Пролог: Легенда о Кхуруне
За тысячу лет до рождения Конана-киммерийца, в эпоху, когда чёрные башни Ахерона ещё касались неба, а магия текла в жилах людей вместо крови, в самом сердце Стигийской пустыни стоял город.
Его называли Кхурун. Город, которого нет на картах. Город, который не строили люди.
Прежде чем первые люди пришли в Стигию, прежде чем Ахерон воздвиг свои чёрные башни, прежде чем змеиный бог Сет получил своё имя, здесь уже было нечто.
Пустыня не всегда была пустыней. Тысячи лет назад здесь шумели леса, текли реки, водились звери. И жили те, кто пришёл задолго до людей. Их называли по-разному — Древние, Первые, Те-Кто-Был-До. Они не строили городов в человеческом понимании. Они врастали в землю, становились частью её, меняли её под себя.
В центре этого мира, там, где сейчас только песок и ветер, находилось место силы. Тонкая грань между мирами, где реальность становилась податливой, как глина. Здесь Древние проводили свои ритуалы, здесь они черпали силу, здесь они общались с тем, что было ещё древнее их самих.
А потом они ушли. Или исчезли. Или уснули так глубоко, что никто не мог их разбудить.
Осталось только место. И то, что в нём жило.
Это «что-то» не имело имени. Жрецы более поздних эпох называли его То-Что-Ждёт. Оно не было богом, не было демоном, не было духом. Оно было просто... присутствием. Сгустком воли, которая существовала здесь всегда и хотела только одного — чтобы её оставили в покое. Или чтобы к ней пришли. Никто не знал точно.
Первые люди появились здесь три тысячи лет назад. Это были кочевники, охотники, собиратели. Они не строили городов, не возводили храмов. Они просто проходили мимо, останавливались на ночлег, разводили костры и уходили дальше.
Но место чувствовало их. Оно тянулось к ним, как голодный зверь тянется к теплу. И некоторые начинали слышать.
Сначала это были просто сны. Странные, тревожные, полные образов, которых не могло быть в головах простых кочевников. Им снились города из чёрного камня, существа с длинными руками и узкими лицами, ритуалы, где они сами были жертвами. Потом появились голоса. Шёпот, зовущий по имени, обещающий знание, силу, покой.
Те, кто поддавался, уходили в пустыню и не возвращались. Их находили потом — высохшие, сморщенные, с глазами, полными ужаса. Или не находили вовсе.
Так продолжалось века.
Самые мудрые из кочевников поняли: есть места, куда нельзя ходить. Есть силы, с которыми нельзя говорить. Они начали обходить эту область пустыни стороной, передавая из поколения в поколение запрет: «Не ходи туда, где песок красный. Не слушай голоса. Не смотри на огни по ночам».
Но люди всегда любопытны. И всегда находятся те, кто считает, что запреты не для них.
Всё изменилось, когда в эти земли пришли жрецы Ахерона.
Это были не те жрецы, что служили богам в храмах, — другие. Они носили чёрные одежды, говорили тихо и никогда не поднимали глаз на собеседника. Они искали не золота, не власти, не рабов. Они искали знания. Знания о том, что было до людей, до богов, до самого времени.
В пустыне они нашли пещеру. Глубокую, уходящую в недра земли на много лиг. На стенах пещеры были рисунки — такие древние, что камень под ними успел сменить цвет. Рисунки изображали существ, не похожих на людей: длинные руки, узкие лица, глаза без зрачков. Они стояли в круге, а из круга поднимался свет — не солнечный, не лунный, а какой-то другой, багровый, пульсирующий, как сердце.
Жрецы поняли: это место силы. Место, где граница между мирами тоньше, чем где-либо.
Они построили на этом месте храм. А потом — город вокруг храма.
Город назвали Кхурун.
Первые сто лет Кхурун процветал.
Город стоял на перекрёстке трёх торговых путей, и караваны шли к нему из самой далёкой Вендии, из-за моря, из чёрных земель на юге. Купцы везли шёлк, специи, золото, рабов. Жрецы платили щедро, не торгуясь. Город рос, хорошел, богател.
