Точно не Фауст

               … или не точно?


  1

   Встреча


  Я шёл по аллее, обуреваемый странными мыслями. Они были настолько странны, что подслушай их кто – решил бы, что я свихнулся. Стоит ли поэтому их озвучивать?
В этом состоянии не удивительно, что я услышал некий голос, произнесший:
- Эти мысли всё же недостаточно странны, чтоб быть безумными, и недостаточно безумны, чтобы быть гениально верными.
Удивлённый, я даже остановился. Неужели размышлял вслух?

Я посмотрел по сторонам: никого. Показалось.
- Нет, не показалось, - возразил голос.
Я чуть было не выругался. Значит, всё же съезжаю с катушек.
- Забавное выражение, - оценил голос.

И тут я понял, что фразу: «Эти мысли всё же недостаточно странны, чтоб быть безумными, и недостаточно безумны, чтобы быть гениально верными» - не мог произнести сумасшедший.
И сразу успокоился, усмехнувшись: Почему же не поговорить с умным человеком?
Но тут же подумал, что это же разговор с самим собой, а значит, всё же безумие.
- Похоже, вы окончательно запутались, - сказал голос.
- Почему вы обращаетесь ко мне на «вы»? – спросил я… самого себя?
- Вы предпочли бы, чтоб вам «тыкал» незнакомец? – парировал голос.
- Но кто вы тогда? – поинтересовался я, - Вас и другие слышат?
- Сейчас нет. А если я скажу вам кто я, то вы уверитесь, что сошли с ума. Поэтому давайте пока просто поговорим.
- Но о чём?
- Например, о том, о чём вы только что размышляли. Что в один совсем не прекрасный момент этот мир настолько испортится, что на него махнут рукой высшие силы, позволив уже Тому миру заполонить этот и погубить его. Мысль, кажущаяся невероятной для такого неверующего, как вы. Как вы к ней пришли?

Услышав это, я хмыкнул и пошёл дальше по пустынной в это время аллее сквера. Почему б не проверить этот голос?
- Видите ли, не знаю, как к вам обращаться…
- Обойдёмся без формальностей, - услышал я от него.
- Хорошо. Так вот, в последнее время я подсел на художественную эзотерику одного автора… с ником Ксандр. Наверно, отсюда и мысли.
- Вы проверяете меня. Вы и есть этот автор.
- Вас не обманешь.
- Да. Поэтому давайте перейдём к делу.
- К делу?
- А вы полагаете, я от нечего делать с вами говорю? Да ещё столь необычным образом, чтоб до вас дошла вся серьёзность этого вопроса. 

Я снова хмыкнул, показывая, что всерьёз не принимаю его слова.
Тогда в ответ уже хмыкнул он и сказал:
- Мне легко вас убедить в этом. Раз вы не верите своим ушам, то, может, глазам поверите? Глядите!
И тут же передо мной буквально из ничего, из воздуха, на аллее соткался представительный пожилой, седовласый джентльмен в прекрасном светло сером костюме с тростью. Иначе назвать этого господина не поворачивался язык.

Я поневоле остановился, и некоторое время молча изучал его взглядом. Черты лица правильные, но без особых примет. Чуть выше меня. Морок? Или что-то материальное?
Джентльмен, прочитав мои мысли, ответил:
- И да, и нет. И, как видите, ни рогов, ни хвоста, ни копыт.
Я, наконец, отошёл от его неожиданного явления и смог сказать:
- Что означает ваше « и да, и нет»?
- А вот что.
С этими словами он проткнул себя тростью, которая прошла сквозь него, не встретив сопротивления.
«Отличный фокус!» - лишь успел подумать я, как он протянул мне руку для пожатия. Я протянул свою и ощутил довольно энергичный ответ его ладони и пальцев.
На мой удивлённый взгляд последовала его улыбка
и слова:
- Вспомните-ка, лозунг некогда восставших студентов в Париже: «Будьте реалистами – требуйте невозможного!»  Тем более что невозможным прежде было многое из того, что потом стало обыденным.

