Пьеса

Над величавой рекой возвышался асимметричный провинциальный театр в стиле позднего модерна. Южную часть фасада украшал портик из четырёх полуколонн, северную — большой балкон. Вертикальная плотная лепнина с растительными орнаментами, гирляндами и лирами. Красоту парившей над театром эстетики дополнял бас далёкого парохода, похожий на бархатистый колокольный звон.

В асимметричном театре давали гастрольный показ столичной постановки «Вишнёвый сад» — с аншлагом, антрактом и буфетом. Нынче ожидалось третье и четвёртое действие показа: ключевой монолог Лопахина, последний бал Раневской, продажа поместья, вывоз мебели, картин маслом и философия расставания. Публика, чинно отражавшаяся в горящих зеркалах с канделябрами, прогуливалась по фойе из красного бархата. Внизу, под лестницей, стоял лёгкий праздничный гул: там оживлённо и душисто курили, смеялись и звучно цокали шпильками.

В закулисье театра, в длинной узкой гримёрке с разбросанными костюмами, стоял аромат цветочной пудры и вощёного дерева. На полке скучала большая коробка с бутафорскими цветами. В гримёрке были двое: актёр, игравший в спектакле роль купца Лопахина Ермолая Алексеевича, и молодая актриса, игравшая роль экономки Вари. Лопахин учил Варю танцевать хип-хоп. Они обращались друг к другу по сценическим именам, чтобы не выходить из атмосферы спектакля.

— Милая Варя, — журчал Лопахин, слегка прихватывая плечи актрисы в реквизитной кремовой кофте, — ты раньше занималась танцами?

— Немного, — сказала Варя, — для себя.

— Ты рождена для движения, — Лопахин ловко развернул Варю, скользнув взглядом по соблазнительному тылу. — Запомни, милая: хип-хоп строится на ритме и на расслабленности. Всё просто: правая нога вперёд, левая к ней, правая назад, левая возвращается. Запомнила?

— Ага, — сказала Варя. — Я уже могу повернуться обратно?

— Господи, конечно, — Лопахин легко крутанул Варю на себя. — Повторяй за мной движения, медленно.

Варя повторила, немного неуклюже.

— Хорошо, уже виден ритм, — ободрил Лопахин. — Теперь добавь кач: слегка сгибай колени на каждом шаге.

— А руки куда, Ермолай Алексеевич? — спросила Варя. — Они как плети.

— Согни в локтях, — Лопахин взял Варю за кисти рук, встряхнул. — Расслабься, это же хип-хоп.

— Кажется, антракт заканчивается, — Варя тревожно прислушалась к звукам за дверью гримёрки. — Давайте потом, может?

— Давай потом, — согласился Лопахин, прижимая тёплую Варину ладонь к своим губам. — Сегодня вечером, после спектакля. Поужинаем. Я столик в ресторане заказал, там и потанцуем.

— А как же мама, Ермолай Алексеевич? — неуверенно спросила Варя. — Она ничего про вас не знает, сидит с цветами в зрительном зале, будет меня у входа ждать.

— Скажи маме, что у нас корпоратив, — сказал Лопахин. — У нас так принято, Варя: отыграли пьесу — и в ресторан. Иначе тебя никогда не примут в нашу актёрскую семью, а ты же хочешь в неё войти?

— А разве я ещё не вошла? — спросила Варя. — Я же уже на ставке, меня утвердили на роль.

— Это не то, Варвара Михайловна, — Лопахин с удовольствием втянул аромат густых Вариных волос. — Актёр — это не только сцена. Это гастроли, это общий угол и общая трапеза, это общие мысли и общее служение, это наше братство, Варенька, поверь мне. Иначе зачем бы я стал учить тебя хип;хопу, а не пить сельтерскую в буфете?

— Я поняла, — сказала Варя. — Только как же с мамой быть? Она переживать будет.

— Твоя мама скоро привыкнет, — сказал Лопахин и, наклонившись вперёд, требовательно заглянул в распахнутые Варины глаза.

Варя побледнела, поднялась на носочки и робко потянулась к Лопахину. Тот властным движением охватил Варю и, скомкав её в объятиях, впился в пухлые губы.

— Боже, Ермолай Алексеевич, — протяжно сказала вошедшая без стука Раневская. — Я думала, ты один.

— Ты не ошиблась, Любовь Андреевна, — хладнокровно отозвался Лопахин, отодвигаясь от Вари. — Я действительно один. Эта гримёрка слишком мала для двоих.

— Ага, вы репетировали мизансцену с поцелуями, — сказала Раневская, усиленно обмахиваясь веером. — Только я не помню никаких поцелуев ни в одном из четырёх действий.

— Ты права, Любовь Андреевна, — Лопахин подошёл к холодильнику и достал шампанское. — Поцелуев в сценарии не было. Но что нам стоит их добавить? Зритель за эротику только спасибо скажет.