Жрецы изучали место силы. Они проводили ритуалы, пытаясь понять природу того, что там спало. Они не хотели будить — они хотели знать. Им казалось, что знание можно получить, не разбудив спящего.
Они ошибались.
То, что спало под городом, чувствовало их прикосновения. Оно тянулось к ним во сне, шептало, обещало. Некоторые жрецы начинали слышать голоса. Некоторые уходили в пещеру и не возвращались. Но те, кто возвращался, были уже не те. Их глаза светились в темноте, и они говорили на языках, которых никто не понимал.
Город не обратил на это внимания. Слишком много было золота, слишком много товаров, слишком много дел. Кому есть дело до странных жрецов, если караваны идут, а торговля цветёт?
Всё изменилось в одну ночь.
В ту ночь небо над Кхуруном стало багровым. Земля задрожала. Из пещеры, что была под храмом, вырвался столб света — такого яркого, что его видели за сотню лиг.
А потом пришёл голос.
Он звучал в головах у каждого жителя города — от жреца до последнего раба. Он не говорил слов. Он просто был — тяжёлый, давящий, бесконечный. И все, кто слышал его, понимали одно: они здесь не хозяева. Они здесь — гости. И гости эти задержались.
К утру треть жителей города сошла с ума. Они бродили по улицам, не узнавая друг друга, бормоча что-то на неведомых языках. Некоторые уходили в пустыню и не возвращались. Некоторые бросались со стен.
Жрецы поняли: они должны что-то сделать. Пока не поздно.
Тридцать лучших мастеров города три года высекали из чёрного камня, добытого в кратере упавшей звезды, гигантскую статую. Тридцать жрецов три месяца проводили ритуалы, вливая в статую всю свою силу, всю свою веру, всю свою жизнь.
В последнюю ночь, когда статуя была готова, они открыли дверь в пещеру и впустили То-Что-Ждёт внутрь своего творения.
Статуя ожила. Её глаза открылись — впервые. Багровый свет залил площадь.
Но существо не вырвалось. Оно оказалось в ловушке. Статуя стала его тюрьмой.
Жрецы умирали один за другим — ритуал забрал их силы. Но перед смертью они успели сделать последнее: они привязали тюрьму к самому городу. Отныне Кхурун стал не просто местом — он стал ключом. И замком одновременно.
Последний жрец, тот, кто проводил финальный ритуал, успел прошептать перед смертью:
— Город будет стоять. Город будет ждать. И тот, кто войдёт сюда, никогда не выйдет. Если только... если только не будет сильнее, чем То-Что-Ждёт.
Он умер с улыбкой на губах.
Прошли века. Ахерон пал. Пустыня наступала. Люди уходили. Город пустел. Но статуя стояла. И ждала.
Иногда в Кхурун заходили путники. Сбившиеся с пути караваны, беглые рабы, искатели приключений. Некоторые выходили. Большинство — нет.
Те, кто выходил, были уже не те. Они не старели, не умирали, не могли забыть. Их называли Проводниками. Они слышали зов города всю жизнь. Иногда они приводили с собой других. Город кормился.
Самый известный из Проводников жил триста лет назад. Его звали Сенусерт, и он был воином. Он вошёл в город молодым, вышел стариком и прожил ещё двести лет, не старея ни на день. Он оставил записи — свитки, где описывал город, статую, голос. Он предупреждал: «Никогда не слушайте его. Никогда не смотрите в глаза. Идите прямо и не оглядывайтесь».
Его записи хранились в храме далёкой страны. Том самом, где жрецы много лет хранили осколок статуи, отколотый в первые годы и увезённый торговцем, который сам не знал, что везёт.
Осколок лежал в золотом ларце, завернутый в шёлк, и никто не знал, какая сила в нём дремлет.
Но осколок помнил целое. И через тысячу лет он начал звать.
Зов был слабым, почти не слышным. Но он шёл через пустыню, через горы, через моря. Он искал тех, кто услышит.
И однажды в портовом городе Суль, на западном побережье Стигии, этот зов нашёл того, кто был нужен.
Конана-киммерийца.
