Отдельный номер

Предложили Леше путевку профкомовскую в дом отдыха в период студенческих каникул. Дешево. Он подумал, подумал и не стал отказываться.
Перед отпуском надо было много чего успеть. Уже в восьмом часу вечера он сел в электричку и поехал в Звенигород. На станции отыскал нужный автобус и потащился по загородному шоссе мимо полей с россыпью фонарных огоньков, мимо слабо освещенных домиков, сараюшек. Доехал до нужной остановки в полной темноте. Вместе с ним сошел молодой мужчина лет тридцати, которого он приметил еще в автобусе.
Морозец пощипывал крылья носа на вдохе. Идти предстояло по темной заснеженной дороге, и Леша обрадовался, когда идущий сзади парень окликнул его и спросил, обращаясь по-свойски на «ты»:
— Ты, случаем, не в дом отдыха? — И произнес название того места, куда направлялся Алексей.
— Попутчики! — радостно отозвался Алексей и оглядел мужчину повнимательнее.
Легко одет, в курточке, без шапки, в руках багаж, с которым человека чаще встретишь в аэропорту, чем на проселочной дороге. А так ничего необычного, парень как парень, примерно ровесник.
Разговорились. Оказалось, что почти коллеги. Леша — айтишник, работает на кафедре, немного преподает, пишет кое-какой софт. Вася — вузовский преподаватель, раньше политическую экономию читал студентам, а с недавних пор — маркетинг. Коллеги, правда, один скорее физик, другой лирик.
Леша, который еще пять минут назад напряженно думал, как не опоздать, отыскать дорогу в незнакомом месте, тут же расслабился на сей счет. Он рад был спихнуть заботы о поиске места на новоявленного товарища и шел вслед за ним, отставая на полкорпуса.
За разговорами дошли быстро. Появился сначала деревянный забор, потом железные ворота, за воротами — слабо освещенная территория и, наконец, здание барачного типа с незапертой дверью. Внутри тепло, жилой дух, не сразу определишь, что в нем намешано: запах крашеных досок, смоленых лыж, сохнущих варежек на батарее и чего-то еще из прошлой, без особых претензий к комфорту, молодежной жизни.
Прошли вглубь по коридору. В небольшом холле стоял допотопный советский телевизор. За телевизором по грязноватому ковру ползали дети в валенках. На разнотипных стульях и креслах сидели отдыхающие, человек семь. В темном углу виднелся теннисный стол, на котором валялись ободранные ракетки.
— К кому тут обратиться насчет поселения? — спросил Василий и получил ответ, что Нина Петровна уже ушла, рабочий день закончился. Постучите в седьмую палату, там нянечка должна быть.
Нянечка посетовала, что ребята приехали так поздно, и искренне стала переживать за мальчиков, которые заявились на ночь глядя, и что с ними делать теперь непонятно, куда селить: ни ключей, ни разрешения.
— Ребят, могу вам дать ключи от Ленинской комнаты, это прямо в конце коридора, отдохнете пока там с дороги, а я сейчас чайку поставлю и подумаю, как лучше с вами быть.
В Ленинской комнате был большой на полкомнаты стол и на нем огромный гипсовый бюстом Ленина. Бюст стоял на бархатной, красного цвета, дорожке, а рядом с бюстом — еще один телевизор марки «Горизонт», видимо, не работающий.
Еще здесь был торшер с перекошенным, наполовину прожжённым лампочкой абажуром и два продавленных, просиженных кресла.
Советский строй вышел на пенсию, а дух его еще витал в помещении. И рассеивался этот дух тем медленнее, чем дальше вы отъезжали от Садового кольца.
Только нянечка ушла ставить чай, Василий раскрыл свой чемодан, вытащил бутылку водки, два стаканчика, и не успел Леха озадачиться всей нелепой ситуацией с задержкой в поселении, как Вася уже разложил на столе, рядом с телевизором, газету, резал четвертинку черного, разливал холодную водку.
Только налили, как в дверь тихо постучали.
— Дядя Толя, — представился небольшого роста мужичок, — работаю тут охранником.
Нашелся стаканчик для дяди Толи. Только выпили — подоспел чай в стаканах с подстаканниками, от вида которых было почти также уютно, как в купе поезда дальнего следования.
