незаметно разошлись. Мишка даже не успел ничего сказать, разве что «Увидимся на работе». Кто-то прошептал: «Держись», подбадривая, пожимая плечами в знак солидарности – со всеми бывает.

Солнце село. Мишка продолжал стоять в прихожей, как будто еще не всех проводил. Но все уже ушли, и большая часть добралась до дома, если, конечно, не нашелся еще один, более гостеприимный человек, к которому не побоялось пойти театральное братство.

Сюда они точно уже не придут. Если только Димка не вырастет и не скажет, что хочет накормить супом всех ребят во дворе… И он, Мишка, не против. Пусть будет так. А Настя… она поймет. Не сейчас, но обязательно поймет.

Впереди была целая ночь. Ее можно было потратить на сон или посвятить жене, считавшей, что это возможно только тогда, когда он с ней наедине.