Когда растает снег

Вагон продувался всеми ветрами. За окном мелькали заснеженные поля, унылые рощицы, редкие огоньки далеких деревень. Вьюга билась в окно, словно пытаясь проникнуть внутрь, в тепло. Снежинки оседали на стекло, залипая в уголки окна, еще больше выстуживая и без того замерзшую женщину в пустом купе. Она все время куталась в пальто. Пальто было модное, не предназначенное для лютых зим. Она держала тонкими пальцами стакан чая, и растягивала чаепитие, чтобы согреться. Казалось, поезд мчится в никуда, в край снегов и забвения, и все представлялось таким незначительным, таким далеким здесь, на фоне разгулявшейся стихии.

Поезд дернулся, замедлил ход, скрежеща тормозами. Она посмотрела в окно. Свет одинокого фонаря высветил платформу. "Нужно пройтись и размяться, разогнать кровь, иначе я окончательно замерзну", - подумала она.

Она пару раз прошла по перрону туда-обратно. Снежинки обжигали щеки, вьюга нагло лезла под пальто, но она почему-то вопреки непогоде почувствовала себя гораздо лучше. Вагон казался тюремной клеткой. Здесь, на продуваемом всеми ветрами перроне захолустной станции, одиночество ощущалось не так явно.

Динамик обьявил, что поезд тронется через пять минут. Ей не хотелось в вагон. Она закрыла глаза, вдыхая полной грудью морозный воздух. А когда открыла, увидела, как поезд, словно огромный зеленый змей, медленно трогается с места. В последний раз окинув взглядом перрон, она шагнула в вагон.

Чтобы чем-то занять себя, открыла книгу. Книга была разрекламированной писательницы, но отчего-то не находила в ней отклика.

Внезапно дверь купе отъехала в сторону, и в купе вошел запыхавшийся симпатичный военный. Его бушлат был в снегу. Смахнув крупные хлопья с плеч, поставив на полку потфель, привалился к спинке сиденья, пытаясь отдыщаться, вскользь взглянув на попутчицу. Тепло в купе было обманчивым, но все же лучше, в сравнении с завыванием вьюги и колкостью снежинок.

Жещина была хороша: из под белой шапочки выбились волнистые прядки. Круглые сережки из прозрачных камней, придавали блеск серым глазам. Нежная кожа лица горела румянцем. И вся она была какая-то свежая, дышашая жизнью, с округлыми плечами и белыми руками, что взгляд Павла сам собой останавливался на ней, заставляя детально вглядываться. Стук колес убаюкивал, вызывая приятную умиротворенную атмосферу.

Павел старался не смотреть. Знал, что его прямой взгляд может испугать ее. Но глаза снова и снова возвращались к ней. Она сидела у окна, погруженная в книгу, но он чувствовал, что она тоже не совсем здесь. Между ними висело что-то невысказанное, напряжение, которое, казалось, звенело в ушах громче стука колес.

Внезапно поезд дернулся. Она вздрогнула, выронив книгу. Павел, словно загипнотизированный, потянулся к ней, чтобы помочь. Их пальцы соприкоснулись. И в этот момент, он сжал ее руку. Ее пальцы слабо ответили на пожатие. Скинув оковы маскировки, сбросив личину послушания, без слов, они кинулись в объятия друг друга.

Объятия двух людей страстно желающих любви. В их прикосновении – отчаянная потребность почувствовать тепло, эта вырванная у жизни потребность в ласке.

Поезд продолжал свой бег. А они стояли, прижавшись друг к другу, словно в эпицентре циклона, и черпали силы в этой мимолетной близости, в этом случайном и мимолетном тепле.

Она утонула в его объятиях, вдыхая запах его табака и одеколона. Павел почувствовал, как дрожит ее тело, как хрупки ее плечи, несмотря на кажущуюся мягкость. Они встретились случайно, в этом завьюженном поезде, и сразу поняли – они оба потерялись в этой жизни.

