Последний танец Эсмеральды. Глава 6

Глава 6

— Я себя очень странно веду? — спросила Сара, беря меня за руку.
— Очень, — ответил я, целуя её в макушку.
— Но и у тебя характер не подарок, — обиженно вымолвила она, склоняя голову мне на плечо.
Я промолчал. Я знаю: Сара у меня ещё ребёнок. Поэтому и ссоры у неё — детские. Стоит мне не сдержаться, и мы до утра будем обмениваться репликами в духе: «Ты дурак». — «Сам дурак». А сегодня мне этого хотелось меньше всего.
Мы сидели в тени деревьев в нашем любимом парке. Это лето выдалось особенно жарким. Не помню, чтобы на родине я когда-либо так мучился от зноя. Лето в Греции тоже жаркое, но переносится куда легче. Белые стены отражают ослепительное солнце. Узкие переулки держат густую тень. И главное — в Греции есть море. Даже если его не видно, его слышно. Оно дышит рядом. Морской ветер приходит вовремя — касается кожи, снимает усталость, тревогу, тяжёлые мысли. В родной Греции всё проще: лёгкие занавески, стены, покрытые белой известью, летящие платья на женщинах, мнущиеся шорты из натуральной ткани. Вечером под ногами — тёплый песок. И даже жара там кажется частью жизни, а не наказанием.
Лето в Баварии другое. Если приходит жара, она тяжёлая, вязкая. Воздух стоит, зависает между фахверковыми домами, липнет к телу. Здесь есть красивые озёра, но к ним нужно долго ехать, пробиваться сквозь толпы, сквозь раскалённый асфальт, искать парковку. В городе брусчатка и витрины нагреваются и не отдают тепло даже ночью. Окна открыты, но дышать всё равно нечем. А бесконечные, занудные разговоры баварцев о вреде кондиционеров скручивают нервы сильнее самого зноя. В Баварии лето может быть прекрасным — с лугами, горами, длинными вечерами. Но если приходит жара, жизнь становится тяжёлой: липкий пот, прерывистый сон, вечные разговоры о том, что нужно больше пить воды. Днём ищешь тень как спасение, а не как удовольствие. В Греции тень — часть пространства, часть жизни, часть декорации. В Баварии она как условность. Если уж здесь начинается жара, то никакая тень не спасает. Живя в Баварии, я часто вспоминаю дом. Думаю о том, как однажды вернусь туда другим человеком. Думаю, как привезу с собой женщину своей мечты. Ту самую, которая захочет уйти от бесконечной гонки за деньгами, от соревнований — у кого машина дороже, кто лучше меняет коленные протезы. Список можно продолжать бесконечно. Раньше я не думал, что этот ритм будет мешать мне жить. Но чем старше становлюсь, тем сильнее тянет к простоте. К простым, но настоящим вещам. Пусть даже к громкой ссоре — лишь бы она была искренней. Мне хочется, чтобы женщина рядом со мной была живой, настоящей. Может быть, даже такой, как Зейнеп. И тут я резко одёрнул себя. Почему я вообще о ней подумал? Неужели из-за её красивой груди?
— Я знаю, где ты был, — вдруг сказала Сара, не поднимая головы с моего плеча. — Ты был в гинекологии у Зейнеп.
Я выдержал паузу.
— Ты ведь не собирался мне врать, если бы я спросила? — так же спокойно продолжила Сара.
— Нет, — ответил я. — Мы с Зейнеп, оказывается, давно знакомы. Я встретил её вчера, после того как мы поссорились.
— Откуда вы знаете друг друга?
— Мне бы не хотелось вдаваться в подробности. Зейнеп связана с историей, которую я оставил в прошлом. Я не хочу об этом вспоминать, тем более рассказывать. Если ты продолжишь спрашивать, мне придётся соврать.
— Ты спал с Зейнеп? — спросила Сара, будто не услышав меня.
— Не продолжай, — настойчиво сказал я.
