Савва, папа и один странный скворечник

На улице Ветеранов асфальт заканчивался неожиданно.

Не то чтобы его специально обрывали. Просто давным давно, вероятно, строители посмотрели на сосны, на кривую дорогу, на деда Вацлава, который сидел на лавочке с утра до вечера, и решили: «А, и так сойдёт». С тех пор никто дорогу не делал.

Так и жили: у кого асфальт — у кого сосны.

Савва жил там, где сосны.

Ему было девять лет и три месяца.

Смарт-часы он просил три раза подряд — на Новый год, на день рождения и просто так, когда мама была в хорошем настроении.

— Ну зачем тебе? — вздыхала мама.
— Чтобы знать время! — говорил Савва.
— У тебя в телефоне есть время.
— Телефон в рюкзаке. А часы на руке. Это быстрее.

Мама купила.
Теперь часы лежали на тумбочке мёртвым грузом.
Савва забывал их заряжать.
Они показывали чёрный экран и тихо обижались.

— Опять сели, — говорил папа. — Может, им масло нужно?
— Пап, им не масло, им розетка нужна.
— Ну, масло тоже лишним не бывает.

Папа чинил вещи.
Не просто чинил — он их слушал.
Сядет в сарае на табуретку, включит лампу с зелёным абажуром, положит перед собой мотор — и замрёт. Как будто у него внутри наушники, а у мотора — радио.

— Слышишь? — говорил он. — Клапан устал. Надо заменить.

Савва прижимал ухо.
Мотор молчал.
— А может, он просто… сломался?
— Нет, — папа качал головой. — Сломанный молчит. А этот стонет.

Савва не слышал стона.
Он слышал только, как ветер шумит в соснах и где-то лает собака деда Вацлава.

У папы был синий свитер.
Свитер когда-то был новым. Мама покупала его в «Спортшустере» на распродаже.
Теперь он растянулся на локтях, на левом рукаве темнело пятно.
Папа говорил: «Это не пятно, это память».
Мама говорила: «Это масло. Дай я застираю».
Папа говорил: «Не надо. Оно ещё держится».

Папа носил этот свитер дома. На работу надевал другой — серый, без пятен.
Но дома — только синий.

— Ты как ёлка, — говорила мама. — Весь год стоишь, а к Новому году тебя наряжают.
— Я сам наряжаюсь, — отвечал папа. — создаю уют в доме, и весело подмигивал маме правым глазом. Мама смеялась и целовала папу в щеку.

Всё началось во вторник.
В класс пришёл Кирилл.
Кирилл сидел на последней парте, громко жевал ручку и почти сразу стал главным. Не потому что дрался. А потому что у него были белые кроссовки, которые светились, когда наступаешь на пятку.

— У меня «Найки», — сказал Кирилл на перемене. — Лимитированная серия.
Все смотрели на кроссовки.
Кроссовки не светились — пятка была на полу.
— А ты наступи, — сказал кто-то.
Кирилл наступил.
Кроссовки замигали синим.
— Ого, — сказали все.

Савва посмотрел на свои кроссовки.
Обычные. Серые. Шнурок развязался.

— А твой кто? — спросил Кирилл.
Савва поднял голову.
— Чего?
— Ну, родители. Кем работают?
— Мама — в фирме, — быстро сказал Савва. — По документам.
— А папа?
Савва замялся.

Он мог сказать: «Инженер».
Но папа не инженер. Инженеры чертят, считают, сидят в офисах.
Папа сидит в сарае с мотором на коленях.

— Он… чинит, — сказал Савва.
— Чего чинит?
— Всякое. Моторы. Пылесосы. Утюги.
Кирилл посмотрел на свои кроссовки.
— А, ремонтёр, — сказал он. — Понятно.

Савва не знал, что сказать.
Он просто стоял и смотрел, как Кирилл наступает на пятку.
Синий свет загорался, гас.
Загорался, гас.

После уроков Савва шёл домой и пинал шишку.

Она подпрыгивала, катилась, застревала в трещинах.
Ремонтёр.
Слово катилось за ним следом, как привязанное.

