Грустный клоун. Часть 3

Дни переплетались. Неудачные знакомства забывались, сердечные раны — с переменным успехом — зарастали. Слёзы промывали глаза. Но идея встретить «того самого» не отпускала. А откуда бы им взяться, переменам в выборе? Она не искала мужчину — она искала роль. Роль спасительницы, музы, последнего пристанища для уставшей души. Розовые очки плотно сидели на переносице, шоры не давали смотреть по сторонам. Логическую цепочку между «тогда» и «сейчас» разглядеть было невозможно.

Новая встреча случилась на открытии выставки. Персонаж был яркий, сам увидел её в толпе, будто высмотрел нужный мазок на холсте. Он тоже плыл по течению и не мог бы внятно объяснить, почему именно она. Мужчина старше, уже прочно стоящий на земле, а точнее — слегка опирающийся на трость после недавнего перелома. Чуть ниже ростом, полноватый, с испанской бородкой, от которой веяло дешёвой романтикой. Настоящий артист. Кот Базилио — не дать, не взять.

Знакомство он начал настырно, подшучивая. Вместе цокали бокалами за открытие. Когда она замёрзла, он брякнул: «Иди пописай, согреешься!» — и сам же залился сиплым хохотом. Женщины постарше плевались в его сторону ядовитыми репликами: «Придурок!» Девушка слышала, но не придавала значения — ей важно было внимание.

Провожали толпой к метро. Он был в щегольской кепке, прикусив сигарету, орал громче всех. Голос у него был правда особенный — громкий, с бархатной хрипотцой, таким можно зачитывать стихи, и можно орать "Занято". Они разошлись на станции в разные стороны, но внимание этого яркого, пусть и среднего по внешности, человека запало ей в душу. Она сама нашла его в сетях, стала лайкать. Завязалась переписка. Он прислал ей стихи: «Старый пень расцвёл, тянет ветки к лицу… Я надеюсь и плачу, влюбился». Ей — около двадцати семи. Ему — под пятьдесят. Он больше годился ей в отцы, чем в любовники. Но кто её остановит? Наступала календарная и гормональная весна, её любимое состояние — влюблённость. Пусть на месяц, на неделю — побыть на пике экстаза, когда эндорфины бьют фонтаном.

Первое свидание. Он спросил заранее, какие цветы она любит. «Кустовые розы», — сказала она. Пришёл с пустыми руками. Проходя мимо цветочного, вздохнул: «Я беден как церковная крыса. Зачем я тебе?» Видимо, его донжуанский надрыв таял от мысли, что эта девчонка хочет его ободрать. Этот не уважительный жест она не заметила. Ей было важно другое — чувства и то, что он рядом. А откровенный ****ёж на первых порах она не сочла тревожным звонком. Он угостил её дешёвым кофе и слойкой.

Второе свидание. Уже цвела черёмуха. Гуляли по Коломенскому. Он резко остановился: «Должен сказать кое-что важное. То, что может помешать нашей любви». Признался, что ещё женат. Живут отдельно, но развода нет. Пообещал подать. Позже даже показал какую-то бумажку — но зачем ей читать? Она верила на слово.

Свидание в ресторане. Он оделся — красавчик! Шейный платок, надушенный, скрывал стареющую шею. Пиджак пытался создать иллюзию талии и прикрыть пузико. Подстриг брови, протёр очки. Над их столиком витал воздух лёгкого несоответствия — угасающий мачо и нежный бутон. Он и гордился, и смущался одновременно. Она хихикала над его пошлыми шутками.

Вообще, он был пошлым во всём. И это было то, чего ей так не хватало — признания тёмной стороны, тени, простых желаний. Она была заложницей стереотипа о «хороших девочках», которым «ничего не надо», которые «духовны» и оттого несчастны, потому что в них всегда жил диссонанс: между тем, чего хочет тело, и тем, чего от них ждут.

И вот пробираемся к финалу.

Он пригласил её на ужин к себе, в Подмосковье. Встретил на «Выхино», благородно оплатил маршрутку. Они помчались сквозь пыль стройки и вывесок «Горячие пончики» в его логово.

Маленькая, но симпатичная однушка. Ремонт в стиле «ампир на что хватило». Кресло с изогнутыми ножками, позолота, полосатые обои. В комнате — диван, большой аквариум с жёлтой, заброшенной водой, словно его никогда не чистили.

 Три толстые, апатичные рыбы лениво плавали в этом мутном киселе, словно воплощали его выдохшуюся похоть, его желания, которые давно отстоялись и покрылись илом.

 Он, между делом, поведал, что принимает таблетки от давления. Виагру — нельзя. Это было не предупреждение, а оправдание заранее. Мол, не я виноват, а возраст, здоровье. Она кивала, уже чувствуя холодок разочарования ещё до начала, но жар внизу живота — жар от собственной надежды — был сильнее.
Он тоже почувствовал волну желания. Целовались. Он разделся. Пытались найти позу, в которой она хоть что-то ощутит. Не нашли.

Через неделю она получила от него книгу — сборник стихов серебряного века с дарственной надписью: «Дорогой мой бутон, наше цветение было кратким, как сон. Но какой аромат!». Она улыбнулась, поставила книгу на полку между учебником по психологии и романом Донцовой. Иногда, проходя мимо, она проводила пальцем по корешку. Ей было смешно и немножко грустно. Так, должно быть, чувствует себя коллекционер, получивший в дар очень яркую, очень крикливую, но совершенно бесполезную фарфоровую статуэтку.

Жизнь — это полка, куда мы ставим опыт. Некоторые экземпляры ценны, а некоторые — просто красивая пыль. Главное — вовремя стряхнуть пыль. Но она не стряхивала. Она оставляла статуэтку на полке, как трофей. Не трофей любви, а трофей своей выносливости.

 «Смотри, — будто говорила она сама себе, — я пережила и это. Я уже не та дура, что плачет». Но эта новая роль — роль коллекционера разочарований — была самым прочным футляром из всех. В нём можно было похоронить надежду навсегда, назвав это взрослением.Самый безопасный и самый грустный исход.