Птицы на стене Вкус лепёшек на рассоле. Когда замо

Если бы в то солнечное сентябрьское утро, когда я, студентка второго курса матфака, бежала на лекцию, кто-то сказал мне, что логика цифр бессильна перед безумием людей, я бы не поверила. В моем мире всё было стройно: теоремы доказывались, функции стремились к бесконечности, а Грозный пах горячим асфальтом и пышными розами.
Если бы я знала, что скоро мой город будет пахнуть только порохом, гарью и сырым подвалом, я бы вдыхала тот сентябрьский воздух жадно, до боли в легких. Но я не знала.
Война входила в нашу жизнь не сразу, а мелкими шагами, как вор. Сначала закрылся университет. Потом опустели магазины.
— Мам, смотри, опять соседи  грузятся, — я стояла у окна, провожая взглядом очередную машину с тюками на крыше. — Давай и мы уедем? Страшно же, мам. Вон, говорят, войска уже совсем близко.
Мама тяжело вздохнула, не отрываясь от кастрюли. — А куда, Наташ? Кто нас там ждет? Здесь вся жизнь, стены наши... Папа говорит, перемелется. Не могут же они по жилым домам бить. Потерпи, доченька.
Денег не было, бежать было не на что. Чтобы не сойти с ума, я взяла в руки гуашь. В комнате стояла печка-голланка, её белая стена манила чистотой. Я начала рисовать иволг на зеленой ветке. — Птицы? — папа подошел сзади, заглядывая через плечо. — Иволги... Красиво. Пусть хоть они у нас поют, раз на улице только канонада. — Они не улетят, пап, — ответила я, вырисовывая желтое перышко. — Я их здесь оставлю. Чтобы они напоминали нам, что рай когда-то был.




А потом погас свет. Замолчали краны. — Наташа, бери ведра, снег пошел! — командовала мама. Мы выбегали во двор, соскребали чистый слой снега, а потом топили его на печке. Когда снега не было, папа приносил воду из пожарного водоема. — Пап, там же головастики плавают... — я с брезгливостью смотрела в кружку. — Процедим через марлю, прокипятим — и будет как чай из ресторана, — шутил папа, хотя глаза у него оставались серьезными. — Пей, дочка, другой не будет.
По вечерам мы зажигали «коптилку». Она страшно чадила, и запах дешевого масла смешивался с ароматом маминых лепешек. — Ешьте, пока теплые. На рассоле сегодня, мука к концу подходит, — мама выкладывала их на стол, как самое дорогое сокровище. Я жевала эту плотную, соленую лепешку, и её вкус становился для меня вкусом самой жизни.
В самые тяжелые минуты я подходила к пианино. — Дочка, не надо, — тихо говорила мама. — Тишина сейчас — наш единственный щит. — Я тихо, мамочка. Я совсем без звука.
Я открывала крышку и... просто касалась клавиш. Беззвучно. В моей голове гремел Шопен, пальцы чувствовали холод слоновой кости, а папа смотрел на мои руки и чуть заметно кивал в такт. Это был наш беззвучный бунт против хаоса.
Но когда небо начинало рваться в клочья, папа командовал: — В подвал! Быстро! Первыми туда прыгали кошка и собака. Мы — следом. Папа всегда спускал с собой тяжелый железный лом. — Зачем он тебе там, внизу? — спросила я однажды, когда стены содрогнулись от взрыва. Папа крепче сжал железку и посмотрел на потолок, с которого сыпалась штукатурка. — Чтобы нас откопать, Наташа. Если завалит — будем пробиваться к свету сами.
Я сидела в этой сырой темноте и думала: «Мне восемнадцать. Всего в ста километрах отсюда мои сверстники идут на дискотеку. У них есть свет, у них из крана течет прозрачная вода. Неужели они не знают, что мы здесь?».
Дом напротив исчез в одно утро. А мои иволги на стене продолжали сидеть на своей ветке. — Гляди-ка, — сказал папа, когда мы поднялись из подвала. — Стенка-то на месте. И птицы твои целы. Значит, и мы выстоим.