Леха жевал черный хлеб, отхлебывал из стакана чай, смотрел в черную темноту за окном и думал: да как же это так, как он мог думать — брать путевку или не брать?!
— Дядя Толя, — спросил через пять минут Вася по-свойски, — как нам быть? Не можем же мы спать в Ленинской комнате. Никакого почтения вождю. А поселить, оказывается, может только Нина Петровна, а она, говорят, уже ушла домой, и ключи только у нее.
— Так Нинка здесь рядом живет. Все ключи только у ней, точно, мне не доверяет, она у нас материально ответственная.
— Ну вот, а я уже думал, придется ночевать на стульях или в этих креслах, — проговорил Леха.
— Ты держись, меня со мной не пропадешь, — улыбнулся ему в ответ Вася.
Выпили еще по одной, и дядя Толя вызвался проводить до Нинки. Леша взял две путевки, сходил с дядей Толей, вернулся с ключами.
Нянечка принесла белье. Рассказала про удобства – везде тепло, туалет и душ через три двери направо. Столовая в соседнем корпусе, идти пять минут. Рядом со столовой библиотека, вечером кефир. В общем, все условия – живи не хочу!
Поселились, постелились. Вася предложил пропустить еще по одной перед сном. И как только налили, в дверь опять постучали: на пороге стоял дядя Толя с двумя бутылками пива. Говорили долго, наливали не спеша. Обсудили и политику, и историю, и не обнаружили никаких расхождений в политической подготовке. Леха слегка притомился и решил разведать территорию. Прошелся по морозу, вышел к реке. Вдоль поля шла дорога, белая, освещенная луной, без московской грязи, вдали виднелись огни, в воздухе была благодать, а на небе — звезды. Лешка шел и чувствовал, как что-то ликует внутри подсказывая, что именно сейчас надо запомнить, запечатлеть внутри подаренные жизнью моменты бытия.
Вернулся, дяди Толи уже не было. Вася лежал в одежде и ботинках на своей застеленной постели. На тумбочке валялась чешуя от леща, корки хлеба, возле тумбочки стояли две пустых бутылки из-под водки и две из-под пива.
Леша не стал зажигать в комнате свет, ему хватало света из коридора. Смахнул на газету рыбные ошметки, отнес в мусорное ведро, которое стояло в душевой, посмотрел, как сладко спит его новоявленный товарищ, и, после некоторого раздумья, снял с него ботинки, бросил их рядом с кроватью, накрыл приятелю ноги краем одеяла.
Потом улегся сам и тут же заснул.
Утром встали, Леха оделся, Вася обулся, нашли где дают завтрак, поели, взяли на базе  лыжи — и в лес.
Солнце, деревья, снег. Благодать!
Вернулись к обеду, опять поели и пошли в номер поваляться.
Лежали, обменивались впечатлениями.
— Нет, один день, конечно, можно найти, чем заняться, но что тут пять дней делать, не понятно? — рассуждал Вася.
— Была, кстати, такая байка, — продолжал Василий. — В советское время приехали граждане вот в такой же дом отдыха, типа нашего. Лыж на всех не хватает, санок нет, катка нет. Отдыхающие недовольны, приходят к директору, говорят: «Почему у вас нет в прокате спортивного инвентаря, нет нормальных лыж, почему нет настольного тенниса, шахмат, шашек? Чем нам тут две недели заниматься?!» А он взял паузу и отвечает: «Товарищи, что главное? Главное — это любовь! В доме отдыха надо заниматься любовью. Любви все возрасты покорны, и можете пользоваться каждый своим инвентарем». Вот с тех пор это главное развлечение…
Кстати, в доме отдыха контингент не худший. Лучше в этом смысле только санаторий. Там вообще ничего плохого не подцепишь. Дамы все проверенные, их там специально заставляют всех врачей пройти и получить справку – годен для лечения и развлечения.
Вася был в ударе, хохмил в самом хорошем расположении духа. Леха слушал, растянувшись на своей кровати, отложив детектив, внимая шуткам новоявленного друга.
— Ты, кстати, не женат? — спросил Леша.
— Упаси господи! Нельзя сужать свой кругозор до такой степени!
Ты заметь ведь уже просто некуда. Да и не естественно это для мужчины. Мужчина по природе своей — первооткрыватель, завоеватель новых земель, новых городов. А все новое интересно.
