Аметист

В петербургской гостиной, где зимний свет едва пробивался сквозь тяжёлые гардины, Анна Сергеевна повернула руку так, чтобы аметист в старом перстне поймал отблеск лампы. Камень был тёмно-фиолетовый, почти чёрный в тени, но стоило свету коснуться его — и внутри вспыхивало что-то тревожное.

— Он достался мне от деда, — сказала она тихо. — Тот провёл несколько лет на Крите, копал что-то с англичанами. Говорил, камень нашли в развалинах старого святилища. Не минойского даже — более древнее. Дед уверял, что аметисты там не добывали, а… собирали.

Господин Веригин, молчавший весь вечер, поднял глаза от чашки.

— Собирали? — переспросил он. — Любопытно. У меня есть запись, которая может объяснить, что именно он имел в виду. Запись моего двоюродного брата. Он был там же, только позже, в девяносто третьем. Мы решили не печатать это. Но если хотите…

Он достал из портфеля несколько сложенных листов и начал читать без предисловий, ровным голосом.

«Остров встретил нас зноем и запахом хвои. Мы приехали на Крит не ради минойцев — их уже раскопали. Нас привёл слух о пещере в горах Иды, где до эллинов поклонялись чему-то без имени. Местные называли место просто „место вина“. Ни храма, ни алтаря — только расщелина в скале и следы костров, которым тысячи лет.

Мы разбили лагерь у входа. Греки-проводники ушли вниз сразу, как стемнело: сказали, что ночью там „поёт“. Мы посмеялись. Трое нас было: я, доктор Лебедев и молодой археолог из Афин по имени Манолис. Ночью действительно пело — был такой звук, будто кто-то далеко-далеко бьёт в медный таз и одновременно дует в пустую бутыль.

На вторую ночь Манолис исчез. Мы нашли его утром у расщелины. Он сидел, прислонившись к скале, глаза широко открыты, лицо спокойное. В глазницах — два камня. Точно такие же аметисты, как те, что мы видели в музее Ираклиона, только казалось, будто только что вырезанные. Лебедев проверил пульс — давно мёртв. Мы отнесли тело вниз, но греки отказывались отвезти труп в морг: сказали, что „он уже стал частью горы“.

На третью ночь я пошёл один. Звук стал громче. В глубине пещеры горел огонь. У костра стояла женщина — не старая, не молодая, в простой шерстяной одежде, волосы распущены. Перед ней лежал Манолис — нет, не он, другой, молодой пастух из деревни, которого мы видели днём. Он был жив, но уже не здесь: глаза стекленели, губы шевелились без слов.

Женщина пела. Не по-гречески — язык был намного древнее. Она держала в руках глиняный кувшин и лила из него вино на лицо пастуха. Вино текло по щекам, по вискам, и там, где капли касались кожи, проступал фиолетовый цвет. Не краска — камень. Кожа становилась прозрачной, потом твёрдой, потом — аметистом. Глаза застыли последними. Когда всё кончилось, она аккуратно оторвала их пальцами, как отрывают виноград из грозди, и положила в корзину, где уже лежали другие.

Я стоял в темноте и не мог пошевелиться. Она заметила меня, но не смутилась. Подошла ближе и сказала по-английски — чисто, с лёгким акцентом:

— Вы ищете начало.

Потом добавила:

— Камнем надо стать добровольно.

Я спросил, зачем.

Она ответила:

— Чтобы не умирать по частям. Здесь умирают сразу — и остаются целыми.

Я ушёл до рассвета. Корзину она оставила у входа. В ней было семь камней. Один я привёз в Петербург. Остальные, говорят, до сих пор лежат там, ждут новых глаз».

Веригин закрыл листы.

В комнате было тихо. Анна Сергеевна смотрела на свой перстень. Камень уже не казался красивым — он казался страшным.

— Вы верите этому? — спросила она наконец.

— Не знаю, — ответил Веригин. — Но когда я держу этот аметист на свету, мне иногда кажется, что внутри кто-то ещё смотрит наружу. И радуется, что больше не стареет.

Анна Сергеевна сняла кольцо и положила его на стол.

— Разбейте, — сказала она.

Веригин взял бронзовую пепельницу и ударил один раз. Камень раскололся с сухим треском. Осколки были — но ни крови, ни блеска, только тусклый фиолетовый порошок.