Конан не знал об этом. Он просто сидел в таверне, пил кислое вино и ждал, когда найдётся работа. Но где-то в глубине его сознания, там, где спали старые метки и старые страхи, что-то дрогнуло. Как будто далёкий гром, ещё не слышный ушами, но уже ощутимый костями.
Он не знал, что его уже выбрали. Что осколок почувствовал в нём силу, достаточную, чтобы выдержать зов. Что древняя сущность, спавшая в чёрном городе, наконец-то нашла того, кто сможет принести ей покой.
Или гибель.
Время покажет.
Глава 1. Суль. Порт на краю песка
Город Суль не любил чужаков.
Это было написано на каждом углу, на каждом лице, на каждом тусклом фонаре, который зажигали с наступлением темноты. Суль жил торговлей — рабами, специями, золотом, тайнами. Но тайны здесь продавали только своим.
Конан сидел в таверне «Усталый верблюд» уже четвёртый час. Кислое вино в глиняной кружке давно выдохлось, но он продолжал потягивать его, наблюдая за входом.
«Усталый верблюд» был именно таким местом, какие Конан предпочитал, когда нужно было залечь на дно. Грязно, шумно, полно пьяных матросов и дешёвых девок. Здесь не задавали вопросов, здесь не запоминали лиц. Здесь просто пили, ели и умирали — тихо, без лишнего шума.
За последние два дня он сменил три ночлега. Князёк, чьих племянников он прикончил при защите каравана, оказался настойчивее, чем Конан предполагал. Сто золотых за голову — цена, которая заставит шевелиться даже самых ленивых охотников за наградами.
Но пока в таверне было спокойно. Местные пьяницы, парочка торговцев, обсуждающих цены на рабов, и человек в углу, который уже полчаса сверлил Конана взглядом.
Киммериец ответил ему спокойным, тяжёлым взглядом. Человек отвернулся.
Конан усмехнулся про себя. В этих краях его уже знали. Не по имени — по виду. Северянин, варвар, киммериец — этого было достаточно, чтобы местные шакалы держались на расстоянии. Те, кто не держался, уже не держались вообще.
Он подозвал девку, чтобы налила ещё вина. Девка была молодой, но с глазами старой шлюхи — пустыми, равнодушными, смотрящими сквозь. Она плеснула в кружку кислятины и отошла, даже не взглянув на него.
Конан оглядел зал. За соседним столом трое пьяных матросов играли в кости, переругиваясь на смеси стигийского и туранского. У стойки двое торговцев спорили о ценах на рабов — один утверждал, что нумидийцы лучше, другой клялся, что замборийские женщины выносливее. В углу, в тени, сидел человек в плаще с капюшоном — не пил, не ел, просто сидел и смотрел.
Конан отметил его про себя. Такие типы обычно либо ищейки, либо те, кто сам ищет ищейку.
— Эй, северянин.
Голос раздался сбоку. Конан повернул голову. Перед ним стоял человек в пропылённом дорожном плаще, с лицом, изрезанными морщинами так глубоко, что в них можно было прятать монеты. На поясе у него висел кривой стигийский меч, но рука на рукояти не лежала — значит, не наёмник. Торговец. Богатый, судя по качеству ткани, но не настолько, чтобы позволить себе охрану из местных.
— Я — Захир, — сказал человек, усаживаясь напротив без приглашения. — Купец. Слышал, ты ищешь работу.
— Слышал, что мою голову ищут, — ответил Конан, не меняя выражения лица. — А работа сама найдёт.
— Найдёт, — согласился Захир. — Но моя работа платит лучше, чем охота за твоей головой. Идёшь со мной в Стигию — и князёк о тебе забудет. Потому что ты будешь далеко.
— В Стигии свои князьки. И свои проблемы.
— Мои проблемы проще. Надо довезти груз до города в глубине пустыни. Груз ценный. Охрана нужна серьёзная. Ты — серьёзный.
Конан усмехнулся.
— Что за груз?
Захир оглянулся, понизил голос.
— Не здесь. Если согласен — приходи завтра на рассвете к Северным воротам. Караван выходит. Увидишь груз, если решишь идти.
Он встал, бросил на стол медяк за разговор и ушёл, растворившись в полумраке таверны.
