Наказуемое Добро

Творить добро, не веруя в победу,
Быть может стать оно причиною распада,
Тебя же обвинят и привлекут к ответу,
И наказаньем за любовь, последует расплата…


Вчера прошёл наш пятый юбилей, а желание нежиться в горячих объятиях и просыпаясь не расставаться, а ещё ближе прижаться друг к другу и прислушаться, кто первый прошепчет:

- Не пущу…

Оставалось и было таким же горячем нежным, и страстными, как в первые дни…

Изменилось лишь то, что Даня года три, как молча ждёт, когда же я наконец лукаво посмотрю на него… и он, поняв мой взгляд, непременно глупо спросит:

- А ты как думаешь, мальчик будет или девочка…
 
А я засмеюсь и скажу:

- Да это ж только Богу известно...

Но и его ожидания были напрасны и весь мной придуманный монолог, висел в воздухе немым укором…

А годы только убивали надежду, особенно нынче…, тяжёлая хандра расстелилась по всему телу, может листопад тому виной или от того, что тридцать первый год пошёл…

Вторую неделю в унисон моему настроению идут библейские дожди… А я себе представляю картину, что на окраине уездного городка, где постоянна среднерусская тоска, стоит детской дом, пусть даже и ухоженный, и прибранный, но в детских глазах, у всех без исключения, живёт та самая тоска…

И вот я уже вижу девочку трёх лет, с пепельными жиденькими волосёнками, с цветом глаз заплаканного неба, вот она забралась на подоконник, прислонилась к оконной раме и смотрит в эту бездонную, серость…, а по просёлочной дороге никто не идёт…, а она ждёт…, стоит на стёртых коленках, с лёгкими ссадинами, небось не раз падала с качелей,…, детей много, за всеми не уследишь…

Может быть, меня высматривает… И сердце будто подсказывает, вставай, хватит нежиться в объятьях страсти…, смотри, окно холодное, шейка голая, на ней лишь платьице фланелевое, состиранное…

- Мне мешает этот непрекращающийся дождь, даже когда он становится тише, мои мысли словно соединяются с видением…, говорю я вслух.
 
Даня приподнялся на локтях, чуть выше к спинке широкой кровати, их белая, лакированная спальня была очень элегантной; с золотыми накладками, золотыми шёлковыми гардинами и небольшом ламбрекеном над французским широким окном.
 
С неподдельным волнением и присущей ему нежностью, глядя Лизе в глаза, он её спросил:

- Что тебя тревожит, какие видения… 

И она просто ответила:

- Вижу девочку одинокую, с грустью в глазах… По очертанию города, кажется Коломна, мы там с тобой были, на окраине города кирпичный детский дом. Мы можем изменить её жизнь и открыть этой девочке новый мир.

Даня, удивительно тонкий, наверное, потому что музыкант, Лизе не понадобилось пересказывать ему своё внутреннее состояние, он её обнял, нежно поправил растрёпанные кудряшки и сказал:

- Пойдём, выпьем кофе с бубликами и поедем...

Шины шуршат по мокрому асфальту, в машине пахнет шоколадом, я люблю молочный с орехами, а Даня любит чёрный, с солью, вкус разный, а запах одинаковый, шоколад радует и снимает печаль…, тихо звучит Шостакович с моим любимым вторым вальсом, он тоже вписывается в мою грусть…, дворники подстраиваются под вальс, но часто сбиваются с ритма, им просительно, потому что они за окном, и с ними дождь.

Коломна встретила нас не звоном колоколов, а старорусской тишиной и смиренным равнодушием, как будто город не хотел нравится, а просто был в своей осени…

Старый городок с кремлём, с тихими промокшими улицами, дома стоящие бок о бок, словно боятся одиночества и одновременно греют друг друга… Потерявшие листву клёны, стыдливо прячутся за ветер, берёзы стоят как неповинные розги…, а как прекрасны эти же берёзовые ситцы по весне…

Нет, сейчас эта саврасовская грусть, с мрачным небом, серая осень, веет тоской, веет разлукой… 

По просёлочной дороге никто не идёт, там стоит детский дом-интернат, аккуратный, по-деревенски ярко выкрашен, с забытыми клумбами, с детской площадкой, одинокие качели скрипят на ветру…, не то чтобы бедность, уныние, замешанное на гордой простоте, в которой нет ни показной заботы, ни забвения, только жизнь, такая, какая она есть, с украшенными деревянными мухоморами…