Дед Вацлав сидел на лавочке.
— Чего нос повесил?
— Ничего, — сказал Савва.
— Ну-ну, — сказал дед Вацлав. — У меня тоже нос есть. Я его не вешаю.

Савва прошёл мимо.

Дома папа сидел в сарае.
Лампа горела. Мотор молчал.
Папа вертел в руках отвёртку и не крутил.

— Пап, — сказал Савва с порога. — А можно тебя попросить?
— Можно.
— Ты… в школу не ходи.
Папа поднял брови.
— В смысле?
— Ну, на собрание. В пятницу.

Папа отложил отвёртку.
— А кто пойдёт?
— Мама. Мама пойдёт.
— А я?
— А ты… ну… — Савва смотрел на пятно. — У тебя свитер старый.
— Тёплый же.
— Там пятно.
— Это я дяде Толе помогал. «Волгу» чинили. Помнишь, рассказывал?
— Помню. Но все смотрят.

Папа снял очки.
Протёр их о футболку.
— Хорошо, — сказал он. — Надену серый.

Савва выдохнул.
Папа надел очки обратно.

— А мотор слышишь? — спросил он.
— Нет, — сказал Савва. — Я пойду уроки делать.

Уроки он не делал.
Он сидел в комнате и смотрел на мёртвые часы.

В пятницу у школы было шумно.

Ярмарка.
Родители несли пироги, поделки, вязаные носки, банки с вареньем.
Мама Саввы испекла имбирные звёзды. Они пахли так, что даже собака деда Вацлава пришла и села у входа, глотая слюни.

Папа принёс скворечник.

Савва увидел его издалека и сразу захотел провалиться сквозь землю.
Скворечник был… странный.

Не как в магазине — ровный, белый, с аккуратным крылечком.
Этот был похож на домик, который строил пятилетний сосед Ваня.

Доски все разного цвета: одна светлая, другая тёмная, третья вообще от какого-то ящика.
Крыша чуть съехала набок.
И с краю торчал сучок — длинный, кривой, как нос Буратино.

— Это жесть, — шепнул Кирилл своему другу.
Савва спрятался за колонну.

Папа поставил скворечник на край стола.
Рядом с мамиными имбирными звёздами он смотрелся как инопланетянин на детском празднике.
— Кофе будете? — спросил папа у тёти Вали из библиотеки.
— Спасибо, Лёш, я свой принесла.

Папа кивнул и пошёл к кофе-машине.
Скворечник остался стоять один.

Мимо проходили люди.
Смотрели. Отводили глаза.
— Оригинально, — сказала чья-то бабушка.
Савва сжался за колонной.
Почему он не может сделать нормально?
Как у всех.
Как в магазине.
Зачем этот дурацкий сучок.

— Чей это домик? — тётя Валя обернулась.
Никто не отвечал.

— Мой, — сказал папа.

Он стоял с бумажным стаканчиком. Из стаканчика шёл пар.
— Я его делал три вечера. Доски — из сосны. А сучок этот — я специально оставил.

— Зачем? — спросила тётя Валя.
— Синицам. Им цепляться не за что в пластиковых. А тут — нос.

Тётя Валя нагнулась, разглядывая сучок.
— Правда?

— Ага. Я в прошлом году вешал магазинный — ни одной синицы. А этот… — папа замолчал, потому что в стаканчик капнуло с крыши. — Ну, ещё не вешал. Но должна прилететь.

Савва выглянул из-за колонны.
Папа стоял, пил кофе и не улыбался. Он просто рассказывал про синиц.
Ему было всё равно, что скворечник кривой.

И тут Савва понял: ему не всё равно.
Ему обидно.
Не за себя.
За папу.

Потому что папа старался три вечера, а никто не сказал спасибо.
— А вы можете научить?
Савва вздрогнул.
Это сказал Кирилл.
Он стоял у стола и трогал сучок пальцем.
— Научите делать такой?
Папа посмотрел на него поверх очков.
— Хочешь?
— Ну, у нас на даче синицы есть. А домик старый сгнил.
— Можно, — сказал папа. — Приходи. У меня в сарае доски есть.