Конан допил вино. Стигия. Пустыня. Таинственный груз. Всё это пахло неприятностями. Но сто золотых (а Захир явно был готов платить) пахли лучше, чем вонь портовых трущоб.
Он вышел из таверны, когда луна уже поднялась над крышами. Улицы Суля были опасны в это время, но Конан шёл спокойно, не таясь. Местные воры давно знали: этого лучше не трогать.
Ночлег он нашёл в старом амбаре на окраине. Заплатил хозяину медяк, забрался на сено и закрыл глаза.
Сон пришёл не сразу. Перед глазами всё ещё стояло лицо Захира — его глаза, бегающие, но не от страха, а от скрытности. Купец явно знал больше, чем говорил.
«Ну и пусть, — подумал Конан. — Моё дело — охранять, а не расследовать».
Он уснул.
Утром он был у ворот.
Северные ворота Суля были главными торговыми воротами города. Здесь всегда было людно — купцы, носильщики, погонщики, стража. Конан пробился сквозь толпу и увидел караван.
Караван оказался небольшим: десяток верблюдов, пяток лошадей, с десяток людей. Захир суетился вокруг вьюков, покрикивая на погонщиков.
Увидев Конана, он расплылся в улыбке.
— А, северянин! Рад, что пришёл. Знакомься.
Он подвёл его к группе людей, которые грелись у костра, несмотря на то что солнце уже взошло.
— Это Ахмед, — кивнул он на молодого парня с луком за спиной. — Туранец. Стрелок. Говорят, лучший в своей степи.
Ахмед поднял голову. Ему было лет двадцать, не больше. Смуглое лицо, острый взгляд, руки, которые сами собой тянулись к луку при каждом резком звуке. Он смерил Конана взглядом, полным любопытства и некоторой опаски. Киммерийцы в этих краях были диковинкой.
— Здоров, — сказал Ахмед.
— Здоров, — ответил Конан.
— Это Хасан и Саид, — продолжил Захир, указывая на двух угрюмых типов с ятаганами. — Братья. Наёмники. Молчаливые, но надёжные.
Братья даже не кивнули. Просто смотрели сквозь Конана, как сквозь пустое место. Хасан был чуть выше, Саид — чуть шире в плечах. Оба смотрели так, будто видели в жизни всё, и ничего их уже не удивит.
Конан встречал таких. Они были хороши в деле, пока дело касалось людей. Но против того, что ждало их впереди, их опыт ничего не стоил.
— А это... — Захир запнулся, подводя его к двум фигурам в тёмных плащах, сидевшим чуть поодаль. — Это господа из храма. Они с нами до конца.
Один из них поднял голову. Это был старик с лицом, похожим на высохший пергамент, и глазами, которые смотрели не на Конана, а сквозь него — куда-то вдаль, в пустыню, за горизонт. Кожа его была покрыта мелкими морщинами, как старая кора, но в осанке чувствовалась сила, не имеющая отношения к мускулам.
— Меня зовут Имхотеп, — сказал старик голосом, который шуршал, как песок. — Я жрец. Мой спутник — мой ученик, Неб.
Второй, молодой человек с бритым черепом и бегающими глазами, нервно кивнул. Ему было лет двадцать пять, но выглядел он как мальчишка, которого впервые вывели в большое плавание. Руки его слегка дрожали.
Конан смотрел на него и думал: «Этот не дойдёт». Но ничего не сказал.
— Что за груз вы везёте? — спросил он, глядя прямо на старика.
Имхотеп помедлил. Он изучал Конана так же, как Конан изучал его. Потом, видимо, приняв какое-то решение, достал из-под плаща небольшой ларец, обтянутый потёртой кожей. Открыл.
Внутри, на подушке из чёрного шёлка, лежал камень. Тёмный, с багровыми прожилками, которые пульсировали слабым светом, как будто внутри билось живое сердце.
Конан почувствовал холодок в груди. Такой же, какой он чувствовал в подземельях Велуции, когда рядом была тьма.
— Это реликвия, — сказал Имхотеп. — Древняя. Из храма в далёкой стране. Мы везём её обратно, туда, где ей место.
— Куда?
— В город Кхурун.
