Хлеб и кровь на стекле

Если бы у того времени был запах, это был бы запах ледяного подвала, горелого железа и... стерильный, резкий аромат спирта.
Город опустел. Уехали все, у кого были деньги или родня в России. Остались мы — те, кому некуда и не на что было бежать. В основном русские, запертые в бетонных коробках Грозного. После бесконечных ночей в ледяном бомбоубежище мое тело не выдержало.
— Мам, мне больно... — я свернулась калачиком на кровати, прижимая руки к низу живота. Боль была острой, как нож. — Только бы не аппендицит, Господи, только не сейчас, — шептала мама, прикладывая руку к моему лбу.
В то время не было «скорых». Но была тетя Лена, лаборантка из соседней поликлиники. Она не уехала и, уходя из больницы под обстрелами, прихватила с собой самое ценное — реактивы и стеклянные пробирки.
Она пришла к нам в заношенном пальто, поставила на стол пожелтевшую коробку. — Ну, Наташенька, давай палец. Посмотрим, сколько там у тебя лейкоцитов. Если воспаление — надо что-то решать.
В комнате было тихо, только звякало стекло пробирок, когда вдруг в дверь оглушительно постучали. Сердце ушло в пятки. Мы замерли. Папа пошел открывать.
На пороге стояли двое. Ополченцы-чеченцы. Молодые, обвешанные оружием, в камуфляже. — Кто здесь? — спросил один, заходя в комнату и оглядываясь. — Почему не уехали? — Дочка болеет, — севшим голосом ответила мама, загораживая меня.
Ополченец подошел ближе, посмотрел на пробирки, на испуганную тетю Лену. — Аппендицит? — коротко спросил он. — Проверяем, — выдохнула лаборантка. — Если совсем плохо будет — скажите. Мы тут неподалеку в доме стоим. Можем в госпиталь отвезти, — он сказал это просто, без угрозы. — Спасибо... мы сами постараемся, — мама едва заметно дрожала. Больница в те дни была местом, откуда можно было не вернуться.
Двое суток прошли в тревоге, а на третью ночь начался кошмар. Но не с неба, а с земли. В окна кто-то начал бешено колотить. Звон разбитого стекла разрезал тишину. — Открывай! — орал пьяный голос. — Открывай, суки!
Это был «беспредельщик» — один из тех, кто почувствовал вкус вседозволенности в хаосе войны. Он выбивал рамы голыми руками, в комнату летели осколки. — Наташа, в подвал! Живо! — скомандовала мама.
Она спрятала меня в темноте погреба, а сама, проявив невероятную смелость, вылезла через заднее окно. Пока папа пытался удержать дверь, мама бежала по ночному городу к тем самым ополченцам.
Через десять минут во дворе раздались крики и топот. Ополченцы пришли. Того мужчину, который едва не ворвался к нам, они выволокли на середину двора и поставили на колени.
— Ты на кого руку поднял? — голос ополченца Руслана, того самого, что предлагал помощь, был холодным, как сталь. — Тут люди мирные. Еще раз увидим — расстреляем на месте. Понял?
В ту ночь они забрали нас к себе, чтобы мы могли просто поспать в безопасности. А утром мы вернулись домой.
С тех пор Руслан стал нашим частым гостем. Он заходил просто так. Присаживался на край стула, ставил автомат у стены. — Вот, — говорил он, протягивая папе пачку сигарет или банку тушенки. — Хлеб вчера привезли, берите. Для нас эта банка тушенки была королевской едой. Праздником среди голодной зимы.
Однажды Руслан достал из кармана помятую фотографию. — Смотрите, это жена моя. А это сын. Скорей бы всё это кончилось...
Я смотрела на него и не понимала: как это возможно? Политики говорят, что мы враги. По телевизору говорят — война. А человек с автоматом приносит моему папе сигареты и показывает фото сына.
Война закончилась. Мы выжили. Спустя время вернулись наши соседи-чеченцы, которые уезжали в горы. — Наташа, — позвали они меня однажды. — Вам Руслан привет передал. Встретили его, он воевать перестал, уехал к семье. Счастлив, сына растит.
Я улыбнулась. Значит, где-то там, далеко, живет человек, который спас нас в ту страшную ночь. И в моем сердце навсегда остался этот горько-сладкий вкус: вкус тушенки, подаренной им, и понимание того, что человечность не знает границ и национальностей. Она просто либо есть, либо её нет.