— Значит, всё-таки было, — тихо вздохнула она.
Я закрыл глаза. Мне не хотелось поддаваться на её провокации. Не потому, что я боялся ссоры, — просто мне было элементарно лень тратить слова впустую. Я снова подумал о Зейнеп. Бедная девчонка. Теперь Сара устроит ей допрос. Впрочем, пусть. Мне всё равно не хотелось ни оправдываться, ни копаться в прошлом.
— Конопушка моя, — мягко сказал я, — давай сегодня не будем устраивать разборки. У меня был непростой день.
— Я знаю. Мне уже Мири рассказала про ту пациентку, которая устроила скандал. Я тоже терпеть не могу, когда медработники приходят лечиться. От них столько мороки.
Я обрадовался, что Сара так легко сменила тему.
— Мири сказала, что Сабрина тебя очень выручила, — продолжила она, увлекаясь новым разговором. — Я ведь тебе говорила, что Сабрина на самом деле хороший человек. Она только выглядит как стерва, но у неё работа такая. Не каждый выдержит. Взять хотя бы сегодняшний день.
Сара оживилась, но мне совсем не хотелось говорить о работе — и уж тем более о Сабрине.
— Нам всем тяжело работать, — сказал я. — Но мы же не становимся такими змеями, как Сабрина.
— Кто тебе сказал, что она змея? — лицо Сары вытянулось от изумления.
— Она так себя ведёт.
— Она так ведёт себя только с теми, кто этого заслуживает. Сабрина как раз не змея в нашем змеюшнике. У нас полно лицемеров и подлиз. А Сабрина — честная, прямая. Говорит, как думает.
— Она дерзкая. Хамство и прямота — не одно и то же. Перестань её защищать. Видимо, из-за того что у неё, кроме работы, нет других развлечений, она стала такой несносной, злой и совершенно неинтересной. Вот и срывается на тех, у кого на лице лёгкость, улыбка и желание жить.
Сара опустила глаза и выдержала долгую паузу. Я не торопил её. Казалось, она решала — говорить или нет.
— Ты ошибаешься, — наконец сказала она. — Милана давно работает в клинике. Она рассказывала, что семь лет назад Сабрина была совсем другой. Яркой. Красивой. Очень общительной. День начинался с её звонкого, почти воздушного смеха…
Слова Сары перенесли меня на семь лет назад — так, как это показывают в фильмах, когда прошлое возникает не рассказом, а живой картиной. У меня часто в самые серьёзные моменты в голове почему-то начинает проигрываться какая-нибудь нелепость. И сейчас я вдруг представил, как зазвучала степенная музыка, лицо Сары и зелёный парк за её спиной побледнели и стали прозрачными. А я оказался в травматологическом отделении на третьем этаже. Передо мной — мои коллеги, только моложе. Наш шеф Куерке ещё без полностью поседевших висков. Анестезиолог Римерк — без заметной проплешины на макушке. Всё словно то же самое, но свежее, светлее, ещё не тронутое усталостью. Привычные приветствия и короткие разговоры о том, кто как спал и куда вчера ходил. В отделении пахнет утренним кофе с молоком. Атмосфера у нас хоть и рабочая, но крайне доброжелательная. Я заметил, что за семь лет коллектив почти не поменялся. Мы собрались у конференц-зала, чтобы дружной толпой отправиться на обход в интенсивку. Я посмотрел на моих коллег, и мне вспомнились слова одной медсестры, которая справедливо заметила, что травматологи в своём большинстве высокие, статные и весьма красивые мужчины, в то время как врачи общей хирургии часто либо лысые, либо маленькие, либо с огромным животом. Не берусь обобщать, но всё же отмечу, что наш коллектив такому замечанию вполне соответствует.
Мы поднялись по лестнице, и когда остановились у порога интенсивной терапии, к нам присоединилась прехорошенькая девушка.
— Как всегда опаздываешь, — приветливо буркнул Куерке.