Вот приезжаешь ты в дальний захолустный городок и понимаешь, что больше ты в жизни никогда здесь не окажешься! И тебе хочется пойти в краеведческий музей, все посмотреть, потрогать. И ты там как на диковинку смотришь на кусочек окаменелого дерьма мамонта, на коренной зуб первобытного человека, на ржавый кусок железа, который якобы был наконечником от копья в прошлой жизни.
А в Москве мог бы пойти в палеонтологический музей, в Грановитую палату, где этого добра в сто раз больше. Но не тянет, потому что говоришь себе: ну, это я уже пробовал, это у меня под боком, это я всегда успею. И не идешь.
После мороза было приятно лежать в натопленной комнате, тепло и уютно.
«С собеседником повезло, — отметил про себя Леша. — Был бы у него одноместный номер — скукотища. Наверное, друзья могут быть не только из детства — школа, институт, почему бы и в зрелом возрасте не найти приятного тебе человека — остроумного, веселого, без комплексов».
Вечером, после ужина, Вася куда-то пропал. Леша еще почитал свой детектив, лежа в кровати, и вдруг услышал шум, вышел в коридор: молодежь расставила вдоль стены стулья, принесли кассетный магнитофон, устроили танцы. Леша поискал глазами соседа — здесь его тоже не было. Стало грустно, что компания чужая, что он уже давно не студент, что не танцует в темном углу этого холла с лыжницей-студенткой. Леха вернулся в номер, улегся опять с детективом, прочитал несколько страниц и, несмотря на шум магнитофона и верхний свет, задремал.
Проснулся от тишины. Танцы закончились, возня в коридоре прекратилась. Васьки на его законном месте не было. Времени было половина первого.
Второй раз Леха проснулся, уже вовсю светило солнце. Вася лежал на своем месте, накрывшись с головой и, похоже, без ботинок. Ботинки валялись возле кровати.
Леха взглянул на часы и понял, что завтрак скоро закончится.
— Эй, сосед, вставай, завтрак проспим…
— Ты где вчера был? Я тебя потерял.
— Потом расскажу, давай скорее, действительно опоздаем на завтрак.
Столовая уже наполовину опустела. Молодые люди спешили на кормежку, а сытый народ неспеша брел им навстречу.
Соседи по столу, немолодая пара лет шестидесяти, уже заканчивали трапезу. Официантка подкатила тележку, поставила перед вновь прибывшими отдыхающими тарелки с едой.
Угощали сносно. Сдоба была сдобной, каша съедобной, по краю тарелки плавало ярко-желтое масло, сарделька лопалась, если удавалось проткнуть ее не самой острой алюминиевой вилкой, и даже еле уловимый запах «тряпки» от недавно протертого стола не нарушал гармонию ароматов. Хлеб был без ограничения, каши давали добавки. Если у кого-то на столе не хватало кофе, по рядам передавали огромные чайники с горячим напитком. Все съесть было нереально.
Всем раздали листочки программы на обед. Возле вазочки с салфетками валялся огрызок карандаша, который соседи по столу передавали друг другу.
Когда соседи по столу наконец ушли Леха опять обратился к соседу.
— Так, где ты вчера был?
— Вон, посмотри, возле окна, одна за столиком. Только не глазей так пристально, неудобно.
У окна сидела полноватая женщина лет сорока пяти, то есть лет на пятнадцать старше Леши.
— Это ты с ней вчера пропадал?
— Вот именно… Зря я что ли у дяди Толи ключи арендовал от Ленинской комнаты.
— Как это ты так быстро сориентировался?
— Ну, это тот же маркетинг. Если у тебя десять дней, ты можешь завести полноценный роман. У тебя есть время на завязку, кульминацию и развязку, все как положено.
Если приехал на пять дней, как мы с тобой, у тебя есть время только на короткий рассказ. По принципу «их глаза встретились, и они, конечно же, полюбили друг друга!».
Тут все как в бизнесе или, если хочешь, тебе ближе – принцип из механики: проигрываешь в силе, выигрываешь в расстоянии. Если женщина красивая и сильно тебя моложе — на ухаживания и уговоры нужно больше времени, если старше и не избалована мужским вниманием — меньше. Но мне те, которые постарше, даже больше нравятся, нет всяких этих сомнений, нравственных терзаний. Как там говорится, женщины старшего возраста живут в категориях «здесь и сейчас».
