Кукушка

  Апрель, как любили говаривать деревенские обитатели, — "в конец устаканился". Погода разъяснилась, ветра с севера сменились на устойчивые южные, снег снисходительно таял, обнажая землю,  ещё сонную и промёрзшую, но уже готовую пробудиться от зимней спячки. Поля нежно расцеловывали солнечные лучи, согревая и осушая их. Из глубин ожившего мелколесья доносилось многоголосие радующихся весне птиц, а где-то вдалеке, у околицы, раздавался хриплый лай собак. Куры-молодки резво копошились, поклёвывая пшено, в хлеву протяжно мычала корова зовущая на  дойку, а из труб затапливаемых бань поднимался сизый от берёзовых поленьев дымок. Мужички — хозяйственники, в избах подолгу не засиживались: кто топоры да пилы правил и косы отбивал, кто телеги в почин ставил, а кто прохудившуюся за зиму крышу латал. Работы много — скучать некогда. Ну, бабье дело ясное да понятное: щи варить, за скотиной прибирать и за порядком в доме приглядывать, покуда пахота не настанет. Как издавна заложилось, так и повелось.
...У ветхого, покосившегося дома, стоявшего чуть поодаль от разделяющей деревеньку дороги, на облупленной ветрами и солнцем завалинке сидел дед — Тимофеич.  На вид ему было лет за девяносто, если не больше, а по годам, почитай, так точно и не назовёт никто... Тихий человек, неказистый, правда чудной немного, но добрый. Узнать его ни для кого труда не составляло: спина сгорбленна, руки узловатые, глубокие морщины опутавшие лицо, — всё говорило о  прожитых годах и мудрости, накопленной за долгую, сложную и порой трагическую жизнь. Деревня, как и дед, от жатвы до пахоты, существовали  отчасти обособленно, но  Тимофеич, казалось, не замечал такой жизни. Порой создавалось ощущение, будто  всё его подлинное и скрытое от мира сего затерялось где-то в далёком прошлом, в котором уже ничего не изменишь и не вернёшь.   
  По нашим краям о нём добрая молва ходила, — травник старик был отменный, знающий. От недугов и болячек разных — чаи да сиропы заваривал. Всем помогал. О каждом многое знал, а вот о себе редко кому что расскажет. Уж как ни выспрашивали. Лишь слегка ухмыльнётся, прищурится, трубку свою махоркой набьёт, раскурит неспешно и молчит. Бывало, проходишь мимо избёнки его, смотришь, — стоит, в сторону лесочка глядит да вслушивается. А оттуда, окромя кукушки, не слыхать ничего. Воистину, верно про него сказывали: чудной.
  Случилось так, сильно просквозило меня. Болел я недолго — выздоровел, но после стал тяжело и много кашлять. А потому, решили повременить с моей отправкой в город, тем более, что год учебный близился к своему завершению, а впереди — экзамены и выпускной. Прознал про то Тимофеич, да через дядю моего велел к нему прийти. Дядя Саша, будучи человеком обязательным, просьбу передал, да строго-настрого, зная мой характер, наказал: — Тимофеича расспросами не мучить и излишнего любопытства не проявлять.
 Солнце уже начало склоняться  к закату, когда я вошёл в дом Тимофеича. Скинув в сенях сапоги с налипшей на них глинистой кашицей и аккуратно выставив их в угол, дабы не замарать тканый придверный половик, я выдохнул и взялся за крепкую резную ручку двери. Робко ступив в комнату, я огляделся. В  доме было тепло и светло. На столе — чистая кружевная скатерть, на полах — старенькие, но довольно крепкие домотканые коврики, а на окнах — простенькие, безыскусные занавески. В "красном" углу, у самого окна, мерцала лампадка перед небольшой иконой, а возле, стояла пожелтевшая фотография. С неё  на меня смотрела молодая женщина, красота которой подчёркивалась необычайной выразительностью её глаз.
— Супруга моя, Лизонька, первая и единственная, — раздался на до мной тихий голос Тимофеича. Господь к себе её прибрал с дитём... При родах.— Дед тяжело вздохнул и замолчал.
— Давно это было? — как-то неуверенно спросил я.
— Давненько... — тихо ответил Тимофеич и украдкой, словно стесняясь моего присутствия, перекрестился. А после,  продолжил: знакомились то мы с ней, ещё юны были, ну, немногим постарше тебя правда. На людях скромно нам было, тайком по вечерам виделись-встречались. А уж как повзрослели и решили по свадьбе, так с той поры всё вместе и вместе. Хорошо жили, дружно. Да, только вот, Боженька ребёночка нам сразу-то и не сподобил. Уж за грех ли какой, аль за что ещё, так то и поныне мне не ведомо... Долго ждали дитё, — дождались. Относила Лизонька, а вот разродиться не смогла...— голос Тимофеича дрогнул: как схоронил, так всё один-одинёшенек года свои и доживаю...
 Старик приумолк. Затем, будто бы очнулся, и кивнул седой головой в сторону стола.
— Давай-ка, друг любезный, садись. Чаёвничать будем.
Дед выставил на стол крошечные фарфоровые чашечки, ловко разливая в них тягучую и необыкновенно душистую коричневатую жидкость. Пододвинув ближе к столу табурет, я неуклюже взобрался на него.
 — Ты пей, пей, не стесняйся. Наслышан я про кашель твой. В чаю травку заварил, волшебную. С собой дам, дома заваривай, да пей. Хворь как рукой сымет. Нет таких недугов, чтобы травка нужная от них не сыскалась.
