Как я прожила три года в подвале, или Никас С

Мы познакомились с моим будущим (и уже бывшим) мужем там же, в подвале. Случайно, как и всё самое важное в то время.

Я пришла туда позировать для многофигурной композиции — на роль какой-то богини. То ли Афродиты, то ли музы Аполлона. Уже не припомню.

Москва. Чистые пруды, переулки у Сретенки. Старинный доходный дом с одним-единственным подъездом, где высоченные потолки были украшены потрескавшейся побелкой и рельефами с арфами. Чёрный вход для прислуги — наглухо забит досками. Наша дверь — с решёткой. Три пролёта вниз. Уже на лестнице ощущался лёгкий, почти благородный запах старого камня и забвения.

Привёл меня туда один живописец. Мы не были знакомы, но я давно знала и уважала его по блестящим рисункам, что висели в Музее Рисунка Академии — там, где я провела свои шесть незабываемых, строгих лет).

Спускаемся. В нос ударяет густой, почти осязаемый воздух: сырая глина, пыль веков и сладковатая пыль гипса. Встречает нас седовласый хозяин мастерской — скульптор с улыбкой.

Помещение — метров сто. Окна есть, но где-то под самым потолком, словно бойницы в крепостной стене. Свет, пробивающийся сквозь стёкла, густыми золотыми лучами выхватывает из полумрака нескончаемый, магический танец пылинок.

Большая свободная комната в духе лофта, которую не придумали дизайнеры, а породило само время. Ободранный старинный кирпич, с потолка свисают провода со старинными желтыми лампочками-грушами. Многоэтажные огромные тяжёлые полки, гнущиеся под грузом эскизов, этюдов, зарисовок. Бесчисленные баночки, скляночки. Свечи в наплывах воска. Фонарики с цветными стёклышками. Старый деревянный шкаф, хранящий тайны предыдущих эпох. И в углу — огромная, неоконченная фигура, чьё отражение в пыльном зеркале пугало по ночам, как призрак прошлого хозяина.

Это был настоящий тёмный уголок Художника. Место, где он, уединившись от мира в самом сердце Москвы, оставался наедине со своими демонами и ангелами. Шума машин не было слышно. Из колонок лились гитарные переливы. На низком стеклянном столике стояли бокалы и бутылка ледяного просекко, тарелка с пармезаном и оливками.

Всё это меня заворожило. И — откликнулось. Вот чего мне не хватало до этой встречи: не богемности, а этой тишины. Не хаоса творчества, а этого уединения.

Я позировала. Мы весело общались. Потом рисовальщик ушёл.

Прошло полгода. Меня пригласили пожить здесь. Это стало местом, где я могла рисовать, а вечерами выныривать в шумный поток толпы на бульварах. Утром — гулять по опустевшим переулкам, встречая только неугомонных курьеров. Бегать по Чистопрудному бульвару и, надышавшись морозным воздухом, возвращаться обратно в наше подземное царство.

Там было всё для жизни. Аккуратная маленькая кухня. Душ. Огромное помещение для работы с глиной, с ваннами, затянутыми плёнкой, где спали монументальные замыслы. И комната поменьше — моя. Где я работала. И жила.

Однажды в мастерскую пришёл Никас Сафронов. Мой будущий муж работал с ним над проектом. Нас представили. Никас, оценивающе взглянув, забавно крякнул: «А-а, мадмуазель Муза! Понятно-понятно…»
Сейчас, конечно, жалею, что не сделала с ним селфи. Так, для истории. Но, возможно, некоторые встречи и должны оставаться лишь в памяти — размытым пятном, странным звуком и лёгким послевкусием неслучившегося анекдота.

А теперь тот самый вопрос...
Почему я осталась там, в царстве пыли и призраков, хотя могла жить в светлой, но пустой комнате с обычными окнами?
Быть может, потому, что одиночество среди гипсовых слепков и теней прошлого казалось менее громким, чем одиночество в четырёх стенах, где тишину нарушало лишь эхо собственных мыслей. Подвал был полон — историями, образами, «чужими» жизнями. А своя комната была пуста. Что страшнее?

В конце концов, три года в подвале — это не срок. Это — состояние. Состояние между прошлым и будущим, между землёй и искусством, между одиночеством и той насыщенной тишиной, в которой только и можно расслышать голос чего-то настоящего. Хотя бы — голос собственного сердца, отбивающего такт под гитарные переливы из старой колонки.