И пусть от осени веет разлукой, я верю во встречу, я же видела ту самую девочку, с пепельными волосами, с глазами цвета заплаканного неба, стоящую у окна, прислонившуюся к раме, как будто она не просто смотрела, а слышала мои будущие шаги…
 
Сейчас мы придём, она посмотрит на меня, не испуганно, не вопросительно, а просто скажет:

- Я знала, что ты за мной придёшь… 

Анечка была совсем маленькая, со светло каштановыми, разделёнными прямым пробором на две косички, глазки чуть зеленоватые, скорее серые, но совсем не как заплаканные окна…, ей ещё и трёх лет не было, говорила хорошо и сказала громко:

- Я с тобой не пойду…

Мою тоску пронзила боль, Даня оторопел, а я нашла в себе силы спросить:

- Почему…

Она очень быстро ответила:

- Потому, что я без Пети никуда не пойду …

У меня отлегло, и я уже более уверенно продолжила:
 
- А с Петей пойдёшь…

Она кивнула…

- Ну, тогда приведи своего Петю…

Аня убежала и Марья Павловна, молча наблюдая эту картину, сказала:

- Я, как директор детского дома, не могу позволить детей разлучить, они как лебеди. Петя на три года её старше, но он попал к нам от трагически погибших родителей, мальчик усидчивый и с добрым сердцем, с первого дня взял над Аней, можно сказать, шефство.

Тут впервые подал голос Даня:

- Почему нужно детей разлучать, мы с огромной радостью заполним детским смехом нашу одинокую квартиру.

Они пришли за ручку, Даня подошёл к Пете первый, протянул руку и сказал:

- Давай знакомиться, мы приехали, чтобы пригласить тебя, вместе с маленькой Анечкой, в новый дом, если вы почувствуете, что дом стал для вас родным, мы будем очень рады.

- Петя был высокий, черноволосый и черноглазый, нам его привезли два года тому назад из Молдавии, мальчик был замкнутый, тяжело переживал потерю родителей и беспомощная Аня стала его спасением, - в полголоса рассказала Мария Павловна историю Петиного появления.

На душе было немного тревожно, но благость побеждала и отодвигала неподготовленность, непродуманность и прочие не… Аромат радости витал по комнатам и ничего не раздражало, ни то, что всё трогали без спроса, ни то, что бегали по квартире, знакомясь со всеми уголками и ящиками… И даже нечаянно разбитая чашка из бабушкиного старинного сервиза не омрачила вечер, а скорее наоборот, сблизила их.

Лиза с Аней занялись склеиванием ненужной чашки, а Денис с Петей пошли в гостиную…, Денис открыл пианино и попросил Петю помогать ему готовиться к концерту, перелистывая ноты. Очень быстро Денис уловил у мальчика музыкальный слух и, может быть, подумал он, и Петя пойдёт по моим стопам, как сын Ойстраха, и улыбнулся, с кем, не подумав, себя сравнил… 

Чужие дети растут быстро, так, кажется, говорят в народе, но для Лизы они с первой минуты не были чужими, даже в тот самый первый день, когда они возвращались домой, в ещё неподготовленную детскую, она, сидя в машине, заботливо прикрыла окно, чтобы ветер, не продул Аничкины ушки.

Так что нет, не были они ей чужими ни в бессонные ночи, когда у Пети болел животик, ни в тот момент, когда на катке Аня подвернула ножку, и сердце переживало, и душа волновалась — что ни говорите, а родные они ей были…

Да и дети чувствовали это с самого начала…, не прошло и месяца, как Петя, глядя на Даню, вдруг сказал:

- Папа, я тоже хочу быть музыкантом, как ты…

А Даня, без тени сомненья, с уверенностью ответил:

- А как же, сынок, я уже и в музыкальную школу тебя записал…

Аня, хоть и была младше, но обладала более сильным характером, чем Петя, тот, с первого дня, был её безответный паж — тихий, преданный и всегда рядом…

Через пару недель, они всей семьёй поехали на выходные в лес, прощаться  с осенью, в тот самый день, когда воздух был прозрачен, а листья шуршали под ногами. Петя, заметив гриб, радостно крикнул Аню, и она, подбежав, вдруг замерла, потому что перед ней, по листве, прошуршала, проползла небольшая змейка и тогда, от страха и ужаса, она закричала:

- Мама!

