memento, Морев

.









           Синющие неправдоподобные глаза юнца-продавца за прилавком во вьетнамской кофейне были размером с блюдца, что выглядело довольно странно для азиатской забегаловки. Да и сама кофейня, впрочем, невесть как устроилась на том диковинном местечке — её стеклянная матовая дверь с декоративной красной обезьянкой внезапно проступила в арке, соединяющей проспект с глухим проулком, добрую половину которого с незапамятных времён занимала синагога. На двери не было ни названия, ни строчки с графиком работы — только увесистый рифлёный шар из меди вместо привычной ручки. Ни дать ни взять секретный вход в нору подпольщиков из FAA: добавь сюда одиннадцать макак, и ни один безумный Коул не прошмыгнул бы мимо. Петрова, бесстыже паразитировавшая на давнем клиентском должке приятеля из еврейской общины, годами парковалась на стоянке при молельне, дабы не маяться со своим авто возле здания суда, и, заприметив в пятницу загадочную дверь, не упустила случая подёргать за медный шар. За дверью оказался тусклый квадратный закуток с едва мерцающей диодной лентой на стенах: банкетки и столы выпячивали деревянные бока из полумрака, а где-то там, в углу за низкой стойкой, поддельный синеокий вьет переминался на жёлтом клочке направленного света. Темнота, помнится, последний козырь дизайнера — заведение явно смахивало на подсобку ресторана, но грешно было сетовать на жалкий интерьер, ведь юнец, как на поверку вышло, недурственно знал своё дело; с ловкостью иллюзиониста он превратил варку робусты в шоу, в финале церемонии приправив варево щепоткой соли. Отменный кофе. Да что там — умопомрачительный. Спустя двадцать минут Петрова выбралась из закутка наружу, держа в руке маленький пакет с изображением лукавой длиннохвостой обезьянки — внутри пакета шуршал листок с ритуальным пошаговым рецептом да весело позвякивал вьетнамский фин.
           Утром понедельника Петрова мысленно нацепила нонлу, вскрыла упаковку с зёрнами и принялась за кофейный обряд, краем глаза поглядывая на рецепт и слушая новости на местном канале. Где-то на пятом рецептурном пункте из телевизора донеслось, что её сокурсника Морева, — известного в городе юриста, — пырнули в вестибюле банка. Петрова непроизвольно дёрнула рукой и опрокинула фин, залив бурой жижей прабабкин голландский столик...




           На факультете каждый студент знал наизусть любимую фразу декана, которую тот неизменно повторял на званых посиделках, подбираясь к отметке в два промилле: уголовка — для дебилов, настоящему юристу — все законы мира.
           Судя по тому, как сложилась жизнь Петровой, профессор был прав: она ушла в адвокатуру и очутилась в лабиринте сучьих уголовных актов, единственное предназначение которых — выскабливать мозги любому, удумавшему заглянуть Фемиде под повязку. Первые пару лет ещё наивно удивлялась, ради какого несусветного дерьма люди разменивают свободу на правила внутреннего распорядка, но и эта забава вскоре сошла на нет. Петрова тихо стервенела день ото дня, мотаясь между залами суда, заплёванными отстойниками в отделах и провонявшими клетями изолятора, начиная догадываться, отчего её коллеги заканчивают карьеру с циррозом в анамнезе. Как и все безвольные люди, она захлёбывалась в рутине, годами меняя на календарях ближайшую дату своих судьбоносных перемен, пока не заметила, что зыркает на мир пустыми глазами патологоанатома. На тринадцатом году практики в уголовном болоте, помноженной на практику извечного полуодиночества в собственном доме, Петрова окончательно сломалась. Вместо очередного проходимца завела кошку. Вот тут-то бог, видимо, решил снять ремейк про многострадального Иова с Петровой в главной роли — ей с какого-то перепугу позвонил Морев. Вернее — написал сообщение, выудив её страницу в соцсети...
           Морев, без сомнений, был лучшим на университетском потоке, и годы спустя по праву заколачивал колоссальные гонорары в арбитражных дрязгах, в то время как Петрова глазела на выписанные ордера, ожидая окончания безнадёжных дел и грошовых подачек от управы. Тем удивительнее было заполучить от Морева письмо с невообразимой просьбой подсобить ему с досрочным выходом из зоны — он, видите ли, года три назад «потерпел по службе за правду», а нынче жаждет глотнуть кислорода по другую сторону забора...
           О, этот змий цапнул Петрову за самую уязвимую точку в сердце, причём в крайне подходящее для удачной охоты время — Петрова мгновенно потеряла разум от желания быть хоть кому-нибудь нужной и не заметила в розовом мареве изощрённого любовного схематоза: сначала Морев искусно выпытал про её ничтожные депрессивные стишки, подвесив на крючок словами, что абсолютное доверие есть самый важный элемент во вселенной, неделимый и не подверженный порче, тот в точь как душа по Аквинскому; далее пошли в ход расспросы со скрытыми уловками и тончайшие комплименты, бьющие в цель с точностью лазерной наводки — не зря он полировал лавку на семинарах по тактике допроса; а следом Морев выдал обезоруживающий финал в виде мечты почувствовать её лицо в своих ладонях.
           Ему хватило месяца, чтобы сорвать все гайки с закрученной наглухо психики Петровой, вернув в её радужки искры безрассудного детского счастья.
           Яд от укуса проникал всё глубже — влюблённая Петрова буквально фонила от нерастраченности чувств, подбешивая обделённых Купидоном бабёнок в адвокатской конторе. Она, конечно, не была платоником, но, пребывая в сердечном раже, даже не обратила внимания на досадную Моревскую причуду: освободившись через несколько недель, тот поселился в её квартире; был по-прежнему жгуч в речах и по-джентльменски безупречен, но, как ни удивительно, близость с ним приключилась лишь однажды.
           — Вы, женщины, трахаетесь, чтобы снять напряжение, — сентенциозно объяснил он, нервно подергивая ступнями под одеялом, — а мужики трахают, когда нет напряга. Как в ролике про бессонницу и налоги, помнишь?
           — И что там за напряги? — Петрова рассмеялась, забравшись на него сверху.
           Морев запустил пальцы в её волосы, невесомыми прикосновениями к затылку в миг доведя до дрожи; пробежал подушечками вдоль позвонков, провоцируя судорожный рефлекс течной самки, и, улыбнувшись в ответ, спросил: «Слушай, Тат, это ведь твой отец рулит в контрольном управлении?»

