Флакончик или первый раз

               
                1.               

Пашка Мамаев ехал домой в отпуск — целых двадцать дней вместе с дорогой. Такой срок ему дали за безупречную службу.

До Читы он добрался поездом, оттуда — самолётом до Омска, а там с пересадкой на Целиноград. На высоте одиннадцати тысяч метров, глядя в иллюминатор, он чувствовал, как душа поёт: он летит домой!

Из трёх лет службы он отслужил только год, и выходило, что дорога туда и обратно займёт трое суток, а дома он пробудет целых четырнадцать дней. Почти половина месяца — богатый подарок для солдата срочной службы в Монголии, откуда мало кому выпадает отпуск.

Он летел, и душа его пела не по маме, не по папе — по девушке. За этот год он написал ей столько писем и получил столько же волнующих ответов, что сейчас, перед встречей, просто ликовал. Они познакомились три года назад. Два года встречались, и вот уже год она ждала его и обещала ждать все три.

Тая была красивой — чуть склонной к полноте, как говорили старые люди. Длинные светлые волосы, цвета желтка, заплетённые в тугую косу, тонкая талия, голубые глаза — как бездонное казахское небо, и чуть вздёрнутый носик над чувственными губами.

Пашка боготворил её и любил до боли, хотя у них ничего не было, кроме долгих, изнурительных поцелуев. Она была на год младше: ему шёл двадцать первый год, ей — двадцатый.

В Целинограде самолёт коснулся бетонной полосы ровно в четырнадцать ноль-ноль. Пробежав с гулом по полосе, он вырулил к зданию аэровокзала, качнулся на тормозах и замер. Пашка быстро прошёл к стоянке такси, назвал адрес и поехал в город.

Дома его встретила мать — отец в субботу был на работе, судил соревнования по лёгкой атлетике. Пашка обнял её, умылся с дороги, поел приготовленный обед и, поблагодарив, сказал:

— Мам, я сейчас пойду к Тае. Ты со мной?

— Если не возражаешь, я с тобой. Только я бы не хотела, чтобы ты туда ходил.

— Почему?

— Не нравится мне эта девушка.

— Мам, ну согласись — она красивая. И я её люблю!

— Красивая, — не стала спорить мать. — Вот поэтому и не нравится.

Пашка улыбнулся:

— Познакомишься с её родителями — и твоё мнение изменится.

— Не изменится, Паша. Я сердцем чувствую: не пара она тебе. Нечестная она.

— В каком смысле?

— На обмане к тебе живёт. А материнское сердце вещует… Не ходил бы ты.

— Мам, ты знаешь, какие она письма мне пишет?! Так писать и держать камень за пазухой? Исключено!

Мать пожала плечами и не стала больше возражать. «Время покажет», — подумала она про себя. И они быстро собрались.

                2.

У калитки дома, стоявшего одиноко на пустыре, свирепо залаял пёс. Из дома выскочила Тая:

— О! Солдатик приехал! — и, пересадив пса на короткую цепь, пригласила гостей в дом.

Павел с мамой вошли в просторную кухню. Их встретила Анна Сергеевна, мама Таи, и сразу пригласила в светлый зал. Тая вошла следом. Все расселись. Павел не мог оторвать взгляда от Таи — такая она была желанная, красивая. Тая помогала накрывать стол. Завязался разговор — о доме, об отце Таи, машинисте тепловоза, который был в рейсе. Говорили о работе, о жизни, о службе Павла. За вечерним столом мамы всё говорили о детях.

Молодым хотелось остаться вдвоём — особенно Павлу, который горел от нетерпения. Наконец они вышли подышать воздухом. Заодно надо было купить хлеб — Анна Сергеевна попросила Таю забежать в лавку.

Они кинулись навстречу и утонули в поцелуе.

— Тая, давай поженимся! — страстно прошептал Павел.

Тая мягко отвела его руки:

— Ты ведь меня не любишь, ты хочешь моего тела…

— Нет. Я люблю! И давай завтра сходим в ЗАГС, подадим заявление, и, может быть, нас распишут сразу, как солдата срочной службы. Ты согласна?

— Можно я подумаю?

— Тая, у меня всего четырнадцать дней. Уже тринадцать. Соглашайся — завтра я с родителями приду сватать.