И в этом крике было всё, как казалось Лизе, и доверие, и в каком-то смысле привязанность, и надежда на любовь…

Чуть позже, Лиза стала замечать у Ани рассеянность при которой она не могла сосредотачиваться ни на каком занятии…

Лиза никогда с ней не обсуждала детский дом, но чувствовала, что она всё знает, скорее всего, Петя ей, по-своему, всё рассказал…

Училась она без всякого энтузиазма и только благодаря Петиной помощи, переползала в следующий класс.

В кружки ходить не хотела, хотя Лиза пыталась привить ей любовь и к художественной гимнастике, и к фигурному катанию…, но увы…

Читать не любила по той же причине и просила Петю пересказывать ей прочитанное.
Лиза так никогда и не ощутила от неё сердечной привязанности…, спокойное ко всему равнодушие…
 
Петю можно было попросить и в магазин сбегать, и в аптеку, Аню ни о чём просить не хотелось, хотя она, скорее всего, не отказала, сходила бы молча… Наверное, это и есть отсутствие душевной сопричастности... 

Петя оказался очень способным мальчиком, музыкально одарённым и к шестнадцати годам он уже участвовал в престижных концертах. Даня был к нему душевно привязан, общая любовь к музыке, перешла у них в общее дыхание.

А вот с Аней такой привязанности у Лизы не сложилось, хотя она очень старалась…
Приходилось даже советоваться с врачами и все, разводя руками, говорили одно и тоже:

- Ребёнок из неблагополучной семьи, что Вы хотели, это всегда бомба замедленного действия…

И Лиза, огорчённая, возвращалась домой, к давно притихшей квартире…

В свои сорок лет она выглядела молодо, наверное, спортивные занятия помогали держать форму, вот только в глазах, от неоправданной надежды, появилась грусть…

Концертная жизнь кружила Даню по городам и странам, и возвращаясь, будь то уставшим, или голодным, он весело командовал:

- Свечи в студию…

И в приятном, расслабленном ужине, рассказывал про концерты, про город, и про подарки, непременно привезённые всем.

И тут, совершенно неожиданно, можно сказать, почти что, перебивая Даню, Аня сказала:

- Я не думаю, что ты будешь против того, чтобы я, на своё шестнадцатилетние, поехала в родной город искать родителей…

Мёртвая тишина задержалась ненадолго, Лиза, за эти годы привыкшая к её равнодушию, как говорится, к делам семейным, ответила сдержанно:

- Пафосно, без лишних сентиментов…, если тебя волновал этот вопрос, мы могли бы раньше начать поиски…

- Я сама хочу искать свою мать, - сказала она вызывающе…

Первый раз за все тринадцать лет, что дети живут в доме, Петя сказал:

- Зачем ты так, - и опустил извиняюще глаза.

- Девочки, - примиряюще сказал Даня, - давайте летом на море поедем, в Ко;тор, в Черногорию, у меня там были концерты, я рассказал про Петю, его тоже приглашают на два концерта, а вы будите наша свита… 

Перемирие не получилось, хотя Даня очень убедительно старался и придумал вполне достоверную сказку… 

Вернее сказать, это не была ссора, это был её душевный раскол, она поняла, что не рада ни возвращению Дани, ни музыкальным успехам Пети, и Лиза, с её душевным обогревом…, чужая…

После свадьбы единственного сына Даниэля, его родители, со вздохом облегчения завершённой миссии, переехали жить на дачу, оставив детям в подарок трёхкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной, в доме, где старые стены хранили тайны, а окна смотрели на Москва реку, как на вечно проходящее течение жизни.

Просторную гостиную с кожаным диваном, цвета спелой вишни, с чёрным пианино, с двумя книжными шкафами, со стеклянными гранёными двустворчатыми створками…, сразу же облюбовал Даня, как место своего музыкального вдохновения.