           Потом, когда, собственно, всё было кончено, Петрова ещё долго не могла надивиться на свою одержимость страстями по Мореву, на слепую воронью эйфорию от его плутовской лести и на доселе неведомую, граничащую с безумием, решимость, с которой она взялась увещевать отца поменять втихую даты на протоколах ревизионных проверок по делу новоявленного мужа — сановитый папаша, откровенно презиравший её за отсутствие амбиций и любовь к французской классике, от изумления не стал перечить и, в пару кликов совершив подлог, позволил жениху вернуть себе ощутимый капиталец. И даже не то, что пройдоха Морев тотчас заблокировал её повсюду, едва добравшись до своих деньжат, вытравило из Петровой остатки веры и раздробило душу наперекор Фоме, а то, что месяцем спустя этот выжига женился, предпочтя ей гранд-даму из городского комитета по земелькам...
           Об этом она и рассказывала невозмутимому психотерапевту следующие полгода, теряясь вместе с ним в догадках, зачем Мореву в возрасте Христа обматываться цепями брака с женщиной, чьи внуки-близнецы вот-вот потопают на свою третью школьную линейку.




           ...Петрова возилась с прабабкиным столом, пропитывая салфетками рисунок из волокон махагони, избавляя вековые трещинки от пролившегося кофе, а в телефоне один за одним брякали злорадствующие, сочувствующие, дрожащие от сплетнической лихорадки сообщения: «Ты видела?!!», «Открой ссылку скорее!», «Танюха, набери!!!»
           Она не стала отвечать никому. Собралась, поехала в контору, выдумывая в пробке на мосту причины, почему бы не стоило трудиться в этот понедельник. На телефоне замаячил входящий вызов — звонил старый прошаренный опер Овсянников, с первых дней службы заполучивший кличку Конь то ли из-за своей почти лошадиной фамилии, то ли из-за способности батрачить на земле как битюг:
           — Михайловна, а ты знаешь, что твой бывший не хочет писать заяву? Не ограбление, говорит, долг нужно было вернуть, да пин-код забыл. Банкомат карту сожрал, а кредитор перенервничал, покоцал ножичком...
           — Да возбудят по составу, пиши не пиши... Странно, что ночью попёрся долги отдавать. Пин-код забыл? Неплохой сюжет для рекламы «Глицина»...
          — Ага... — опер хмыкнул в трубку, — Но тут мотивчик на загляденье... Мы разбойничка-то взяли, отследили по наружке. Порылись в переписке, весёлые факты всплыли — злодей-то, прикинь, эскортник. Своими отверстиями на выезде приторговывал. Морев пялил его две ночи, а в час расплаты код забыл. Уже изнасилованием попахивает, как тут за нож не схватиться? А завтра Моревская жёнушка с квалификационки приезжает, вот потеха-то будет...
           Петрова прыснула было со смеху от беспардонного ментовского юмора, но вдруг, вспомнив россказни Морева о бессилии в спальне, загоготала в голос, зашлась в каком-то безудержном хохочащем ликовании. Из динамика телефона сыпались вопросы оторопевшего опера: «Тань, ты чего? Доча, ты чего?! Таня!»

           И вроде бы рань несусветная для любой кафешки, но дверь с обезьянкой оказалась открытой. Петрова бросила машину во владениях раввина, вернулась в арку и потянула на себя рифлёный медный шар. Волоокий юнец-продавец не постарел за выходные, был по-прежнему обворожителен, светловолос и свеж как предрассветный василёк.
           — Давай-ка сегодня холодный по-вьетнамски. — Петрова ткнула пальцем на картинку в барной карте, забравшись на банкетку и уставившись своими дымчато-серыми в его дурманящие синие. — Вот скажи, глазастик, у тебя бывают напряги?







     *FAA, Коул, одиннадцать макак — FAA (Freedom for Animals Association) — группировка борцов за права животных, использовавшая символ «Армии 12 обезьян»; по этим символам на листовках и стенах Джейм Коул разыскивал подпольщиков в фильме «12 обезьян».
     *нонла — национальный головной убор вьетнамцев
     *фин — металлическая или керамическая кофеварка капельного типа.
     *правила внутреннего распорядка — правила (ПВР), регламентирующие распорядок дня в исправительных учреждениях и следственных изоляторах.
     *«...потерпел по службе за правду» — цитата из «Мёртвых душ» про Чичикова.
     *душа по Аквинскому — Фома Аквинский считал, что душа не состоит из материи, а, значит, не подвержена порче или распаду.
     *ролик про бессонницу и налоги — социальная реклама ФНС под лозунгом «Заплати налоги и спи спокойно».
     *Махагони — ценная порода древесины.
     *Битюг — рабочая лошадь-тяжеловоз крупной породы.
     *квалификационка — квалификационный экзамен: форма итоговой или промежуточной аттестации, проверяющая профессиональные знания, навыки и компетенции специалиста.