- Вы правы… - сказал я, - но кто вы?
- Как вам сказать… в иные времена мне приписывали все свои грехи люди. Кто ж хочет сам нести за них ответственность? Согласны?
- Полностью. А ныне?
- Если выразиться на языке вашей эпохи… то я – как бы смотрящий за этой планетой.
- Надо же… А ваши возможности и полномочия?
- Огромны. Хотите, чтобы никто не помешал нашей беседе? Тогда смотрите!
И он, оставив трость висеть в воздухе, вытянул руки в разные стороны, развернувшись на месте и словно замкнув ими пространство вокруг сквера. На моих глазах мужчина попытался войти сюда и натолкнулся на невидимую прозрачную преграду. Ничего не понимая, он тыкался в неё раз за разом, пока ни отчаялся и, плюнув, ни ушёл. При этом из другого выхода из сквера без проблем вышла с ребёнком молодая женщина. 
Видя это, я поймал себя на том, что не удивился. У сумасшествия всё же есть свои преимущества. Ведь я точно не Фауст.
Седовласый понял это и усмехнулся, сказав:
- К хорошему быстро привыкаешь, не правда ли?
Я не возразил на очевидное и спросил:
- Но если вы не подбиваете людей на плохое, то для чего вы здесь?
- Пройдёмся ещё, - показал он, предлагая продолжить прогулку, и я согласился.

Мы немного прошли в молчании. Потом он сказал:
- Не для наказания, это точно. Люди сами себе наказание. Они уже дошли до того, что в состоянии уничтожить жизнь на этой планете. Интересно, что понимание этого их и останавливает. Мне это точно не нужно. За чем тогда я буду смотреть?
- Тоже верно. Но…
- … чем я тогда занимаюсь? – закончил мою фразу седовласый, - И почему не докладываю о здешних безумствах, приблизив настоящий Апокалипсис?
Я не возразил, именно это желая услышать.
- А то, что докладывать можно по-разному. Как доложишь, такое решение и подготовят, - сказал он.
- Вы… обманываете начальство? 
- Почему обманываю? Придаю направление его мыслям. При этом я, когда приходится, мешаю этому миру закончиться.
- Хм, - только и смог издать я.

Мы ещё прошли. Зажглись фонари.

- Но зачем вам я? – спросил я его.
- Понимаете, - ответил он, одновременно вертя с ловкостью фокусника в руке трость с белым набалдашником в виде головы льва, -  когда живёшь столько лет, столько лет этим занимаешься…. одним и тем же, с одними и теми же людьми…
- Одними и теми же? – переспросил я – Тысячи лет? Но люди столько не живут. Или вы хотите сказать…
- Да. Для человечества печально было б такое услышать, но в своём подавляющем/подавляемом большинстве…
Он говорил с паузами, словно подбирая слова.
- … что бы при этом оно про себя не мнило… Люди повторяемы. Меняются обстоятельства, ситуации, декорации, но не люди. Всё время одно и то же. Надоедает.
Хочется новизны. Удивите меня, и я вас вознагражу.
- А разве я не плоть от плоти человек, мириады которых уже прошли перед вами?
- Знаете, попадаются очень любопытные экземпляры. А вы же сочинитель…
- Что это мне напоминает?.. – сказал я, улыбаясь.
- Вы о «Фаусте», этой хитрой комедии старика Иоганна Вольфганга, которой привыкли так восхищаться те, кто её не читал.
- Почему хитрой и комедии? – не удержался я от вопроса.
- А вы, кроме множества благообразных словес и самых лучших намерений… ( помните, конечно,  куда последними вымощена дорога) коими в пиесе
(он так и сказал «пиесе»)
всё задрапировано, никогда не обращали внимания на сам сюжет?
- Что вы хотите сказать?
- А то, что главный герой сей истории, учёный доктор и естествоиспытатель, омолодившись, отправляет на тот свет мать своей Гретхен, дав ей лошадиную дозу снотворного, чтобы не мешала их сексу, брюхатит невинную юную Грету вне брака и убивает её брата, вступившегося за честь сестры. Потом бросает несчастную любовницу, которая в отчаянии топит их новорожденного ребёнка, за что её казнят.
Дальше он оказывается не прочь пошалить даже с Еленой Троянской, ни больше, ни меньше, брюхатя и её, путешествуя во времени, пожелает как будто создать счастливое место на земле, на которой для того нет места, - тут седовласый усмехнулся, поглядев на меня со значением, чтоб я понял всю иронию автора, и продолжил:
… а потому кусок земли для этого считает необходимым отвоевать у моря, попутно угробив пару стариков, и прочая и прочая.
И за это герой, неугомонный Фауст, в финале попадает в рай, как и погубленная им полюбовница, тогда как средневековые легенды отправляли Фауста в ад.
А почему ж в рай? Потому что богом было заключено пари со слугой его, Мефистофелем,  поспособствовавшим всему этому безобразию, пари о том, куда попадёт Фауст, раб бога, в итоге.  Бог же не мог проиграть… какой он тогда бог? А кто поставил бога в подобную ситуацию? Гёте. И ведь не подкопаешься, ибо объясняется Высшим Милосердием к вечно ищущему уму.
Таким образом, эту вещь можно читать по-разному. Как драму или философскую трагедию, как предлагал автор, и, как предлагает нынешнее время, вскрывшее иной пласт в произведении, как драмеди. Или нечто вроде «божественной комедии», только не Данте, а уже ироничного старика Иоганна.