Воздух в купе сгустился, стал осязаемым от их дыхания. Она вдруг очнулась. Его руки, до этого так нежно обнимавшие ее, теперь казались тяжелыми, словно обручи.
Нина вдруг осознала с такой пронзительной ясностью: она- замужняя женщина и мать двух девочек: 7 и 5 лет. Двух маленьких, доверчивых существ, которые сейчас, вероятно, мирно спят в своих кроватках, ожидая ее утреннего поцелуя. У нее муж, Сергей, человек, с которым она делит свою жизнь, радости и печали, человек, который доверяет ей.

Ей лицо стало пунцовым от смущения. Стыд горел на ее щеках. Стыд за эту минутную слабость, за это внезапное помутнение и невольное влечение тела. "Извините," - промолвила она, и голос ее был едва слышен. Она не могла поднять глаз, не могла встретиться с его взглядом, который, она знала, был полон недоумения. "Случайная слабость", - и отстранилась, почти оттолкнув его. Ей нужно было пространство, воздух, возможность дышать без этого вдруг возникшего чувства вины.

Павел поневоле разжал объятия. Его руки, до этого так уверенно обнимавшие ее, теперь повисли в воздухе, не зная, куда деться. В его глазах, еще секунду назад полных желания, теперь читалось замешательство, а затем и понимание. Он видел ее лицо, ее пунцовые щеки, ее дрожащие губы. И он понял. Понял, что они пересекли черту, которую не должны были пересекать.

В дальнейшем они ехали в полном безмолвии, боясь поднять взгляд и встретиться глазами. Каждый из них был погружен в свои собственные мысли, но на самом деле оба чувствовали неловкость, которая висела в воздухе, плотная и тягучая, она была  скорее предвкушением чего-то неизбежного, чего-то, что уже начало пульсировать между ними, почти физической тягой, которая заставляла их тела тянуться друк к другу.

Она смотрела в книгу, раскрытую на коленях, но не могла прочесть ни строчки, она чувствовала его, даже не поднимая глаз. Это было одновременно притягательным и пугающим. Между ними как будто проскакивали искры невысказанных слов, невысказанных желаний. Она ощущала эту тягу, эту почти электрическую связь между ними. Ей хотелось протянуть руку, коснуться его лица, но страх сковывал ее движения. Ужас перед тем, что может произойти, если они позволят этой тяге взять верх.

Он чувствовал, как его сердце бьется сильнее, чем следовало. И лязг колес, каждое движение вагона на стыках, отзывались в нем какой-то непонятной тревогой. Он знал, что она рядом, ощущал ее присутствие каждой клеточкой своего тела. Ее запах, едва уловимый, но как будто давно знакомый. Он боялся посмотреть на нее, боялся увидеть в ее глазах отражение своих собственных чувств, которые он сам еще не мог до конца осознать.

Каждый километр дороги приближал их к расставанию. И в этой тишине, в этом безмолвном напряжении, они оба понимали, что теряют то, что давно искали: человеческое участие и тепло.

* * *

Она вышла замуж едва окончив институт, за майора на 10 лет старше. Он был красив, обаятелен и покорил ее своей серьезностью. Казалось, ее мечты о счастливой семье вот-вот осуществятся. Муж был воплощением всего, о чем она мечтала: сильный, надежный, с глубоким, серьезным взглядом и, как потом оказалось, распланированным до мелочей распорядком дня.

Они приехали в военный летный гарнизон, где им сразу выделили квартиру. Это была небольшая двухкомнатная квартира на первом этаже кирпичного дома. Нина с энтузиазмом принялась за обустройство, превращая казенные стены в настоящий дом: светлый и уютный. Сергей, несмотря на свою занятость, находил время, чтобы помочь, собрать шкаф, прибить полки, повесить шторы.

В военном городке все знали друг друга, здесь царила особая атмосфера товарищества. Жены офицеров быстро приняли Нину в свой круг, делясь советами и поддерживая друг друга. Сергей был на хорошем счету у командования, его уважали и ценили за профессионализм. И Нина гордилась мужем.