— Я пришла сюда ещё раньше вас, но спустилась снова, чтобы поменять обувь. Та была неудобной, — с задором ответила девушка.
Если бы не голос, я бы никогда не узнал в этой радостной, порхающей малютке Сабрину. Я пристально уставился на неё. Внешне она, казалось, не изменилась, но все её порывы, движения, смех, ужимки были настолько живыми и волнительными, что мне с трудом верилось, что это та самая Сабрина, которую я знаю. От неё веяло беззаботностью и счастьем. От меня не ускользнуло, как мои коллеги пытались быть к ней поближе и всё время напрашивались на короткий диалог.
— У тебя что, сегодня новый парфюм? — спрашивали они.
— Да, — оживлённо отвечала Сабрина. — Разве я сильно надушилась? Как вы заметили?
— Попробуй тебя не заметить, — подхватывал другой коллега.
— А рассказать, какие это духи? — в глазах Сабрины загорелись живые искры. — Помните, на Рождество всем девушкам подарили подарочный сертификат? Так вот, я немного добавила и купила новый парфюм. Сейчас покажу.
Сабрина достала телефон, быстро нашла в поиске название духов.
— Вот. Не сильно дорого, правда? Мне как-то пробник попался, я подумала: ух ты, какие классные! И вчера пошла и купила. Я их так давно хотела, но всё ждала, когда старые закончатся…
— А что, обязательно нужно ждать, когда закончатся старые? У моей жены таких флаконов, наверное, штук пятьдесят, если не больше, и все почти полные. Она не успевает ими пользоваться.
— Ой нет, я люблю использовать духи прямо до последней капли.
— Что вы опять там устроили? — с притворным недовольством обернулся доктор Куерке. — Сабрина, снова ты нарушаешь дисциплину.
— Это не я. Это вот они начали.
— Хватит провоцировать ребёнка, — шикнул Куерке на рослых хирургов, рядом с которыми Сабрина действительно смотрелась малышкой.
— Скинь мне ссылку, — наклонившись к ней, прошептал коллега. — Спрошу у подруги, может, ей тоже понравится.
— И будешь обнимать её, а думать о Сабрине, — подначивали остальные.
— И что? Можно подумать, вы о ней не думаете.
— Хватит, я сказал, — более строго произнёс Куерке.
Двери интенсивной терапии наконец отворились, и мы вошли внутрь. Я следовал рассказу Сары о событиях семилетней давности. Ее голос звучал степенно и я сам придавал ее фразам красивый литературный окрас.
Сабрина была всеобщей любимицей. Её одной хватало, чтобы объять эту серую, замершую в рутине больницу. Куда бы она ни приходила, там сразу же становилось светло и радостно, как будто за ней тянулся шлейф из солнца. В больнице все носили длинные бесформенные хвосты или дурацкие пучки на затылке. А Сабрина всегда делала себе короткую стрижку, и её непослушные вихри мягко касались длинной тонкой шеи. Она была не просто красива. Она была живой, смелой, дерзкой и в то же время очень дисциплинированной и покорной. В Сабрину каждый был понемногу влюблён. В своём отделении она была безусловной любимицей — и не потому, что была единственной женщиной в травматологии. Нет. Она была очень умной, пытливой. Она постоянно читала, не стеснялась задавать вопросы и учиться даже у младшего персонала. Над ней не было того горделивого ореола, которым окружают себя некоторые врачи. И в то же время её последовательность и честность не давали другим панибратствовать с ней. Медсёстры уважали её не потому, что она этого требовала, а потому что сама ко всем относилась с должным почтением. В Сабрине сочетались самые яркие качества, которые могли даже противоречить друг другу. Она любила общение и часто сама вступала в диалог. В то же время многие замечали, что время от времени ей нужно было закрыться где-нибудь в тёмном месте и хотя бы пять минут побыть в тишине с закрытыми глазами. Говорят, она вот так продуцировала в себе энергию, которую потом раздавала остальным. А некоторые шутили, что она возможно ведьма. Ведь не может один человек очаровывать целую толпу. Когда Сабрина только появилась, никто сначала не понял, что именно изменилось. Всё было как всегда: те же стены, тот же серый линолеум, те же лица после ночных дежурств. Но уже через неделю стало ясно — в отделении стало шумнее. И не потому, что прибавилось пациентов. Рассказывают, что в один из дней шла сложная операция на бедре. Напряжение висело в воздухе плотным маревом. Ассистент молчал, Куерке был сосредоточен. И вдруг, в самый неподходящий момент, когда все замерли в ожидании следующего шага, Сабрина тихо, почти шёпотом начала напевать какую-то старую итальянскую песню. Голос у неё был негромкий, чистый, с лёгкой хрипотцой. Сначала я подумал, что мне показалось. Потом заметил, как ассистент едва заметно улыбнулся.