Лиза, с детства мечтавшая о белой спальне, получила её, завернув в золотые гардины, она элегантно украсила стены двумя бра, картинами и между ними овальным зеркалом…

Полагая, что в скором времени появится на свет Дюймовочка, Лиза и для неё приготовила розовую детскую, достаточно большую с дополнительным эркером и овальным балконом. За пять ожидаемых лет, детская наполнялась книгами, куклами и домиком для Барби.

Первые слова, войдя в детскую, Лиза сказала Пете:

- Ты уж прости, что ваша с Аней комната будет общей и розовой, но если захочешь, ты можешь делить гостиную с Даней.

Аня зачарованно смотрела на комнату, а потом сказала:

- Не уходи, давай жить вместе.

Так они и остались…, жить в одной детской, розовый зефир с годами поблёк, стал ближе к чайному. Пете заботливо добавили кровать и письменный стол, и постепенно, как это бывает в жизни, полки с книгами начали вытеснять плюшевых медведей, на стенах появлялись фотографии детей разных возрастов в одинаковых тонких белых рамах…,  а на месте домика Барби появился торшер, высокий, с изогнутой аркой и абажуром, цвета прощального заката, со встроенным столиком, на котором в гофрированном горшочке росли суккуленты.

Возле этого торшера, под освещённой грустью её глаз, у них и произошёл разговор взросления…

Она сидела на полу, прислонённая спиной к боковой части кровати, молча накручивая на пальцы кончики волос, на вошедшего Петю не посмотрела, копалась в своей душе, видно было, что сидит обиженная девочка, но на кого свалить вину, на себя не хотелось, поэтому, виноватым попыталась сделать вошедшего Петю…

Он, конечно, был на три года старше, но ему всего шестнадцать, и с девичьими хитростями сталкиваться ещё не приходилось… Сел на пол рядом, погладил её по голове и тихо повторил:

- Не надо так, не обижай маму, она добрая, не надо ей делать больно. Я её полюбил, потому что та мама, которая в облаках, слушая мою музыку, радуется и благодарит Лизу за то, что она меня взяла, она проводник, за это я её полюбил, мне же некого больше искать… А у тебя, если живы родители, то мы непременно поедем через три года на твоё шестнадцатилетние и я буду искренне рад, если мы их найдём…

- Это ты сейчас так говоришь, когда ты рядом, а через три года вырастешь и уедешь, а я, как никому ненужная осока, останусь одна. Я даже не ромашка, которую любят…, осока, об неё только порезаться можно.

Петя, тяжело вздохнув, сказал:

- Глупенькая ты моя…, да ты для меня прекрасней всех цветов на свете. Я тебя полюбил в тот день, как только увидел. Ты меня спасла от невыносимой боли, я уже понимал, что никогда мама с небес ко мне не вернётся, взрослые говорили - он сирота…, а тут появилась ты и дала мне руку, моя маленькая сестрёнка, мы были нужны друг другу и, поэтому, выжили. Я никогда тебя не оставлю, и вечным братом не буду…

Аня посмотрела на Петю, в её взгляде был панический страх…

- Мы поженимся, - успокоил её Петя, - и вместе поедем искать твоих родителей.

Аня кивнула, прошептав: 

- Обещаешь, что никогда не бросишь, и поедешь искать мою маму…

- Обещаю.


Они въехали в Коломну под вечер, когда город уже начал погружаться в ту особую, осеннюю тишину, сизое небо хмурилось, тяжёлые тучи повисли низко и остановились, чувствовалось никто их приезда не ждал.

В справочном столе Чердатовых числилось две, но они не знали, кто из них родственники, ехали, как на Руси водится, наобум…

Улицы были узкие, вытертые временем, дома со спящими окнами хоть и соседствовали  близко друг к другу, но стояли в каком-то напряжённом молчании, словно общий воздух не поделили и облупившийся фасад выглядел не разрушенным, а неухоженным…, не так, как на картинках, каждый домик – пряник.

Аня чувствовала, как внутри неё нарастает страх, похожий на внутреннее сжатие, как будто кто-то невидимый сжимает её изнутри, не больно, но настойчиво.

Петя сосредоточенно вёл машину, но в его молчании не было покоя, скорее всего вибрации их полей соединились и он чувствовал, это будет не просто встреча, а испытание, и ничего нельзя уже остановить, но он будет рядом.