Подумав, я не знал, что на это возразить. Незнакомец не исказил сюжет, приоткрыв истинный издевательский замысел поэта. И спустя века этот смысл мало кто признает.
Я в знак уважения к его толкованию склонил голову, а подняв её, с улыбкой сказал:
-  Вы – разоблачитель мифов и извлекатель квинтэссенции!
Он улыбнулся в ответ и тоже пошутил литературно в свою очередь, совместив сразу двух авторов разных эпох в своей шутке:
- Любите Рабле? Любите ли вы его, как люблю его я? Опускаю дальнейшее в цитате, перейдя сразу к финалу: «Так идите же к нему, к Оракулу Божественной Бутылки, услышьте её Дринк, живите им и умрите в нём!»
Я засмеялся. В оригинале было: «идите в театр, живите в нём и умрите в нём», кажется.
Поэтому я решил в ответ потревожить Шекспира, начав:
- Да, весь мир театр…
- … но труппа никуда не годится, - закончил он словами Уайльда.

С таким собеседником не соскучишься! – подумал я, -  Как жаль, что среди окружающих для меня подобного не нашлось…
- Ничего, - сказал он в ответ на моё сожаление, - есть книги и их авторы. Станьте одним из них, пресуществясь в свои тексты и, кто знает, возможно, будете тем же для кого-то в вашей нынешней роли, чем они для вас.
- Но на сегодня довольно, - добавил он, - Гляньте, что тут творится!

Я посмотрел в указанном его тростью направлении и присвистнул. У прозрачной невидимой стены, не пускавшей в сквер, столпилось множество возмущённых людей. Шёл час пик, а там был выход из метро, и, хотя можно было обогнуть сквер по тротуару, но сначала все наталкивались на преграду, привыкнув сокращать путь, и, не понимая, что происходит, обменивались мнениями. Вдруг преграда исчезла, и толпа потекла по дорожке через сквер. Я перевёл взгляд на своего собеседника. Того не было. Я поискал его взглядом в других местах сквера – безрезультатно. Он словно растворился, будто и не появлялся. Моё помешательство кончилось?
Но я совсем был не рад этому и побрёл к дому.

По мере приближению к нему мысли мои меняли направление, приземляясь. Я не мог вспомнить, когда ел сегодня, если вообще ел. То, что дома искать пищу бесполезно, я был уверен, и стал соображать: что продать, чтоб купить еды. Пожалуй, фотоаппарат. Тому, запавшему на него парню, Максу. Где у меня его телефон… Может, у него на ням-ням обменять?


                (продолжение следует)