— Сабрина, — строго произнёс Куерке, не поднимая глаз, — у нас тут не опера.
— Я знаю, — спокойно ответила она, не переставая работать. — Но по моему вы стучите молотком как раз под такт этой песни.
И, как ни странно, напряжение спало. Руки у неё двигались уверенно, быстро, точно. Она ловко отщипывала остеофиты, высвобождая сустав. Она не отвлекалась, не сбивалась, а песня была продолжением её работы. После операции Куерке буркнул что-то про дисциплину, но я видел, что он прячет улыбку.
Сабрина вообще умела разряжать самые тяжёлые моменты. Однажды на утренней планёрке она так смеялась над собственной оговоркой, что пролила на себя чай. Кружка накренилась, коричневая струйка стекла по халату. Все замерли. А она посмотрела темное пятно, потом на коллег, и совершенно серьёзно сказала:
— Ух ты, прямо как карта Индии. Всегда хотела туда. Хотя если честно — в Шри-Ланку. Нет, всё-таки на Мальдивы. Кстати, вы знали, что белый песок на Мальдивах — это рыбьи какашки? Они отщипывают водоросли вместе с кусочками кораллов, всё это у них внутри перерабатывается, и наружу выходит идеальный белый песок. Самый органический пляж в мире. По сути — просто экскременты. Чтобы вы знали. А то вдруг не знаете. Наверняка ведь не знали?
И засмеялась так звонко, что засмеялись все. Даже те, кто обычно сидел с каменным лицом. Через пять минут половина коллектива уже рассказывала истории о своих неловкостях. Планёрка превратилась в шумный рынок. Куерке стучал ручкой по столу, требуя порядка, но порядок возвращался медленно и неохотно.
Перед ночными дежурствами она иногда приносила с собой пирог — неровный, чуть подгоревший по краям.
— Я опять перепутала температуру, — оправдывалась она, разрезая его на куски. — Но он вкусный, честно.
И правда был вкусный. Все ели его прямо в ординаторской, запивая дешёвым кофе из автомата, и почему-то казалось, что ночь будет легче.