Кирилл кивнул.
Отошёл.
Кроссовки на секунду мигнули синим — он наступил на пятку.

Савва стоял за колонной и не дышал.
Он сказал «приходи».
Кирилл сказал «научите».
Никто не смеялся.

Домой шли молча.

Савва нёс скворечник в пакете. Пакет шуршал, сучок упирался в бок.
Папа шёл рядом и смотрел на сосны.

— Пап, — сказал Савва. — А правда синицы прилетят?
— Правда.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, — папа поднял воротник. — Они умные. Понимают, где для них старались.

У крыльца сидел дед Вацлав.
— А, — сказал он. — Победители идут.
— Мы не победители, — буркнул Савва.
— Ну да, ну да. А по радио сказали: «Ученик третьего класса Савва и его отец сделали лучший скворечник года».
— Не может быть.
— Может. Я своими ушами слышал. Радио не врёт, оно только шипит иногда.

Савва посмотрел на папу.
Папа стоял, прислонившись к двери, и улыбался в воротник.

— Твой дед, — сказал дед Вацлав. — Папин отец. Тоже всё руками делал.
— Знаю, — сказал Савва. — Он моторы чинил.
— Не только. Он сарай этот строил. Своими руками. Ему говорили: иди на завод, инженером. А он не пошёл.
— Почему?
— Говорил: я руками слышу. А на заводе — чертежи. Бумага не поёт.

Савва посмотрел на свои руки.
Десять пальцев. Царапина от кота. Чуть-чуть зелёнки на большом — неделю назад порезался бумагой.

— А я так могу?
Дед Вацлав хмыкнул.
— А ты спроси у отца. Он тебе отвёртку дал. Не просто так.

Савва поднял пакет со скворечником.
— Пойдём, пап.

Вечером в сарае было тепло.

Лампа с зелёным абажуром гудела чуть-чуть, как шмель.
Папа сидел на табуретке, держал на коленях мотор и слушал.

— Слышишь? — спросил он.
Савва приложил ухо.
— Нет.
— А так?
Папа постучал по корпусу ногтем.
— Слышишь звон?
— Это просто звон.
— Нет, — папа покачал головой. — Это он говорит: «Я здесь».

Савва молчал.
Мотор молчал.
Папа молчал.

— Пап, — сказал Савва. — А если я не услышу?
— Ничего.
— Как это — ничего?
— Ну, — папа потёр переносицу. — Если не моторы — значит, что-то другое.
— Что?
— Не знаю. Ещё не придумал.
— А когда придумаешь?
Папа посмотрел на него.
— А ты сам придумай. Ты же не я.

Савва подумал.
— Я хочу рисовать.
— Рисуй.
— Ты не обидишься?
— Нет. Ты — ты. Я — я.
— Но ты всё равно мой папа.
— Ага, — сказал папа. — Это уже навсегда.

Савва взял отвёртку.
Она была холодная и тяжёлая.

— Держи, — сказал папа. — Только не потеряй.
— Не потеряю.

Он примерился к доске.
Доска пахла сосной.
И чуть-чуть — папиным свитером.
Пятном.
Которое не пятно.

На смарт-часах замигал значок батарейки.
Савва снял часы, положил на полку.

— Они же разрядятся, — сказал папа.
— Ничего. Я завтра зарядку найду.
— А если не найдёшь?
— Значит, воскресенье, — сказал Савва. — В воскресенье я их всё равно не надеваю.

Папа улыбнулся.
— Логично.
За окном стемнело.
Дед Вацлав ушёл с лавочки.
Собака деда Вацлава ушла за дедом Вацлавом.
Где-то далеко, на той стороне, где асфальт, зажглись фонари.
А здесь, где сосны, горела только лампа с зелёным абажуром.
И мотор на папиных коленях молчал.
Но Савве вдруг показалось — чуть-чуть, самую капельку, — что он слышит.
Не стук. Не звон.
А что-то тёплое, тихое, внутри.
Как будто мотор говорит: «Я здесь. Я подожду».
Савва вкрутил первый шуруп.
Кривовато.
Ничего.

Папа рядом дышал в такт.