Ахмед, стоявший рядом, вздрогнул. Конан заметил это.
— Знаешь этот город? — спросил он парня.
— Нет, — ответил Ахмед, но голос его дрогнул. — Но имя... я слышал его во сне.
Имхотеп посмотрел на него с новым интересом.
— Во сне?
— Да. Несколько раз. Город из чёрного камня. Статуя с закрытыми глазами. И голос... голос, который зовёт.
Старик побледнел.
— Это невозможно, — прошептал он. — Ты не мог...
— Мог, — перебил его Конан. — В этих краях много невозможного. Где находится этот Кхурун?
— В пустыне. Глубоко. Там, где не ступала нога чужеземца уже тысячу лет.
Конан посмотрел на камень. Тот пульсировал ровно, успокаивающе. Но что-то в этом ритме было неправильное. Слишком похожее на биение сердца.
— Идёт война? — спросил он. — Разбойники? Что нам грозит?
— Ничего, — ответил Имхотеп. — Просто пустыня. Просто дорога. Просто... другие опасности.
— Какие другие?
Старик посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты веришь в духов, северянин?
— Я верю в то, что можно убить мечом. Но за последние годы научился верить и в другое.
— Тогда, возможно, тебе повезёт. Потому что то, что мы везём, мечом не убить.
Конан усмехнулся.
— Я слышал это раньше. От тех, кто потом умирал.
— Я не собираюсь умирать, — сказал Имхотеп. — И ты, если пойдёшь с нами, тоже постарайся не умирать. Плата хорошая.
— Сколько?
— Пятьдесят золотых сейчас. Пятьдесят — когда вернёмся.
Цена была достойной. Конан кивнул.
— Я иду.
Захир облегчённо выдохнул.
Через час караван вышел из ворот Суля и взял курс на восток, в пустыню.
Никто из них не знал, что обратно вернутся лишь трое.
У ворот собралась небольшая толпа зевак — провожающих, торговцев, просто любопытных. Конан заметил среди них человека в плаще, того самого, что сидел в таверне. Он стоял в стороне, не подходя близко, но его взгляд был прикован к ларцу, который Имхотеп вёз на отдельном верблюде.
— Ты его знаешь? — спросил Конан у Захира, кивая на человека.
Купец посмотрел, нахмурился.
— Нет. Но он мне не нравится.
— Мне тоже.
Человек, заметив их внимание, быстро отвернулся и растворился в толпе.
— Ещё один охотник за тайнами, — проворчал Захир. — Их много в последнее время. Слухи о Кхуруне расползаются.
— Какие слухи?
— Говорят, в городе спит древнее сокровище. Говорят, тот, кто найдёт его, получит власть над миром. Глупости, конечно, но люди верят.
Конан посмотрел на ларец.
— А ты веришь?
— Я верю в золото, — усмехнулся Захир. — А золото мне платят за доставку. Остальное меня не касается.
Караван тронулся. Город остался за спиной.
Впереди была только пустыня.
Ахмед ехал рядом с Конаном. Парень молчал, но Конан чувствовал, что тот хочет что-то сказать.
— Говори, — бросил он.
— Тот камень... — начал Ахмед. — Он... он странный. Я чувствую его. Даже сейчас, когда он в ларце. Он как будто... тянется ко мне.
— Ко всем тянется. Ты не один.
— Нет. Ко мне сильнее. Я слышу его. Не словами — чем-то другим. Как будто он знает меня.
Конан посмотрел на парня. Молодой, горячий, но не глупый. И если он действительно слышит камень сильнее других — это может стать проблемой.
— Держись рядом, — сказал Конан. — Если что-то почувствуешь — говори сразу.
— Хорошо.
— И не слушай. Что бы ты ни услышал — не слушай.
Ахмед кивнул, но в его глазах Конан увидел то, что его тревожило: любопытство. А любопытство в таких делах убивает быстрее любого меча.
Конан обернулся в последний раз. Суль уже почти скрылся за горизонтом — только минареты и башни ещё виднелись на фоне утреннего неба.
Город остался позади. Впереди ждала пустыня.
И Кхурун.
Глава 2. Зов пустыни
Пустыня встретила их молчанием.