Кстати, в конкретном случае завоевывать ничего не пришлось. Женщина так изголодалась, что представляет угрозу для общества. Надо было только намекнуть — сразу согласилась на визит к Владимиру Ильичу.
Причем меня и Ленин отвлекал, и дискотека за стеной, а она нет, полностью включилась в процесс, наметила борозду и не давала свернуть.
А после этого дела ее сразу на душевные беседы потянуло. Всю жизнь мне свою пересказала за три часа, ну, типа, она мужу иногда изменяет, но очень его любит. Что у мужа тяжелая судьба. Он, оказывается, на стройке в аварию какую-то попал — экскаватор его прижал к песочной стенке, повредил позвоночник, и мужик уже двенадцать лет в инвалидной коляске. Люди простые, в суде ничего доказать не смогли, компенсации никакой от строительной компании не получили. А мужик, бедолага, на всю жизнь инвалидом остался, ноги отнялись, никаких мужских функций не осталось. Но руки целы и растут из правильного места, по хозяйству все делает, на коляске и в магазин, и по дому, готовит, мастерит чего-то, режет из дерева коников разных, жена эти поделки на базаре продает.
Она, как отдышалась, все только про мужа своего и рассказывала, ее прямо гордость распирала. Он и по дому на все руки: мебель делает, какие-то легкие, специальные леса в комнате соорудил, на одних руках себя по этим полкам перетаскивал, на спине все стены и потолок дощечками обил, внизу паркет, наверху мозаика из дерева, в общем, своего рода Сикстинская капелла.
Лешка представил себе, как этот мужик, с головой и с руками из правильного места, жену в санаторий или дом отдыха отправляет. Едет на своей инвалидной коляске встречать свою половину. Как та приезжает, набравшись сил, чтобы возить его по врачам, стоять на базаре, стирать белье, сводить концы с концами.
И, глядя на Василия, резюмировал: «Наверное, она его любит, раз не ушла, не бросила. А он без нее, может быть, и не выдюжил, спился. Не будешь же для себя дощечки к потолку прибивать для красоты. Красоту хочется для кого-то делать!»
— Не знаю… Это, конечно, благородно, когда мужчина обожествляет женщину, главное с этим не перебарщивать. Обыкновенная баба, по-моему, ноги, кстати, сразу раздвигает.
— Ну, есть такое изречение библейское – не суди, да не судим будешь!
— Да брось ты. Вся наша жизнь проходит в рассуждениях, суждениях, осуждениях – это форма нашего мыслительного процесса.
Всю жизнь только и судим кого-то. Раньше царя, потом буржуев, затем Сталина, теперь вот коммунистов осуждаем. Раньше бюст Ленина был почти иконой, а теперь отдыхающим ключи дают, чтобы там выпить и женщину привести.
У меня, знаешь, приятель был, неглупый парень, но без стержня абсолютно. Ему жена рога наставляла, работать не работала, так он мне по пьяни все пытался доказать, какая она тонкая, возвышенная натура, и почему он ее не достоин. Ясное дело, что она его бросила, невозможно жить с тряпкой.
— Не осуждай! — не мог успокоиться Васька. — Как у нас в народе говорят – «все бабы дуры, все мужики сволочи» — это ли не осуждение?!
А насчет того, чтобы всех жалеть и прощать – это, знаешь, та еще философия. Такие сердобольные, вроде тебя, страну и развалили, потому что слишком на много глаза стали закрывать. Я, например, считаю, что зря у нас смертную казнь отменили. Власть должна быть властной. Осудили, посадили, расстреляли – по-другому у нас нельзя. Не понимают.
— Насчет смертной казни ничего не знаю. В перевоспитание иных негодяев мне тоже слабо верится. Но речь шла не об этом…
— А о чем?
— Просто я думаю: почему жизнь одних так испытывает жестоко, а другим все на блюдечке преподносит, балует настолько, что они вырастают черствыми и не видят чужого горя.
— Э-э-э-э, сосед, ты на меня намекаешь?! Я что ли этому мужу позвоночник сломал. Нет, мужику не позавидуешь, конечно, не дай бог, — Вася усмехнулся, постучал костяшками пальцев по обеденному столу. — Есть такие, не везет им просто по жизни…
Или ты, такой правильный чистенький, наперед стал бы у бабы спрашивать: «Не оскорбит ли лучшие чувства вашего мужа тот факт, что я склоню вас к сожительству?»