— А главный знает про это? — спросила Раневская.

— Про шампанское? — невинно спросил Лопахин, протягивая Раневской тяжёлый запотевший бокал.

— Ну не про поцелуй же, в самом деле, — иронично сказала Раневская, с удовольствием втягивая игристое. — И вообще, твой поцелуй, Ермолай Алексеевич, это просто ерунда. Вот ты посмотришь, какую я сегодня штуковину придумаю. Главный будет на голове стоять.

— И что же ты придумаешь? — спросил Лопахин. — Надеюсь, ты не убежишь с новым любовником на Кавказ до окончания спектакля?

— Не ревнуй, милый, нет у меня любовников, — грустно сказала Раневская.

— Прими к сведению, Любовь Андреевна, что я никогда и никого не ревновал, — высокомерно сказал Лопахин, доливая шампанским бокал Раневской. — Потому что любовь — это свобода, и в клетке ей не выжить.

— А вот я и люблю, и ревную, — сказала Раневская, протягивая руку к бокалу. — И ещё Варе очень завидую.

— Любовь Андреевна, пожалуйста, не пейте больше, — сказала Варя. — Я тут совершенно случайно, мы хип-хоп репетировали, сама не знаю, как всё это получилось.

— Ну, как всё это получилось, я прекрасно знаю, — отозвалась Раневская, допивая шампанское. — Я это проходила всего год назад. Только мы не хип-хоп разучивали, а снуп догга. Могу показать?

— Второй звонок, дамы, — поднял палец Лопахин. — Давайте по местам, отыграем и забудем!

— Я платок потеряла, — сказала Варя. — Я к вам в платке пришла.

— На, держи, — Лопахин протянул Варин платок. — Смотри, роль свою не потеряй.

— Не волнуйтесь, не потеряю, — Варя выхватила платок и побежала к выходу.

— Хорошая девочка, — сказала Раневская, покачнувшись. — Но я пока тоже на плаву. А ты пошёл к чёрту! Понял?

— Помочь до сцены дойти? — Лопахин протянул руку.

— Смотри, сам не споткнись, — сузила глаза Раневская. — Аукнется тебе ещё мой вырубленный сад, Лопахин.

Третье отделение. Зрители расселись, телефоны выключены, поблескивают линзы биноклей, в проходах ощутим свежий воздух вентиляции.

На сцене — декорации бала: Раневская в окружении лёгких тканей, имитирующих цветущие вишнёвые деревья. В центре — стол, накрытый красной скатертью. На столе — красная ваза с красным цветком.

Во главе стола одиноко сидит Любовь Андреевна Раневская в шляпке с вуалью, перьями и в красном наряде из облегающего лифа и многослойной юбки. В отдалении, полукругом, стоят гости и домочадцы в одеждах оттенка вишни. Все, кроме старого Фирса, одетого в чёрный фрак и цилиндр.

Мизансцену электризует напряжённое ожидание Ермолая Алексеевича Лопахина с городских торгов. На торгах выставлена усадьба Раневской с вишнёвым садом.

На авансцене колдует гувернантка Шарлотта Ивановна в белом платье с лорнеткой на поясе. Все домашние знают, что она отменно умеет делать salto mortale, но сейчас Шарлотта Ивановна демонстрирует свои потешные фокусы: чревовещает мужским голосом («Так хочется поговорить, а не с кем…»), превращает платок в дитя и достаёт огурец из ниоткуда.

Зал благодарно смеётся, щедро хлопает и переводит вопрошающий взгляд на Раневскую: что дальше?

Раневская словно пробуждается от сна, смотрит на окружающих, поднимается и бережно складывает красную скатерть, обнажая под ней бильярдный стол с зелёным сукном.

Старый Фирс подвигает стул и помогает Раневской подняться на бильярдный стол. Катятся костяные шары: иные падают в лузу, иные останавливаются у бортов.

Раневская замирает на середине сцены в дразнящем красном наряде, послушно облегающем её безупречно сложенную фигуру. Ткань, словно вторая кожа, подчёркивает каждый изгиб, сохраняя интригу замысла.

Приглушённый свет газовых ламп дрожит, рождая зыбкие тени. В воздухе плавает аромат духов и воска. Из дальнего угла доносятся романтические переливы ноктюрна с выразительной фразировкой, напоминающей человеческий голос. Широкая кантилена и плавные модуляции воплощают художественные образы ночи: шелест листвы, плеск воды, лунный свет.

Раневская стоит вполоборота. Шляпка с широкими полями слегка наклонена, вуаль таинственно скрывает лицо, оставляя видимыми лишь очертания губ и линию подбородка. Её рука, облачённая в тонкую шёлковую перчатку, медленно скользит по краям шляпки. Лёгким, почти невесомым движением она откидывает вуаль назад. Перья, украшающие шляпку, вздрагивают, колышутся в такт музыке, будто живые.