Одна за другой появились дочери. Сначала родилась Светлана, через два года – Елена. Девочки были похожи на Сергея –  русоволосые, с его серьезными глазами и такими же характерами. Нина с головой погрузилась в материнство, но понимала, что ей не хватает реализации и общения.

Для помощи с детьми она вызвала маму, Анну Петровну, которая с радостью согласилась приехать, и быстро взяла на себя заботы о внучках. И Нина смогла выйти на работу в школу, преподавателем  английского, где быстро завоевала любовь детей и уважение коллег.
Нина часто ловила себя на мысли, что ее жизнь – это воплощение той самой мечты, о которой она грезила будучи студенткой.

Нина любила своего мужа, той любовью, которой, как ей представлялось,должна любить добродетельная жена, которая знает, что ее мужчина – надежная опора, заботливый отец и верный муж. Он никогда не забывал о днях рождения ее и детей, всегда находил время для игр с детьми, терпеливо объяснял как должны вести девочки и с одинаковой серьезностью относился к их детским обидам и радостям. И Нина часто ловила себя на мысли, что ей невероятно повезло.

Но иногда, в тишине вечеров, когда дети уже спали, а Сергей сидел в своем кресле с книгой или газетой, Нина смотрела на него и чувствовала странное, необъяснимое отчуждение. Он был рядом, фактически, но казалось, что его сознание находится где-то далеко, в другом, недоступном для нее измерении.

Сергей жил по своим, четко выверенным правилам. Его жизнь была похожа на идеально выверенный механизм, где каждая деталь имела свое место и функцию. "Это можно, а это недопустимо", – эта фраза, произнесенная им однажды в ответ на ее спонтанное желание поехать на выходные в другой город без предварительного планирования, стала для Нины своего рода границей. Он не был злым или жестоким, нет. Просто его мир был построен на строгой логике и рациональности. Хорошо – это то, что соответствует его представлениям о порядке и эффективности. Плохо – все, что нарушает его авторитет.

Самым трудным было его молчание. Сергей был скуп на эмоции и на слова. Он говорил только по делу, четко и кратко. Никаких долгих разговоров о чувствах, никаких спонтанных признаний в любви, никаких объятий, бурных радостей или горестей. Его лицо редко выражало что-то, кроме спокойной уверенности.

Нина помнила, как однажды, после особенно тяжелого дня, утомительного родительского собрания и грубости одной из родительниц, она расплакалась, сидя на кухне. Сергей подошел, поставил рядом с ней сткан чая, молча сел напротив. Он не обнял ее, не сказал утешительных слов. Он просто сидел и молчал, и его присутствие было таким же ровным, как ход часов на стене. В тот момент Нина почувствовала себя еще более одинокой, как будто находилась в пустой комнате.

Иногда ей казалось, что Сергей живет так, будто постоянно сдает какой-то внутренний экзамен. Он никогда не позволял себе вести себя бесшабашно, от души рассмеяться над глупой шуткой или расстроиться из-за чего-то. Его сознание было ровным, прагматичным, как идеально отполированная поверхность, на которой не оставалось следов от случайных прикосновений. Она пыталась разбудить в нем искру, вытащить из этой скорлупы отчужденности, подшучивала над ним, пыталась вовлечь в диалог, рассказывала что-то смешное, он улыбался, но эта улыбка была скорее вежливой, как будто он старался соответствовать ее ожиданиям.

И интимные отношения у них был таким же прагратичными и холодными. Муж неспешно раздевался, аккуратно складывал пижаму и клал на стул. Его движения были привычны, без лишних эмоций. Он залезал в кровать, целовал ее в губы — коротко, почти формально — и начинал выполнять свой ритуал.