Конан уже бывал в Стигии дважды. Первый раз — когда нанимался в караван, идущий к Чёрному морю. Второй — когда бежал оттуда после драки в портовом притоне. Но каждый раз он забывал, каково это — когда вокруг нет ничего, кроме песка, камня и неба, которое давит своей бесконечностью.
Солнце палило так, что воздух дрожал, превращая горизонт в текучую ртуть. Песок, жёлтый днём, к вечеру становился оранжевым, а перед закатом — кроваво-красным. Ночью приходил холод, пробирающий до костей, и тогда все жались к кострам, закутываясь в плащи.
Караван двигался медленно. Верблюды, покачиваясь, несли на себе тюки с товаром, бурдюки с водой и двух жрецов, которые предпочитали ехать, а не идти. Захир то и дело сверялся с картой, но больше полагался на проводника — молчаливого стигийца по имени Сенмут, который вёл их по каким-то одному ему известным приметам.
Сенмут был странным человеком. Он почти не разговаривал, на вопросы отвечал односложно, а по ночам сидел у костра и смотрел на звёзды так, будто читал по ним книгу. Конан не доверял ему. Слишком тихие люди обычно таят слишком громкие секреты.
В первый день ничего не случилось. Просто переход, просто песок, просто усталость. К вечеру разбили лагерь, развели костры, поели сушёного мяса и лепёшек. Ахмед сидел рядом с Конаном, глядя на звёзды.
— Красиво, — сказал он. — Дома, в степи, такие же звёзды. Но там они ближе.
— Звёзды везде одинаковы, — ответил Конан. — Разница только в том, кто на них смотрит.
— А ты смотришь?
— Иногда. Когда есть время.
Ахмед помолчал, потом спросил:
— Ты правда не боишься?
— Чего?
— Этого всего. Пустыни. Города. Того камня.
Конан посмотрел на него.
— Боюсь, — сказал он. — Только дураки не боятся. Я просто не показываю.
— А чему ты научился за свою жизнь?
— Одному: когда идёшь в опасное место, смотри не на опасность, а на выход. Всегда знай, куда будешь бежать, если что-то пойдёт не так.
— А если выхода нет?
— Тогда дерись так, чтобы враги пожалели, что встретили тебя.
Ахмед кивнул, обдумывая его слова.
— Я пойду за тобой, — сказал он вдруг. — Если что.
— За мной идти опасно.
— Я заметил.
Конан усмехнулся.
— Дело твоё. Но предупреждаю: я не нянька.
— Я и не прошу.
Они замолчали. Где-то в темноте завыл шакал. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в чёрное небо.
На второй день пути начались странности.
Первым заметил Ахмед. Молодой туранец, чьи глаза были острее, чем у других, указал на гряду скал на горизонте.
— Мы уже проходили эти скалы, — сказал он. — Вчера. Они были слева. Сейчас они справа.
Захир отмахнулся:
— В пустыне всё кажется одинаковым. Не морочь голову.
Но Конан запомнил. Он тоже заметил, что скалы выглядят знакомо. И не только скалы — барханы, редкие кусты колючки, даже рисунок трещин на сухой земле повторялись с подозрительной точностью.
Он подъехал к Сенмуту.
— Ты заметил? — спросил он.
Проводник посмотрел на него долгим взглядом.
— Заметил, — сказал он. — Это не первый раз.
— Что это значит?
— Пустыня не хочет нас пускать. Или тот, кто в ней живёт.
— Кто в ней живёт?
Сенмут не ответил. Он просто повернулся и поехал дальше.
Конан вернулся к Ахмеду.
— Держись рядом, — сказал он. — Чем дальше, тем хуже будет.
К вечеру того же дня Неб, молодой ученик жреца, подошёл к Конану.
— Можно с тобой поговорить? — спросил он тихо.
— Говори.
— Мне страшно.
Конан посмотрел на него. Парень выглядел ещё более нервным, чем обычно. Глаза бегали, руки тряслись.
— С чего бы?
— Я... я чувствую что-то. С тех пор как мы вошли в пустыню. Как будто за нами следят. Не люди. Что-то другое.