Она радовалась мелочам так искренне, будто каждая из них была маленькой победой. Новые сапоги, купленные со скидкой. Яркий шарф. Удачно найденная книга в букинистическом. Она входила в комнату — и начиналось движение. Пространство оживало. Она была лёгкой, но строгой, если дело касалось жизни пациента. В ней уживались детская непосредственность и глубокая мудрость. Она никому не позволяла оскорблять себя и сама никого не унижала — даже за спиной. Даже во время ссор и недопониманий она оставлась искренней и настоящей. Доктор Куерке сразу полюбил её за ловкие руки. Она быстро схватывала всё и охотно училась. Её тонкие гибкие пальцы мгновенно впитывали каждое движение, и если ассистентам нужны были годы, чтобы научиться оперировать как следует, то Сабрина осваивала это на раз-два. Уже очень скоро ей стали доверять сложнейшие операции — и она справлялась. Она стала гордостью начальства. Даже анестезиологи, которые вечно воюют с хирургами, по сей день обожают Сабрину. Отделение анестезиологии до сих пор рассказывают какая она была чудачка. Придёт на работу и прежде чем переодеться, бегает туда-сюда и демонстрирует всем свои теплые кофточки из натуральной шерсти, качественное пальто, которое успела купить по скидочной цене, смешные носочки с глазами. Все умилялись тому, как радуется эта женщина обычной покупке. И все подтягивались, начинали демонстрировать свои обновки и удачные приобретения. И всегда рядом с Сабриной было столько шума и движения, что Милана в шутку говорила, будто Сабрина всегда устраивала балаган вокруг себя. Как много было в ней простоты и веселья. Как много в ней было мудрости и желания помочь всему миру. Каждый пытался по-своему ухлёстывать за ней, но Сабрина оставалась непреклонной. Она всегда вежливо, но жёстко отказывала своим воздыхателям. Говорят, что в то время у неё был мужчина, которого она безумно любила. Никто не знал, кто он. Только изредка видели, как рядом с больницей или больничным общежитием останавливался серебристый автомобиль премиум-класса, и Сабрина неслась к нему со всех ног. Много лет он приезжал за ней на работу, и все со страхом ждали, что однажды она придёт с кольцом. Но этого не происходило. Кажется, тот мужчина не был врачом и вообще никак не был связан с медициной. Они долго встречались, но Сабрина никогда и никому не рассказывала о нём. От всех расспросов она вежливо ускользала.
Долго гадали, кто же этот счастливчик на сером авто. Но время шло, и однажды все заметили, как Сабрина день за днём возвращается в своё общежитие одна. И одновременно с исчезновением этого человека с её лица постепенно начала сходить улыбка. Все были в недоумении, а те, кто понаглее, спрашивали, что случилось. Но Сабрина молчала. На неё со временем будто опустилась фиолетовая вуаль, которая спрятала её свет от нас. Она перестала быть той Сабриной, в которую был влюблён весь наш маленький городок. Она погрузилась в работу, в пациентов, в операции. Это дало свои результаты: ей нет равных. Но есть те, кто знает, какой человек на самом деле прячется за этой печальной тонкой фигурой. Не верится, что она когда-то была такой. Но это правда. И все, кто знал её прежде, до сих пор вспоминают её заливистый смех. И никто не может понять, что с ней случилось. Со временем она перестала приносить пироги. На планёрках больше не смеялась громче всех. Чай стоял нетронутым. Если кто-то шутил, она вежливо улыбалась, но глаза оставались спокойными и далёкими, будто она слушала не нас, а что-то внутри себя. Как-то раз в ночное дежурство привезли сложного пациента. Раньше в такие моменты Сабрина пела — тихо, ненавязчиво, как будто успокаивала себя и коллектив, но в тот раз стояла полная тишина. Только звук аппаратов и ее короткие команды.
— Всё хорошо? — спросил медсестра, когда они вышли.
— Да, — ответила Сабрина. — Просто больше не хочется петь.
И в этих словах было больше усталости, чем во всех предыдущих дежурствах вместе взятых. Эта усталось и внутренняя боль, которую она прятала от всех, отчасти помогли ей в карьере. Сабрина стала ещё лучше оперировать. Её движения стали экономными, почти безупречными. Ни лишнего слова, ни лишнего взгляда. Пациенты обожали её за спокойствие. Коллеги уважали за точность. Начальство доверяло самые сложные случаи. Но вокруг неё больше не было шума, не было радости. Она входила в ординаторскую — и разговоры не вспыхивали, а, наоборот, становились тише. Никто уже не показывал обновки. Никто не подначивал. Все будто договорились беречь её тишину. Иногда казалось, что на неё действительно опустилась тонкая дымка, сквозь которую по-прежнему виднелся тот свет, но он больше не разливался по коридорам. Он оставался внутри. Один медбрат говорил, что, закрывая глаза, всё ещё слышит её напевы во время операции. Будто стены больницы впитали её песни, и теперь в самые трудные моменты возвращают их людям как утешающее воспоминание.