Она лежала, чувствуя холодок его прикосновений и пустоту, которая росла внутри из раза в раз. Иногда ей казалось, что если бы на её месте была любая другая женщина, муж  не заметил бы разницы. Она чувствовала себя резиновой куклой — неодушевлённым предметом, который используют для своих нужд, а потом откладывают в сторону.

Это было унизительно. Её сердце сжималось от безысходности, от того, что она стала просто механизмом для удовлетворения его потребностей, предметом, лишённым души. Когда Сергей, закончив, так же методично целовал её в щёку, поворачивался спиной и сразу же погружался в сон, она оставалась одна с этим холодом, и чувством одиночества, которое проникало все глубже, ее посещали мысли: а есть ли у него чувства, хотя бы отдаленно похожие на присутствие любви? В этой тишине и пустоте всё казалось безнадёжно неправильным, роковой ошибкой, сделанной ей.

Однажды, она попыталась разбудить в нем чувственность, в ответ найти хоть каплю проявления тепла. Но он начал выговоривать ей, что так поступают только развратные женщины, и для порядочной женщины и матери, это недопустимо, и она больше не придпринимала попыток. Всё было тщетно.

* * *

Однажды вечером, возвращаясь из библиотеки, она заметила свет в окне дома на окраине городка. Из окна доносились звуки гитары и приглушенный мужской голос. Окно было довольно низко, любопытство пересилило, Нина подошла ближе. Она заглянула внутрь и увидела молодого человека, проникновенно поющего о любви. Она вмиг его узнала, это был он, попутчик, с которым свела ее зимняя ночь. Тогда, из-за внезапной метели, их поезд еле тащился, и они провели долгие часы в одном купе. Та ночь была наполнена каким-то особым смыслом. Они почувствовали необъяснимую связь, словно знали друг друга целую вечность. Но когда поезд наконец прибыл, обменялись лишь быстрыми прощаниями и разошлись, не оставив друг другу ни контактов, ни обещаний, не узнав даже имени друг друга. Нина часто вспоминала его, его серые глаза и легкую улыбку, но считала, что это была лишь случайная встреча, одна из тех, что тронут сердце и растают как утренний туман, оставив в памяти лишь мираж.

Он тоже увидел ее. -Вы прекрасно поете! - произнесла она, улыбаясь. - Я вспоминал вас! - Он подошел к окну. - Заходите, я вам еще спою.

Так начались их встречи. В полумраке старой пятиэтажки на окраине военного городка, где ветер шелестел в сухих ветвях, а лунный свет пробивался сквозь окна, они кидались в обьятия друг друга, и стояли, не в силах оторваться друг от друга. Их чувства были пылкими, поцелуи нежными, а ласки продолжительными и чувственными.  Словно неведомая сила, притяжение, не давало разорвать эту связь душ и тел, и вело их друг к другу снова и снова.

Он – молодой офицер, недавно прибывший в часть, с честолюбивыми амбициями и мечтами о продвижении по службе.  Она – жена одного из старших офицеров, женщина, мечтающая о любви.  Их миры были разными, их жизни – предопределенными, но в этой комнате, вдали от посторонних глаз, они находили утешение и понимание, которого искали. Их разговоры были тихими, но в каждом взгляде, в каждом прикосновении читалось больше, чем в самых пылких словах: это была любовь.

Но в военном городке невозможно ничего скрыть. Каждый шаг, каждый взгляд, каждое слово были под чьим-то пристальным вниманием. Слухи, словно ядовитые сорняки, прорастали в самых неожиданных местах, и множились питаясь сплетнями и домыслами.
Сначала это были лишь шепотки за спиной, недоуменные взгляды. Потом – более откровенные разговоры в солдатской столовой, в офицерском клубе, на кухнях общежитий. Их имена звучали в каждом уголке городка, обрастая грязными подробностями.
Они все знали, но остановиться не могли. Их встречи стали для них воздухом, без которого невозможно жить.