Павел снова обнял её. Тая кивнула:

— Хорошо…

Поздно вечером Павел с матерью вернулись домой. На следующий день он с Таей были в ЗАГСе. Им отказали даже в приёме заявления. Заведующая объяснила:

— Солдат срочной службы не регистрируется. Если бы у вас был совместный ребёнок — тогда да. А так приходите после службы.

Покидая ЗАГС, оба расстроились. Тая вдруг сказала:

— Всё, что делается, — к лучшему. Но я всё равно согласна быть тебе женой, хотя бы гражданской. Можешь завтра приходить сватать

                3.

Ольга Владимировна была против затеи сына и возмущалась: ЗАГС отказал, а он, как телок, лезет не в своё стойло. Павел молчал. Тогда Иван Васильевич отослал Павла гулять и заступился за сына:

— Ты чего это, мать?! Парню без пяти минут двадцать один год, а он солдат, и ко всему прочему — девственник!

— Откуда ты знаешь?

— От верблюда! Была бы дочь — знала бы ты. А они любят друг друга и хотят этого. Почему я должен отказывать сыну?

— Но она не девочка, она женщина! И молчит — чует моё сердце, обман здесь.

— Ну что ты можешь чувствовать? Пусть даже женщина — природе не откажешь.

— А ребёнок?

— Ну и что? Воспитаем.

— Ага, так они тебе его и дадут!

— Дадут! Никуда не денутся. А пока собирайся — пошли сватать.

Фёдор Иванович, отец Таи, хмурился: он считал, что дочь должна сначала учиться, а потом выходить замуж. А тут — без регистрации, отдают дочь солдату, который через десять дней уедет, а вернётся ли — неизвестно. Но после первых ста пятидесяти граммов он разомлел, подобрел и полез целоваться со сватами. Тая то и дело выходила с матерью в другую комнату, шепталась, а возвращалась с яркой улыбкой и садилась рядом с Павлом.

К вечеру Анна Сергеевна собрала дочь в дорогу, всплакнула, проводила до порога. Фёдор Иванович расстался со сватами у калитки, устало покачиваясь, махнул рукой.

Первая ночь длилась почти без перерыва — в сладком томлении. Так продолжалось все оставшиеся десять дней отпуска. И в аэропорту, уходя, он целовал её так, что она запомнила это надолго. Павел улетел в Монголию. Тая осталась ждать его у его родителей.

Под Новый год Пашка получил письмо. Родители поздравляли с последним годом службы, писали о своём житье-бытье. А в конце мать писала, что Тая ушла к своим родителям — хотя она напоминала ей, что мужа нужно ждать там, где проводила. Тая не послушалась. Причины не объясняла: «Приедешь — сам разберёшься».

Читать это было горько: любимая женщина не дождалась.

Павел не знал, что после первой ночи мать, перестилая постель, увидела на простыне большое пятно крови. А под кроватью — медицинский флакончик с запахом менструальной жидкости. Она рассказала мужу:

— Я же говорила — она лгунья! Она показала Павлу, что невинна, а он в таких делах ни бум-бум…

— Не лезь к ним, сами разберутся.

— Как ты не понимаешь! Она теперь, пока он служит, загуляет без стыда!

— Пусть гуляет. А ты не лезь, а то для сына станешь врагом. Да и Пашка наш теперь тоже, пока служит, баб наласкает.

— Да ну вас! — отмахнулась Ольга Владимировна и отвернулась к стене.

                4.

И вот Павел вернулся. Подъехал на такси к дому. Мать будто ждала его — выскочила из калитки и бросилась ему на шею. Долго стояли притихшие в вечерней тишине на окраине города, а потом медленно пошли в дом.

— Раздевайся, умойся, потом поужинаем.

— А где отец?

— Сейчас придёт — у соседей кабанчика режут.

Павел прошёл в спальню, встал у двери, взялся за косяк и посмотрел на кровать — здесь он впервые познал остроту любви…

— Почему она ушла, мам?

— Присядь, я сейчас.

Павел сел. Мать вышла и вернулась с исписанным листком. Павел прочитал — незнакомая рука писала:

«Милая Тая, я хочу тебя видеть вновь и вновь, целовать твои руки, сладкие губы, ласкать твою грудь и любить, любить, как прежде. Ты не забыла? Приходи. Твой – Серго».

Павел выпустил листок, глаза его увлажнились.

— Почему? Я же любил её!

— А я же тебе говорила: это не твоя женщина. Она у тебя была первой, ты у неё – нет.

                Конец.