Старая тетрадь с обложкой коричневого цвета

Я  в  сотый  раз  повернулся  на  другой  бок,  но  это  опять  не  помогло.  Спать  не  хотелось. Провёл  рукой  по  тускло  освещённой  стене.  Стена  была  гладкой,  холодной  и  приятной  на  ощупь.  Рисунка  обоев  не  различить. Было  одно  удовольствие  –  скользить  по  ней  ладонью,  вынутой  из-под  тёплого  одеяла. 

По  утрам  меня  будит  шмель  или  ветка  старой  яблони  о  подоконник  ласково  трётся.  Это  старая  яблоня,  уже  совсем  старая,  но  яблоки  всё  ещё  даёт,  протягивает  их  прямо  в  окно  -  стоит  лишь  протянуть  руку.  Ветреной  ночью  яблоки  падают  и  катятся  по  крыше  вместе  с  желудями  и  звёздами.  Тогда  не  разобрать  -  где  стук  собственного  сердца,  а  где  деревья  и  небо  с  крышей  играют.  Наберёшь  яблок  полную  корзину,  и  пальцы  ещё  долго  будут  пахнуть  их  соком.

На  столе  накрыта  старой  газетой  вазочка  с  малиновым  вареньем,  рядом  открытый  ноутбук  и  тетрадь  в  клетку  с  обложкой  коричневого  цвета,  но  мне  не  до  этого.  Всё  вокруг  движется,  всё  вокруг  живое  и  внимательное.  Только  отвернёшься,   в  следующий  раз  уже  не  заметишь.  А  раз  не  заметишь,  то  чего-то  уже  не  стало.  Некогда  мне:  нужно  набрать  из  бака  дождевой  воды  и  полить  цветы,  нужно  спуститься  в  погреб  и  поднять  ящерок.  Положишь  такую  на  крыльцо,  она  согреется,  оживёт  и  снова  в  погреб.  Нужно  приготовить  себе  завтрак  и,  сидя  на  крыльце,  внимательно  следить  за  тем,  как  деревья  раскачивают  небо.
Осенью  почти  никогда  не  бывает  радуги.  А  сегодня  можно  увидеть  цветастую  дугу  и  вспомнить,  что  каждый  охотник  желает  знать,  где  сидит  фазан.  На  душе  от  этого  теплеет,  оттаивает  такая  светлая,  почти  неземная  грусть,  и  уже  совсем  не  гнетёт  мысль  о  том, что  мне  слишком  много  лет.

В  доме  много  комнат.  Я  сплю  наверху,  на  втором  этаже.  Кухня  отдельно, вместе  с  баней,  сараем  и  гаражом.  В  бане  аромат  березовых  веников.  В  гараже  инструменты  и  газ  в  тяжелых  красных  баллонах.  По  баллонам  бегают  жуки.  Одного  поймаешь,  а  он  притворится,  словно  неживой.  Сажаешь  его  обратно  на  баллон,  и  он  убегает. А  ещё  в  гараже  лежит  лестница  -  для  того,  чтобы  можно  было  залезть  на  крышу  и  проваляться  там  до  самого  вечера.  И  бочонок  с  керосином  -  это  для  лампы,  к  которой  каждую  ночь  слетаются  мотыльки.

 А  ещё около  леса  есть  водонапорная  башня,  смотрящая  поверх  деревьев,  и  молчаливая  лента  дороги,  уходящая  к  станции,  и  особенно  хорошо  слышны  голоса  поездов,  которые  так  часто  поют  вместе  с  птицами.  А  внутри  этой  башни  ржавые  стенки  и  тёплая,  нагретая  солнцем  вода  по  щиколотку.  Блики  света  играют.  Там  внутри  живёт  эхо:  скажешь  слово,  и  завтра  утром  оно  откликнется  у  распахнутых  окон  комнаты  на  втором  этаже.  На  водонапорную  башню  лучше  всего  ходить  одному.  Там  лучше  всего  встречать  рассвет.  Кажется,  встречаемый  рассвет  -  самый  первый,  и  до  него  была  одна  длинная,  рассыпавшая  звезды  на  долгие  годы,  ночь.  И  птицы,  при  появлении  солнца,  на  несколько  секунд  замолкают,  словно  вслушиваются  в  горизонт,  что  скажет  им  солнце.

А  ночью  мне  приснился  сон.  Будто  я  сижу  за  столом  и  пишу  что-то  в  тетрадке  с  обложкой  коричневого  цвета.  А  напротив  меня - Чехов.  Антон  Павлович.

-  Хочешь? - спросил  Чехов.  Он  показал  мне  на  стакан  чая,  стоящий  на  столе.  Было  очень  странно  -  сидеть  вот  так  напротив  него.  Как  всегда  в  подобные  минуты  -  не  понимаешь  что  происходит.  Он  был  совершенно  такой  же,  как  его  растиражированный  образ,  но  и  абсолютно  другим.  Каким  -  объяснить  я  не  могу.
Он  дышал  напротив  меня,  а  я  -  замер.  В  его  выдохе  слышалась  небольшая  хрипотца,  а  еще  очень  тихо  покряхтывал  время  от  времени.  Мы  молчали.  Ему  разговор  был  не  нужен.  Мне  -  тоже.  Спрашивать  было  нечего.  Спрашивать  -  значило  беспокоить.  Беспокоить  Чехова  я  не  хотел.  Так  мы  просидели  с  ним  около  получаса.  Я  смотрел  на  него  -  не  мог  не  смотреть  и  старался  делать  это  как  можно  учтивее.  Он  все  глядел  в  сторону,  но  по  его  спокойствию  я  понимал,  что  его  не  тяготит  моё  присутствие  и  моё  разглядывание.  Это  было  приятно.

Наконец  я  встал.  Он  поднял  на  меня  глаза  и  дрогнувшим  голосом  сказал:

-  Ты  уходишь?  А  чай  остыл. - Пишешь  что-то? - он  кивнул  в  сторону  моей  тетрадки.
-  Пытаюсь, - просипел  я.
-  Старайся,  тебе  это  нужно, - ответил  Чехов.  Я  улыбнулся  от  смущения  и  от  счастья.  Он  тоже  улыбнулся  и  открыл  было  рот,  чтобы  что-то  сказать  ещё, но...  я  проснулся.
Я  лежал  на  кровати  и  улыбался,  поглядывая  на  тетрадь  с  обложкой  коричневого  цвета,  лежащую  на  столе,  и  не  мог  убрать  улыбку  с  моего  лица.  Да  и  не  хотел.