Дом, который они искали, оказался на окраине, в стороне от привычного движения, ветхий, деревянный, двухэтажный, со сломанными наличниками и крышей, покрытой ржавым железом. В его облике было что-то от монастырской кельи или от старого амбара, от места, где не живут, а доживают… Заколоченные изнутри окна, казались не защитой, а отказом от мира, только в одном горел тусклый, жёлтый свет, не уютный, а как горящая свеча, поставленная не для тепла, а для осуждения.

Петя трижды постучал. Дверь, как несмазанная телега, со скрежетом отворилась до половины. Аня почувствовала, как внутри всё похолодело, словно предчувствие животного страха.

На пороге появился мужчина. Аня от страха вся похолодела и сжалась — зуб на зуб не попадал. Она его совсем не помнила, но зов крови признал. Не узнала, не вспомнила — почувствовала. Не потому, что увидела сходство, что-то внутри подсказывало в этом страшном, косматом человеке, её отца. Чувствовала.

Он был высок, худ, с лицом, которое выражало злобу и внутреннюю отрешённость, как будто он давно перестал быть человеком, а стал свидетелем зла. Его всклокоченные, спутанные, пыльные волосы, длинная, бесформенная борода, торчащая седыми клочьями и пьяные мутные глаза, выражали полное безразличные…

Во всём его облике было что-то от Костромских сектантов, от беспощадных хлыстов; в самой осанке, в дикости взгляда, в холщовой, неряшливой одежде, грязной от времени, всё говорило, что в нём давно жил свирепый и страшный самосуд. С полминуты, он простоял как тень, застывшая в оцепенении, не в силах осознать, кто вошёл, пока на пороге не появилась девушка и не увела угрозу в дом…

Варвара, высокая, статная, смазливая, с весёлым, лукавым взглядом, в длинной, состиранной сизой юбке и старой отцовской рубахе, с ироничной усмешкой ещё с порога сказала:

- Я наводила о тебе справки, баба Нюра из наших, она сказала, что тебя через полгода удочерили, молодые и богатые, а я пряталась по чердакам и подвалам, подбирая собачью похлёбку, и всё ждала, когда у тебя совесть проснётся, когда обо мне вспомнишь…, не дождалась, мать он давно споил и на кладбище спровадил…, - а потом, она запнулась, словно думая сказать ли…

И обречённо добавила:

- Мне некуда было деться, его же все боялись, вот он и за меня принялся…, второй год спаивает и насилует…

У Ани пересохло во рту, страх увиденного отца ещё не прошёл, а встреча с сестрой только добавила горечи её душевным надеждам.

Петя, ранимый, нежный мальчик, молча сглатывал непрошеные слёзы…
 
Дети не знали названий таких городов, как Содом и Гоморра, не знали, что среди виноградников и каменных домов жили люди, утратившие меру в плотской любви, ту, которая не ради продолжения рода, а ради мгновенного, обнажённого наслаждения.

Это не оправдание Лоту, опьянённому дочерьми, в его грехе не было ни похоти, ни разврата, был ослепляющий страх дочерей перед концом существования рода и в этом страхе они совершили отчаянный поступок, не продиктованный желанием плоти.

Услышанные мерзости про Варину жизнь не оставили ни Аню, ни Петю равнодушными, поэтому, когда Варя рассказала только часть изведанного детства, со зверскими побоями, с разнузданной похотью, смешенной с пьяным угаром, об отцовской злобе на свою, пропахшую гнилью жизнь…

- А уж после того, как он завернул мать в скатерть и с глаз убрал, - сказала Варя, сглотнув ком в горле, - тут уж взялся за меня…, солдатская пряжка была мне вместо материнской руки, она меня нещадно хлестала по спине, оставляя кровавые потёки…, - при этом Варя наскоро задрала край рубахи и фиолетовые рубцы ослепили детские души…

Петя схватился руками за виска и зажмурился, а у Ани закружилась голова, и она осела, вовремя подхваченная Петей…

- Больно нежные вы, как я погляжу, - сказала Варя и, словно нарочно, продолжила, - а уж как насиловал с тряпкой, всунутой в рот, чтоб заглушить крик безумной боли, я даже передать не могу...
 