Муж был в ярости. Ярость была холодной, пронизывающей до костей. Нервно вышагивая по комнате, что с ним никогда не случалось – он вдруг резко остановился у стола. Уперся обеими руками в поверхность, так сильно, что костяшки побелели.
– Нина, что происходит? –  В  его голосе звенела такая сталь, что Нина вздрогнула. – Почему мне докладывают, что ты крутишь шуры-муры с лейтенантом Колесниковым? Уже весь городок гудит, один я не в курсе. Нина стояла напротив него, бледная, как полотно. Она знала, что этот разговор рано или поздно состоится. Знала, что никакие тайны нельзя сохранить в маленьком городке, где каждый на виду.

Отрицать было бесполезно. Она глубоко вздохнула, собирая всю свою смелость.
– Я люблю его, – произнесла она.

Слова ударили Сергея тяжелым свинцом. Он отшатнулся от стола. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось, к ледяному взгляду примешкалось что-то страшное, и на мгновение Нине показалось, что он сейчас ударит ее. Но он сдержался, в его глазах, помимо ярости, появилась еще и какая-то отчаянная решимость:
– Любишь? – Голос громом гремел в ее ушах. – А что будет с девочками? Ты забыла, что у тебя семья?
Сергей смерил ее взглядом, словно подтверждая свои худшие подозрения. Он подошел к окну, обхватив себя за плечи, уставился на улицу, где уже сгущались сумерки.
- С сегодняшнего дня ты будешь сидеть дома и заниматься детьми, и чтоб ни шагу на улицу. Я не позволю, чтобы из каждого угла полоскали нашу семью.
- Как ты могла? Променять семью на какого-то слюнявого мальчишку? И дотянула до срока, когда сделать уже ничего нельзя, как только убить ребенка, - он кивнул на ее живот.
Его голос был полон обвинения и презрения.  "Ты опозорила нас!" Развернулся и вышел, оставив Нину одну в тишине, которая теперь казалась оглушительной. Она опустилась на диван, обхватив руками живот. Пять месяцев. Пять месяцев она носила под сердцем новую жизнь, и скрывала, не зная как выпутаться из этой ситуации.

Все рухнуло! - думал он. -И что теперь делать? Смотреть на усмешки подчиненных, тряся ветвистыми рогами? Придется писать рапорт о переводе в другую часть, сегодня же! Решение пришло само собой. Скрыться там, где нет этих шепотков за спиной, этих косых взглядов. И тут же возникла другая мысль, еще более тяжелая, еще более мучительная: - А вдруг она согласна бросить детей, меня и свою мать, и уйти к этому смазливому мальчишке? Нет, я ни за что не отдам ей детей! Пусть уходит, но девочек она не получит!

* * *

Он был ее безумием. Мир сузился до его улыбки, до его голоса. Она не замечала, как ее поступки разрушают семью, что ее поступки приносят другим страдания, разрушая их жизни. Она, словно загипнотизированная, не видела, как страдают ее еще такие маленькие и беззащитные дети, понимая, что что-то не так. Как мучаются мама и муж. Любовь эгоистична, она застилает глаза. Она видела лишь препятствия на пути к своему новому, яркому счастью.

Мама плакала, ее голос дрожал, когда она перечисляла все, что теряет дочь. Муж стоял, опустив голову, его плечи, еще недавно такие надежные, просели, он молча внимал ее словам. Но ничто не могло ее остановить. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы этой комнаты, за пределы этого дома, за пределы этой жизни, которую она когда-то считала своей.
В ее сознании был только он. Его лицо, его глаза, в которые она не могла насмотреться, его улыбка, которая обещала ей все. Его объятия, крепкие, надежные, в которых она чувствовала себя защищенной от всего мира. Их мир вдвоем, сотканный из шепота, прикосновений, взглядов, который был для нее единственной реальностью.