 — Тимофеич, я вот всё спросить хочу, а чего это тебя все так окликают, ведь имя же есть.
— Имя-то есть, да не про вашу честь! Дед рассмеялся. Тут дело вот об чём: звать меня — Тимофей, по батюшке, царствие ему, — Тимофеевич. Вот и кличут люди как им удобно и просто. Да я без обид, привык. А ты, стало быть, обратно, в город собрался?
— Собрался. Верно знаешь. Тоже люди наговорили?
— Да что уж, люди...Сам вижу. Путь у тебя впереди сложный. Не в том беда, что сложный, — справишься. Ума правда, маловато ещё. Но энто дело наживное. Ты, главное, помни: не всякая тьма — враг тебе, да не всё, что свет, — друг.
— Чудно ты говоришь, Тимофеич. Чудно и мудрёно.
— Так у вас, молодых, всё ныне чудно и мудрёно. А жизнь, она всем вкрутит. Ладно, ты чай допивай, да собирайся. Темно уже. После зайдёшь, договорим.
Вернулся я домой затемно. Лёжа на протопленной печи, я  обдумывал слова Тимофеича. Свет — тьма, враги — друзья... Эх, знать бы мне тогда, что жизнь уже уготовила для меня множество испытаний: жестких, бескомпромиссных. Но, как всегда  бывает, понимание услышанных мной слов  наступит именно в то самое, нужное время...
...В окутавшей избу полумгле, при тусклом, колеблющемся свете лампадки, покорно склонив перед иконой седую голову и, кротко осеняя себя крестным знамением, Тимофеич тихо  нашёптывал молитву: "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, Богородицею и всех святых молитвами пошли нам мир, благополучие, благословение, не введи нас во искушение в сей жизни и избави нас от всяких напастей, помогай нам во всех делах наших и избави нас от всякия нужды и печали. О, Пресвятая Владычице Богородице, сохрани нас от всякого зла и покрый нас честным Твоим омофором. Господи! Помоги рабу твоему... Во имя Отца и Сына, и Духа Святаго..."
И благостным туманом окутывала молитва нашу деревеньку необратимо погружавшуюся в ночной сон и тишину. Лишь  печальный клик одинокой кукушки доносился из темноты дальнего леса...
 Время шло. Кашель отступил и дышать благодаря отвару становилось легче. Весна уже вовсю щедро наворачивала теплом и всё ближе подступала пора отъезда. Большую часть дня я проводил у Тимофеича, старательно впитывая в себя каждое его знание и наставление. Постепенно, всё оседало где-то внутри, и как приговаривал дед: — "всё вспомнится, но не сразу, а когда время нужное наступит". Иногда, у меня не проходило ощущение того, что Тимофеич, просто чувствовал то, чему суждено было случиться, что на долгие годы ещё оставалось скрытым от моего сознания...
— Пойдём, выйдем во двор, на завалинке присядем, да там и покурим — серьёзным голосом вызвал меня дед.
 — Так я же того, из некурящих буду.
 — Так я и не дам тебе, сам за двоих буду — усмехнулся Тимофеич.— Пойдём, пойдём. Нечего в избе прятаться.
  Мы вышли и расположились на тёплой, прогретой солнцем завалинке, прислонившись спинами к посеревшим от времени венцам избы. Старик не спеша извлёк из кармана залатанной телогрейки махорку, привычным движением набил трубку, закурил и, молча стал поглядывать в сторону мелколесья, внимательно вслушиваясь, ожидая чего-то.
— Вот так-то, вот и моё времечко подходит...— совсем тихо, проговорил Тимофеич. Пора и мне видать готовиться к отходу. Скоро Господь и меня призовёт. Заждался я...
— Ты чего удумал, Тимофеич? — вскрикнул я на него.— Чего удумал? Столь годов в миру, а тут, на тебе...Собрался, видишь ли... Ты ещё ого сколько поживёшь! Да мне бы твоё, уж я-то... Да за сто лет бы жил, а опосля ещё по сто! Вот!
— Вот дурна голова. А коли так, чтобы делать стал, с годками в кармане? Думаешь, счастья поприбавится? — дед с грустью взглянул на меня, как будто ожидая очень важного ответа.
 — Да разве не так, Тимофеич? Разве жизнь под столько лет может что нибудь омрачить?
 — Так-то оно так, окромя одного. Вот подумай: вырос ты, взрослый стал, а впереди годов насчитано-непомерно. Ошибки свои, быть может, в жизни не раз исправишь, а вот как женишься, да семью устроишь, опосля как? От семьи с годками убежишь, а от себя самого разве скроешься, разве затаишься? Знаешь ли ты, что ждать тебя будет? Всех, кого любишь, — схоронишь, всех, кто дорог, — переживёшь... А самое страшное что? Родителю дитё своё хоронить... Вот где истинный страх. И жить потом с этим как? Нет, не гоже так...
Тимофеич замолчал, а я, призадумался... Крепко задумался...
— Скажи, Тимофеич, а вправду в народе примета есть такая,— говорят, что кукушки в лесу года людям отсчитывают? Мне ещё батя давеча рассказывал, мол ,на твои годки, сынок, кукушка куковать отказывается. Устаёт.
— Правду батька тебе сказывал, правду!—смеясь и откашливаясь в кулак ответил Тимофеич. Вот, те крест — правда!
— И что, много могут отсчитать?
— Могут и много. Да только, ты не боись... Не боись... Бессмертие кукушки не считают...