Пальцы Раневской касаются перчатки до локтя — та словно прилипла к коже, не желая отпускать. Сначала она высвобождает один палец, затем другой; перчатка медленно сползает, оставляя на коже едва заметный след — тонкий, призрачный узор, будто воспоминание о прикосновении. Та же участь ждёт и вторую перчатку: она скользит вниз, обнажая изящные запястья, и тихо падает на сукно стола.

Облегающий лиф платья с глубоким декольте капризно прикрыт кружевом — оно то скрывает, то приоткрывает соблазнительные очертания. Юбка с турнюром идеально подчёркивает женский силуэт, создавая волнующие линии. Раневская совершает плавный поворот спиной к зрителям.

Её пальцы, тонкие и ловкие, находят крючки на красном лифе. Один за другим они поддаются, издавая тихий, почти неслышный щелчок. Юбка слегка приподнимается, обнажая край нижней юбки — белоснежной, с вышивкой по подолу. Лиф опускается и ложится на сукно стола, оставляя Раневскую в изящном корсете, сшитом из того же красного шёлка, что и платье.

Теперь пальцы касаются шнуровки корсета, слегка ослабляя её. Ткань податливо расходится, открывая взгляду нежную кожу, едва тронутую румянцем. На мгновение кажется, что время замирает — только биение сердца, шумное и отчётливое, нарушает тишину.

Раневская улыбается и дразнит зрителей игрой юбки: лёгким движением приподнимает её, обнажая шёлковые чулки с кружевными подвязками, украшенными крошечными бантами. Чуть сгибает ногу, выставляя её напоказ — линия икры, обтянутая прозрачным шёлком, выглядит невероятно изящной, почти нереальной.

Зал ахает, доведённый до оглушительного восторга. Каждое движение Раневской — будто удар хлыста: случайные, на первый взгляд, касания шеи, плеч, талии; наклоны головы, при которых локоны выбиваются из причёски; взгляды исподлобья, полные невысказанной страсти; плавные движения рук, напоминающие танец бабочек.

Падает занавес.

— Любовь Андреевна, к чему этот неожиданный бурлеск? — выскочил из;за кулисы взволнованный Лопахин.

— Сейчас же отвернитесь, негодяй, я не одета, — воскликнула Раневская.

Лопахин схватил Раневскую под локоть и потащил в противоположную сторону сцены. Они укрылись за высоким пожарным щитом, прерывисто дыша и глядя друг на друга блестящими от тревоги глазами.

— Что вы натворили? — Лопахин судорожно искал в карманах сигареты.

— Побеспокойтесь лучше о своей Варе, — парировала Раневская, накидывая на себя юбку и лиф.

— А что Варя? — выдохнул Лопахин. — Вас, Любовь Андреевна, выпрут, а Варя получит роль Раневской. Другой актрисы на замену сейчас не найти.

— Вот и отлично, что выпрут, — радостно отозвалась Любовь Андреевна. — Буду в кабаках стриптиз танцевать, давно хотела.

— Ну это вряд ли, — тут же нахмурился Лопахин. — Я тоже увольняюсь, чтобы сделать вам предложение руки и сердца. Я уже всё решил!

— Здрассте,  Лопахин, — сказала Раневская. — А меня вы спросили?

— А это ничего не меняет, — сказал Лопахин и встал на колени. — Я не могу без вас, Любовь Андреевна. Ради бога, выходите за меня замуж.

— Откуда такая перемена настроения, Ермолай Алексеевич? — насмешливо спросила Раневская.

— Не знаю, но я чуть не умер, глядя, как вы раздеваетесь, — опустил голову Лопахин. — Я вас ужасно ревную и никому не позволю на вас смотреть!

— Вот это новости, — легко расхохоталась Раневская. — А кто говорил, что любовь — это свобода? А кто говорил, что никого и никогда не ревновал? Варя всему этому свидетель. И, кстати, где она?

— Далась вам эта Варя, — вскочил на ноги Лопахин. — Если не выйдете за меня замуж, я в реке утоплюсь, вон она, рядом.

— Не надо, Ермолай Алексеевич, я выйду за вас замуж, — певуче сказала Раневская. — Люблю я вас, да вы это и сами прекрасно знаете.

— Благодарю искренне, — склонил голову Лопахин. — Я заказал столик в ресторане. Давайте отпразднуем нашу помолвку, обсудим дела и заживём душа в душу, дорогая.

— А, давайте, — Раневская протянула Лопахину руку, роняя перчатки и шляпку с вуалью.

Лопахин помог поднять упавшие вещи, старательно отворачиваясь от мелькания шёлковых чулок с подвязками и растроганно шепча:

— Вишнёвый сад теперь мой! Мой! (Хохочет.) Боже мой, господи, вишнёвый сад мой! Скажите мне, что я пьян, не в своём уме, что всё это мне представляется…

Привычную красоту парившей эстетики дополнил бас далёкого парохода, похожий на бархатистый колокольный звон.