Она стояла на пороге новой жизни, готовая оставить все позади ради него. Она знала, что это будет трудно, что ее ждет осуждение, боль, презрение. Но она была готова ко всему. Потому что с ним она была готова пройти через огонь и воду, через все испытания, которые приготовила им судьба.
Она сделала шаг вперед, оставив позади плачущую маму, разбитого мужа, испуганных детей. Она не оглянулась. Ее взгляд был устремлен только вперед, туда, где ее ждал он, ее мир вдвоем. И она знала, что это будет самый счастливый мир на свете.

* * *

Нина, склонившись над пеленальным столиком, ловко управлялась с грудным Алешей. Малыш, розовощекий и пухлый, дразнил ее, выгибаясь и пытаясь схватить погремушку, но ручки были еще слабы. Нина улыбалась, поправляя ему распашонку, и в этот момент раздался резкий, настойчивый звонок в дверь.

Сердце ёкнуло. Кто бы это мог быть? Павел должен вернуться только через несколько дней. Он был в командировке, на тренировочных полетах. Нина привыкла к его отлучкам, к тревожному ожиданию, но сегодня звонок был какой-то особенный, интуиция почувствовала неладное. Она осторожно положила Алешу в кроватку, накрыла его одеяльцем и пошла открывать. На пороге стоял комполка Дьяченко и еще один офицер, которого Нина не знала. Лица у обоих были серьезные, даже мрачные.
Внутри все сжалось в тугой комок. Она чувствовала, что сейчас произойдет что-то непоправимое.

– Что случилось? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Офицеры сняли фуражки, неловко помявшись  в дверях, прошли в комнату. Их взгляд остановился на Алеше, который мирно посапывал в кроватке.
– Нина … – Дьяченко запнулся, подбирая слова. – У нас для вас… очень тяжелая новость.
Нина почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Она схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.
– Лейтенант Колесников… погиб при выполнении учебных полетов. Загорелся двигатель. Павел делал все возможное, чтобы посадить самолет и не успел катапультироваться.

Нина не слышала, что говорили дальше офицеры. В ушах стоял оглушительный звон, а перед глазами стояло лицо Павла, когда он прошался с ней.

Офицеры ушли, оставив Нину одну в опустевшей квартире. Она подошла к кроватке, склонилась над спящим сыном. Алеша во сне улыбнулся, и это улыбка... Он был так похож на Павла.– Сыночек… – прошептала она, прижимаясь к теплой щечке малыша. – Папа больше не вернется.
Слезы хлынули с неистовой силой. Боль и отчаяние затмили разум, и она упала возле кроватки, разразившись рыданиями.

На холодном, пронизывающем ветру, который, казалось, вторил скорби, стоял весь гарнизон. Черные мундиры, строгие лица, тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и редкими всхлипами. Прощание с человеком, чья жизнь оборвалась слишком рано, оставив после себя пустоту и боль.

Траурные речи звучали, как эхо ушедшей жизни, наполненные уважением и сожалением. Затем – прощальный салют. Три залпа, разорвавшие тишину, прозвучавшие как последний аккорд. Военные, отдавая честь, медленно расходились.

Нина, бледная, с потухшими глазами, еле стояла. Ее поддерживала мама, крепко обнимая за плечи, пытаясь удержать от падения. Каждое движение людей, каждый звук причинял ей невыносимую боль. Мир вокруг казался черным и безжизненным.  К ним подошел Сергей. Его лицо было таким же напряженным, как и у всех присутствующих, но в его глазах читалось что-то еще – решимость и надежда. Он остановился перед Ниной, его взгляд был полон сочувствия и поддержки. "Нина," – его голос был тихим, но твердым, – "меня переводят к новому месту службы. У нас дети и нам без тебя очень плохо. Возвращайся в семью."Мама, почувствовав, что Нина колеблется, поддержала Сергея: "Как ты тут одна, Ниночка? А девочки так скучают по маме, постоянно спрашивают, когда ты вернешься? Ведь тебя здесь больше ничего не держит?"

Нина взглянула на маму, перевела взгляд на мужа, кивнула: "Теперь уже ничего..." – прошептала она.