— Тени?
— Не знаю. Но по ночам я слышу голоса. Они зовут меня по имени. Говорят, что я должен идти к ним.
— Не ходи, — коротко сказал Конан.
— Я не хожу. Но они становятся громче с каждым днём. И я боюсь, что однажды не смогу удержаться.
Конан положил руку ему на плечо.
— Держись рядом со мной. Если что-то случится — кричи.
Неб кивнул, но в его глазах не было уверенности.
На третий день Сенмут стал ещё более странным.
Он то и дело останавливался, прислушиваясь к чему-то, что никто другой не слышал. Иногда он смотрел на горизонт и улыбался — странной, отсутствующей улыбкой.
— Что с ним? — спросил Ахмед у Конана.
— Слышит голоса. Как Неб. Только сильнее.
— Он тоже сойдёт с ума?
— Возможно.
К вечеру Сенмут подошёл к Имхотепу. Они долго говорили, понизив голоса, и старик выглядел встревоженным.
После разговора Имхотеп подозвал Конана.
— Сенмут говорит, что не может вести нас дальше.
— Почему?
— Он говорит, что дороги нет. Что пустыня замкнулась. Что мы ходим по кругу.
— Это правда?
— Не знаю. Но если он прав, мы в ловушке.
Конан посмотрел на проводника. Тот сидел у костра, глядя на звёзды, и что-то шептал.
— Он долго не протянет, — сказал Конан. — Голоса сожрут его.
— Я знаю. Но без него мы не найдём дорогу.
— Ахмед найдёт.
Имхотеп посмотрел на него с удивлением.
— Ахмед? Он никогда не был в пустыне.
— Он видит сны. Он слышит голоса. Но он сильнее Сенмута. Если кто и выведет нас, то только он.
Старик хотел возразить, но передумал.
— Будем надеяться, что ты прав.
Ночью Сенмут исчез.
Утром проводника не было ни в лагере, ни вокруг. Верблюд, на котором он ехал, стоял на месте, навьюченный. Следы вели в пустыню, но обрывались через сто шагов, будто человек просто растворился в воздухе.
— Демоны, — прошептал Саид и перекрестился, хотя был стигийцем и верил в Сета.
— Духи пустыни, — пробормотал его брат Хасан.
Захир метался, не зная, что делать. Без проводника они могли плутать неделями. Воды оставалось на пять дней, не больше. Если они не найдут дорогу — смерть.
— Я знаю дорогу, — вдруг сказал Ахмед.
Все обернулись к нему.
— Откуда? — спросил Захир.
— Я... — парень запнулся. — Я видел во сне. Карту. Всю ночь. Город в центре пустыни. Чёрную статую. И дорогу к ней.
Имхотеп резко повернулся к нему, его лицо побледнело под загаром.
— Что ты видел? Говори точно.
Ахмед закрыл глаза, вспоминая.
— Город окружён стенами. Чёрными, высокими. В центре — площадь. На площади — статуя. Она огромная, выше любого храма. У неё длинные руки, узкое лицо и глаза... глаза закрыты. Но внутри них свет. Багровый. И вокруг статуи — тени. Они движутся, но не приближаются.
Имхотеп слушал, и с каждым словом его лицо становилось всё более каменным.
— Звёзды, — продолжил Ахмед. — Над городом звёзды стоят не так, как везде. Они образуют круг. И в центре круга — та же статуя.
— Ты не мог этого знать, — прошептал старик. — Ты никогда не был в Кхуруне. Никто из нас не был. Но ты описал его так, будто стоял там вчера.
— Я просто видел сон, — пожал плечами Ахмед, но в его голосе уже не было уверенности.
— Это не сон, — сказал Имхотеп. — Это зов.
И он впервые рассказал им легенду о Кхуруне.
О том, как город был построен над местом силы. О том, как жрецы заточили в статуе То-Что-Ждёт. О том, как город стал ловушкой для живых. И о том, что камень, который они везут, — осколок статуи, отколотый тысячу лет назад.
— Если осколок воссоединится с целым, — закончил он, — статуя может проснуться. Или успокоиться навсегда. Никто не знает точно. Но мы должны это сделать. Потому что если не мы, то кто-то другой. А тот другой может захотеть не успокоить, а разбудить.