Тебе, похоже, вчера никто из местных красавиц не дал, вот ты и злишься.
И уже более примирительно Вася продолжал: — Да ты мне особо не завидуй. Это была нелегкая добыча, далось мне все не просто, хоть и с перерывами, а нелегко.
Леша промолчал, продолжать разговор в том же тоне не хотелось.
После обеда поехали вместе на лыжах, потом рядом сидели на ужине, но разговор как-то не клеился. После ужина Васька пошел на свидание в Ленинскую комнату, а Леша — в библиотеку, потом лежал в номере один с новой книжкой.
Ночью Леха проснулся, лежал, прислушивался. Отчетливо похрапывал сосед. И этот негромкий звук не давал уснуть. Потом Леше показалось, что ему мешает запах, который стоит в комнате – то ли аромат вчерашнего леща, то ли пота от одежды соседа. Леха встал наконец, прошелся босиком по прохладному линолеуму, открыл дверь, из коридора потянуло запахом сырости душевой и слегка уловимой вонью хлорки. Постоял посреди комнаты, потом подошел к окну, раздернул штору, в глаза ударил свет луны — белый и настойчивый, как настольная лампа, повернутая в лицо.
Проходя к своей кровати, Леша споткнулся о ботинок соседа, отшвырнул его. Башмак прокатился со стуком, но Васька не проснулся.
Лег в кровать и понял, что не уснет. Захотелось домой, в свою кровать, к своим делам.
И шепотом проговорил: «Ладно, потерплю еще три дня, как-нибудь это соседство, не развалюсь, в конце концов!»
На следующий день Леша неожиданно для себя направился в комнату Нины Петровны, объяснил, так и так – донимает сосед, храпит, не дает уснуть, никакого отдыха.
— Пьет? — спросила Нина Петровна.
— Пьет, — ответил Алексей.
— Да с таким разве отдохнешь? А с виду приличный, вроде, парень.
Видимо, Лешина жалоба нашла понимание, выдали ему ключ от свободной комнаты.
Леха повернул в разболтанном замке ключ, вошел в помещение. На стенах следы подпалин, на подоконниках — пятна от тлеющих окурков, однако ощущения затхлости не было, не было следов прокуренного воздуха. Пахло то ли мышами, то ли жучками из крупы. Такой же запах был в детстве на даче после того, как мать перебирала руками на столе крупу, выбирая песчинки и мусор перед тем, как сварить кашу.
Мебель все та же. Две кровати по разным стенкам. На тумбочке полосы, как от когтей тигра, такие оставляют командировочные и туристы, когда нечем открыть пиво. Они прислоняют металлическую ребристую пробку к краю, бьют сверху ладонью. А пробка, если открывается не сразу, прочерчивает на тумбочке вот такие следы.
Под столом валялся мысок от сломанной лыжи. Леша повертел его в руках, понюхал. Дерево было сухое просмоленное… Вспомнилось, как они однажды отдыхали с отцом и жили примерно в таком же номере. Отец катался с азартом, никогда не надевал теплой верхней одежды – легкий свитер, под свитер клал сложенную вдвое газету, когда прибегал, вынимал влажную бумагу и шел под горячий душ.
Завтра Леха тоже поедет по лыжне.
На кровати уже лежало сложенное белье. В платяном шкафу Леша отыскал два байковых одеяла и две подушки без наволочек. Обе подушки были цвета сильно разбавленного молоком кофейного напитка, в легких светло-коричневых разводах. Леха понюхал подушку — ничем плохим она не пахла. Она пахла запахом советской турбазы, сельской больнички, дешевого гостиничного номера.
Леша подошел к окну – на окне были двойные рамы. К ручке внешней форточки был привязан кусок марлевого бинта. Наверное, прежний хозяин комнаты за этот марлевый жгут открывал форточку. Это экономило время: не нужно было придвигать стул, просовывать руку, чтобы впустить свежий воздух. Леша потянул за бинт, бинт натянулся, форточка отворилась. Воздух был свежий, почти весенний, тут же вспомнилось, что это уже конец февраля. Показалось, что пахнет снегом, корой тополя, чем-то знакомым из детства — то ли правда всем этим повеяло, то ли показалось.