Сара закончила рассказ о Сабрине и замолчала. Светлая печаль медленно разлилась по её лицу. Вечерние лучи мягко легли на её веснушки, и они стали ещё заметнее. Моя конопушка была явно влюблена в Сабрину, как и многие в этой больнице. Она восхищалась этой женщиной и держала её образ в сердце как героиню любимого романа. Глядя в её чистые глаза, меня внезапно охватил стыд за сегодняшнее утро. Эта Зейнеп на несколько мгновений затуманила моё сознание, и я забыл, как бывает спокойно и хорошо рядом с таким чистым созданием, как Сара.
— Ты моя конопушка, — ласково произнёс я, прижимая её к себе. — Ты ещё совсем не знаешь жизни.
— Ты мне не веришь? Ты можешь спросить у Миланы. Она подтвердит.
Я улыбнулся.
— Я верю тебе. Зачем мне у кого-то ещё спрашивать про Сабрину? Какой бы она ни была — разве это имеет значение для меня?
Когда я это сказал, то сам удивился, насколько честно это прозвучало. Мне сейчас ни о ком не хотелось думать. Когда мы с Сарой снова помирились и она стала такой спокойной и нежной, мне действительно никто не был нужен.
— Почему ты не можешь быть такой, как сейчас, почаще? — спросил я, зарываясь в её кудряшки.
— Я не знаю, — с горечью произнесла Сара. — Сама потом себя ругаю за это, но ничего не могу поделать. Как будто во мне сидит какой-то чертёнок и нашёптывает всякие гадости о тебе.
Я слегка отпрянул и шутливо спросил:
— Даже так? И что же говорит тебе этот чертёнок обо мне?
— Всякое разное…
Сара помолчала, будто перебирая в памяти самые яркие примеры.
— Например, он говорит, что мы расстанемся, потому что я слишком ревнивая, — с грустью произнесла она. — Ещё говорит, что ты любишь женщин поярче, а я слишком простая для тебя. Иногда мне бывало страшно, что ты можешь влюбиться в мою соседку Зейнеп. Поэтому я вас не знакомила.
На этом месте я не сдержался и прыснул.
— Почему это я должен влюбиться в твою Зейнеп?
— Потому что она очень красивая, — вздохнула Сара. — Ты же её видел. Она как раз такая, как тебе нравится.
— А откуда ты знаешь, какие мне нравятся?
— Такие, как Зейнеп, всем нравятся. Ты ведь не станешь отрицать, что она очень красивая?
При слове «красивая» я, к своему стыду, поймал себя на том, что сразу вспомнил, как Зейнеп легко и смело обнажила свою округлую грудь. Этот момент, похоже, будет преследовать меня ещё долго. Я едва заметно тряхнул головой, стараясь сосредоточиться на Саре.
— Что ты такое говоришь, моя конопушка? Мы просто общались. Я знал её раньше — и, как видишь, не влюбился.
— Но откуда вы знали друг друга? Какие у вас были отношения?
Я понял, что Сара снова возвращается к допросу. Она хитрая — кружит вокруг да около, рассказывает истории про Сабрину, а потом всё равно как бы невзначай пытается всё разузнать. И ведь не успокоится.
— Сара, я говорил тебе, что мы не встречались, — в моём голосе поубавилось нежности. — Почему ты всё время спрашиваешь одно и то же? Ты хочешь, чтобы я тебе соврал ради того, чтобы твои подозрения подтвердились? А потом будешь мучиться сама и мучить меня? Пойми, я знаю многих женщин, но это не значит, что я с каждой из них спал. Существуют и другие формы отношений. Например, просто общение.
— Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной.
— Я и не говорю про дружбу. Я говорю про общение. Иногда это просто короткий разговор, после которого я даже не вспомню имя собеседницы.
— Но имя Зейнеп ты помнишь.