- Не надо, - сказал Петя, - собирайтесь, поедем к нам. Лиза добрая, чуткая и нежная, так ведь, - сказал Петя, ища подтверждение своим словам, посмотрев на Аню.

Аня, словно разбуженная от своих мыслей, кивнула и внутренне продолжила свой монолог:

- Ехала, ехала, а родства не почувствовала, даже в отце что-то промелькнуло, - в ужасе вспомнила она, - а в этой…, ничего…, безродная осока. Петька мой островок, тут я срослась…, поженимся, он обещал, - успокаивала себя Аня.

Обратная дорога тоже, по-своему, была напряжённой. Петя казался раздавленным от увиденной правды жизни и задавал себе вопросы:
 
- Имел ли он право оставить её в яме беспросветного греха…, а с другой стороны, имел ли он право самовольно принять такое решение и привезти в родительский дом, по сути, постороннего всем человека…, потому что даже Аня, только пространно кивнула...

Но эту мысль он быстро вычеркнул, сказав себе:

- Да что тут такого, подумаешь, поживёт пару недель, найдёт себе работу…, ну, скажем нянечкой в детском саду, комнату в общежитии дадут, так что всё образуется. Главное было забрать её из гнилого колодца.

И ещё много вопросов оставались безответными, пока Лиза не открыла дверь и он не встретился с ней глазами…

В её глазах читалось всё: прошедшие годы, накопившаяся усталость, разочарование Аниным равнодушием…, так и хотелось её спросить:

- Ну как, понравилась встреча с роднёй, обрадовалась твоя душа, обнялась с отцом, наконец-то вместе с сестрой теперь жить будете… Меня ведь предупреждали, когда я тебя полюбила всей нежностью своего сердца, мне всю семейную подноготную рассказали. А я думала, согрею, и выветрятся прокажённые гены отцовского блуда…

И увидев в дверях сестру, Лизе хотелось и Пете сказать:

- Нет ничего прекраснее и важнее протянутой руки, но протянув руку помощи, ты должен взять ответственность на себя. Мы в ответе за тех, кого приручаем…, иначе это игра в благодетеля. Да, и ещё мне давно хотелось тебе сказать, я верила в твоё золотое сердце до тех пор, пока не услышала, как ты Ане говорил, что я только проводник в мамино поднебесье, и ты чувствуешь, как мама радуется, когда ты для неё играешь. А меня любишь за созданный между вами мир…

И уже уходя, с опаской подумала:

- Разыскала пьяного отца… Не приведи господи, за дочками явится…

А то, что Варя поживёт пару недель и потом устроится, как предполагал Петя, навряд ли.

Этот вечер был для Дани особенно важен, последняя генеральная репетиция требовала предельной сосредоточенности, поэтому, он не был вовлечён в вечерний пассаж и не то, что заметить, он даже предположить не мог и тени домашнего напряжения.

Лиза не обиженно, скорее обречённо ушла в спальню, не закрыв дверь, но в душе что-то замкнулось.

Аня, подавленно молчавшая, ощущала незнакомую прежде брезгливую сопричастность с сестрой и ужас от воспоминания прожитого дня… Петя чувствовал неловкость сложившейся ситуации, но своей вины в этом не видел, поэтому буркнул, зевая:

- У меня завтра концерт, надо лечь пораньше. Поместимся как-нибудь в нашей комнате, а утром я поговорю с мамой…

Только Варя поняла всё без слов, не ждали, ко двору не пришлась, но, привыкшая с ранних лет выживать, закусила удила подумав:

— Ну это мы ещё посмотрим…

Утро не обещало радостного дня, с вечера нависшие тучи не рассеялись, а наоборот, сгустились в тяжёлые, тёмно-фиолетовые пласты и за ночь опустились так низко, что казалось, ещё немного, и небо разразится ливнем.

Лиза встала чуть раньше Дани, приготовила сырники с изюмом и омлет с гренками, она всегда была заботливой и неторопливой, но сегодня и ей нужно было пораньше прийти в музыкальную школу, где она уже пятнадцать лет преподаёт специальное сольфеджио для вокалистов.

К завтраку вышел только заспанный Петя и спросил у Дани, может ли он взять машину, поскольку его концерт в пригороде. Естественно, Даня не отказал сыну, хотя у самого через час начнётся генеральная репетиция.