Я вздохнул. Было понятно, что спорить с Сарой на эту тему бесполезно. Почувствовав, как во мне нарастает раздражение, я сухо сказал:
— Давай я тебя провожу до дома. Думаю, у нас не получается договориться.
Сара вспыхнула.
— Ты хочешь со мной расстаться?
— Сара, не начинай. Мне тяжело, когда ты так себя ведёшь.
— А мне не тяжело? Думаешь, ты один страдаешь?
Она начала заводиться. Я встал и помог ей подняться.
— Пойдём. Тебе пора.
— Не указывай мне. Я сама знаю, когда мне пора.
— Хорошо. Тогда я пойду, потому что мне пора.
— Ты врёшь. Ты просто не хочешь говорить со мной.
— Да, не хочу говорить, когда ты такая. Сара, послушай… — я выдержал короткую паузу. — Я уже взрослый мужчина. И да, у меня были женщины до тебя, и их было немало. Я знаю многие женские приёмы и пережил немало тихих и истеричных расставаний. Если ты этими допросами и вспышками пытаешься показать, какая ты особенная и чувствительная, то это плохой ход. Потому что всего этого я видел предостаточно. Я не хочу и не буду проходить через это снова.
Я остановился. Сара стояла опутив голову и втянув голову в плечи. Меня охватила жалость к этому ребенку. Голос мой стал тише и я продолжил:
— Ты очень замечательная. И я влюблён в тебя. Это прекрасное чувство, которое даёт мне надежду. Мне бы очень хотелось, чтобы с тобой моя мятежная жизнь закончилась. Мне нужна стабильность и определённость, и я рад, что встретил тебя. Ты мне во всём подходишь. Но когда ты ведёшь себя вот так, становишься невыносимой — и это убивает во мне всё хорошее. Сейчас, пока наша влюблённость свежа, у меня есть силы это терпеть. Но если мы поженимся и будем жить дальше, то наши отношения будет держать не весна и не вспышка чувств, а нечто более постоянное. Мне нужна женщина, которая будет мне доверять. Несмотря на моё прошлое, я считаю себя способным быть верным. Верным той, кто будет достаточно мудрой, чтобы сохранить во мне эту способность.
Я и сам не помню, когда в последний раз так долго кому-то что-то объяснял. Мне хотелось, чтобы Сара поняла меня. Я действительно устал от бесконечных встреч и расставаний. Внезапно я поймал себя на мысли, что, возможно, Сара просто появилась в моей жизни в правильное время. Когда мне надоели поверхностные отношения и захотелось семьи, устойчивости. Может быть, я держусь за неё потому, что не хочу снова проходить через очередное расставание, а потом завязывать новые знакомства. По-новому узнавать кого-то, рассказывать о себе в тысячный раз, переживать притирки, объяснения, разочарования. Я слышал много раз от отца, что над отношениями нужно трудиться, чтобы в конце-концов обрети покой и стабильность даже с такой непростой женщиной как моя мама.
— Ты собрался на мне жениться? — чуть слышно спросила Сара.
Я внутренне усмехнулся. Вот она — типичная женщина. Из всего сказанного она услышала только это.
— Мне бы хотелось, — сказал я, и в голосе снова появилась нежность.
— Я тоже, — прошептала Сара.
— Тогда давай будем стараться.
Сара смущённо опустила взгляд и едва заметно кивнула.
— А сейчас пойдём домой. Уже поздно.
— Давай ещё немного погуляем, — умоляюще сказала она.
— Нет. Сегодня уже хватит.
Сара покорно опустила голову, и мы зашагали по узкой аллее. Я держал её за руку, и мне снова было спокойно. Всю оставшуюся дорогу мы говорили о мелочах.
В подъезд она вошла в приподнятом настроении. Она помахала мне рукой и улыбнулась так, будто всё в её жизни стало на своё место. Я смотрел ей вслед и вдруг понял, что она уже поверила в нас чуть больше, чем я. И меня на мгновение посетила мысль: не рано ли я сказал ей о своих намерениях?