На Данин вопрос:

- А что, девочки ещё спят?

Петя кивнул поняв, что отец в курсе вчерашних перипетий, и с облегчением не поднимал эту тему…

Торопливый завтрак прошёл в необычном молчании, Даня с Петей вышли вместе, Аня тоже, наконец, ушла в школу; с большим опозданием, последней из квартиры вышла Лиза, отмечая и хмурое утро, и какую-то душевную тяжесть, тревожное предчувствие беды, она старалась не думать о Варе, которая, так и не вышла из комнаты, но не думать не получалось…
 
А вот у Вари получалось не думать о Лизе, у неё только одна мысль вертелась в голове, как бы остаться в этом муравейнике благополучия.

Прислушалась…, поняла, что все ушли и никто о ней и не вспомнил, даже сестра словом не обмолвилась…, да и ей, в сущности, было на всех наплевать.

Вечерний приём сытным не получился, поэтому утром, обрадованная полной тишиной пустой квартиры, открыв холодильник, она дала волю всем своим прихотям и в блаженстве горячего кофе с оставшимися сырниками, неторопливо начала прикидывать разные варианты…

Ни куда идти, а как остаться…
 
И гневное небо, словно услышав её мысли, в ужасе содрогнулось, переполненные влагой тучи раскрылись оглушительным ливнем, задрожали окна, загудели крыши, исчезала видимость улиц и понеслись те самые библейские дожди, вчера ещё обещанные природой, как духовное обновление…, прощение…, или как предупреждение…

Позавтракав, можно сказать впервые за всю свою жизнь так вкусно и беззаботно, не озираясь на отца, не боясь его неожиданного пинка в зад…, - что мол, расселась…, пошла в ванную…

- Живут же люди так сытно, вольготно и богато…, почему Анька, почему тётя Нюра её увела и пристроила в детдом, а за мной не пришла…

На самом деле приходила, но отец запер её, избитую, в сарае…, и её тихие стоны, и крики она не услышала…

- Нет, я не вернусь туда, раз уж этот малохольный Петька меня притащил, я свой шанс не упущу, придумаю что-нибудь…

Ливень только усиливался, стирая очертания дороги и, по понятным причинам, Петин концерт отменят, но, похоже, и вернуться домой оказалось сложным…, ему пришлось с трудом припарковаться поближе к обочине…, вода неслась таким быстрым потоком, что и выйти из машины невозможно, да и куда… Серая дрожащая пелена наводила панический страх.

Аня быстро дошла до школы, поёжившись от холодного ветра, но нависшие тучи, над тяжёлым, потемневшим небом, её внимания не коснулись.

А вот учителя, обрушившийся ливень растревожил, и память вернула его к давно забытому стихотворению, написанному в такие же смутные ливни: 


Эти ливни души, это слёзы страданий,
По стеклу, по земле и по крышам,
Как мучительны грёзы пустых созерцаний,
Опрокинуто небо недозволенно ниже…

Эти ливни души не касались прохожих,
Равнодушно смотрящих в окно, 
И тоска не касалась их, видимо, тоже,
И сердечная боль от них далеко…

С небом плачут бездомные, жалкие души,
Ливень смоет обиженных в срок,
Они гордо пойдут босоножно по лужам,
Принимая покорно свой рок.


Лиза вела урок сольфеджио и, чтобы не дать себе уйти во вчерашнюю тревогу, предложила тему дождя, выбрав для примера прелюдию Шопена “Капли дождя”.

Вспоминая свои библейские дожди, она невольно сравнивала душевные эмоции с Шопеновским звучанием, с его нарастающей тревогой, с тем же пульсом беды, но тогда, в прелюдии, за нагнетанием приходило просветление, тонкое, почти незаметное, как кроткий луч сквозь серую парчовую ткань. А в тональности её собственной души, лиловый мрак не обещал прощения.

Репетиция закончилась, но ливень продолжался и останавливаться, похоже, не обещал… В какой-то момент стало ясно, дождь надо принимать, как дань, с ним невозможно бороться, невозможно ждать, когда траурное небо просветлеет…

Конечно. никакая клеенка в такой природный разнос спасти не могла, но Даня решительно сдернул её со стола небольшого кафе при Камерном зале “На Поварской”, этот тихий уютный зал при Союзе композиторов часто использовался для репетиций небольших концертов, творческих вечеров… Накинув на голову пресловутую клеёнку, он опрометью кинулся в пучину небесного потока. 

- Бог ты мой, да на Вас сухой нитки нет! - ударила себя по бёдрам Варя, - ступайте скорее в душ, а я чай согрею, может, малину найду…, тут простыть, как нечего делать…

И Даня, промокший до костей, и дрожащий от холода, послушно пробежал в ванную, оставляя за собой потоки воды с мокрой одежды.

А Варя, тем временем и лужи подтёрла, и чай согрела, и не только малину нашла, а ещё и рому щедро плеснула для согрева.

Глядишь. через полчаса, убаюканный ромом Даня, блаженно посапывал в роскошной итальянской спальне.

А вот тебе и шанс, сам в руки напросился, и не успев до конца подумать, она скинула с себя бельё, оставив лишь природную красоту и шмыгнула с краю. Нет, не прижалась, напротив, затаила дыхание, чтобы только он не проснулся.
 
- Господи, помоги, - подумала она и мысленно перекрестилась, - только бы дождаться Лизу, только бы он не проснулся, - повторяла шёпотом она.
 
А там…, не ждали? А вы как думали…

Восемнадцать — не сорок пять. А было или не было..., дело десятое...

К сумеркам и ветер утих, и дождь успокоился, ибо небо выплакало свою обиду… Аня задержалась в школе, впервые заглянув в театральный кружок…

Машины, медленно дыша друг другу в спину, возвращались в город…, и Петя, находясь в середине этой цепи, вёл машину практически на тормозах.


В тот момент, когда прохладный ветер от распахнутых дверей ворвался в спальню, Даня проснулся, Лиза остановилась у порога, в сердце вошёл кинжал и замер, перехватив дыхание, в висках стучала пронзительная боль и бежало воспоминание, с чего всё началось…, с тех “библейских ливней”, предчувствие, момент судьбы…, перед глазами, как в окнах уходящего поезда, мелькало прожитое десятилетие.

Когда-то принятое решение определило её жизнь. В библии точно написано, дождь приходит в момент выбора, в момент перемен, в момент, соединения с Богом, и словно спасительный шёпот повис в этом соединении…


Нечаянно, нежданно, ненароком,
Не рвётся нить дамасковой судьбы, 
Библейские дожди прошли по срокам, 
Заплаканные скрепы не руби…

Она без умысла сестру искала, 
Рассеянность по Божьему велению, 
Тебе любви её недоставало,
Вело к усталости и раздражению.

И равнодушие души не приговор,
И то, что кров родительский искала,
А ты, подслушав детский разговор, 
Усталым взглядом всех испепеляла.

И Петя, лишь нечайный крик спасения, 
Порыв душевной доброты, 
И то, что с матерью искал соединения, 
Так это ж, от сердечной чистоты… 

Коварство Вари в пагубном наследии, 
В уродливом и безобразном детстве,
Она ведь жертва в родовой трагедии,
И не было спасения в соседстве…


Даня, будучи спящим, не успел заметить лежащую рядом Варю…, но а потом…, потом обескуражено молчал, ему при этой абсурдной ситуации не пришло в голову оправдываться или каяться… Он, как обычно, ждал её лукавого взгляда чтобы, улыбаясь, глупо спросить:

- А ты что, и правду подумала, что я на такое способен…

Подсознательно ей хотелось всех оправдать, только боль увиденной картины говорила совершенно другое.

Кому-то с каждым ливнем приходит надежда и вера в то, что однажды утром небо станет чистым, и самая острая, пронзившая сердце боль, исчезнет, как сомнение в его невиновности, или как результат его ошибки.
 
Её уставшая душа не могла больше ждать и надеяться, она сомневалась в смысле тех, праздных видений… Рана кровоточила настолько сильно, что память о бывших объятиях и страстных поцелуях, заживлению души не способствовала…

Она и не предполагала, что существует такая боль, как печать, вдавленная в душу, которую никакие ливни не сгладят, и не сотрут…




Наташа Петербужская.  @2026. Все права защищены.
Опубликовано в 2026 году в Сан Диего, Калифорния, США.