— Ты везёшь бомбу в город, полный призраков, — подвёл итог Конан. — И хочешь, чтобы мы тебя охраняли.
— Я хочу, чтобы вы помогли мне довезти её до цели. А дальше — дело богов.
Конан посмотрел на Ахмеда. Парень был бледен, но в глазах его горело что-то новое — не страх, а решимость.
— Я иду, — сказал Ахмед. — Я хочу увидеть этот город своими глазами.
— Глупец, — бросил Хасан. — Мы идём в смерть.
— Может быть, — ответил Ахмед. — Но лучше умереть, зная правду, чем жить в неведении.
Братья переглянулись, но ничего не сказали. Захир, побледневший ещё больше, забормотал молитвы.
Конан молчал. Он думал о том, что все эти разговоры о судьбе, зове и древних городах уже были в его жизни. И каждый раз они кончались кровью.
Но он пошёл. Потому что выбора не было. И потому что где-то глубоко внутри, под слоем цинизма и усталости, ему тоже было любопытно.
Караван двинулся дальше. Теперь Ахмед вёл их, ориентируясь на свои сны. И чем дальше они углублялись в пустыню, тем страннее становилось вокруг.
Песок менял цвет. С жёлтого на оранжевый, с оранжевого на красный. Воздух становился тяжелее, дышать было трудно. Иногда, вдали, появлялись миражи — города, озёра, люди. Но когда они подходили ближе, миражи исчезали.
— Кхурун не хочет нас пускать, — сказал Имхотеп. — Он испытывает нас.
— Кто? — спросил Конан.
— Город. Он живой. Он чувствует.
Конан не ответил. Он просто шёл вперёд, сжимая рукоять меча.
На шестую ночь исчез ещё один человек.
Хасан.
Он просто вышел за край лагеря по нужде и не вернулся. Утром нашли только его ятаган, воткнутый в песок. Лезвие было чистым, без крови.
— Он ушёл сам, — сказал Саид, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Он слышал голоса. Говорил мне об этом. Голоса звали его.
— Куда?
— Не знаю. Но я чувствую их тоже. Они здесь. Везде.
Конан посмотрел на Саида. Тот выглядел так, будто постарел на десять лет за одну ночь.
— Держись, — сказал Конан. — Мы скоро придём.
— А если я не хочу туда идти?
— Тогда оставайся здесь. Один.
Саид посмотрел на пустыню, на бескрайнее море песка, на небо, которое давило своей бесконечностью. И пошёл за караваном.
На седьмой день они увидели Кхурун.
Город возник из марева внезапно, как мираж. Но это был не мираж. Стены, сложенные из чёрного камня, вздымались прямо из песка, уходя в небо зубцами башен. Они были высотой с десятиэтажный храм и такие гладкие, что по ним невозможно было взобраться.
Город был огромен. Он не выглядел разрушенным — он выглядел спящим. Как зверь, залёгший в спячку, но готовый проснуться в любой момент.
Ворота были открыты.
Они стояли настежь, как будто приглашая войти. За ними виднелась пустая улица, уходящая в темноту.
— Не нравится мне это, — пробормотал Саид.
— Мне тоже, — согласился Захир. — Может, не пойдём?
— У нас нет выбора, — сказал Имхотеп. — Воды на день. Обратно не дойти. Только вперёд.
Конан подошёл к воротам первым. Он остановился на пороге, всматриваясь в темноту. Там, внутри, не было ничего. Только камень, песок и тишина.
— Чувствуешь? — тихо спросил Ахмед, подходя.
— Что?
— Холод. Он идёт изнутри.
Конан кивнул. Он чувствовал. Тот самый холод, что преследовал его с ночи у пещеры. Теперь он стал сильнее, плотнее, почти осязаемым.
— Идём, — сказал он и шагнул в ворота.
Город Кхурун принял их.
Глава 3. Город теней
За воротами их встретила тишина.
Не та тишина, что бывает в пустыне, — живая, наполненная дыханием ветра и шорохом песка. Это была мёртвая тишина. Такая, когда даже собственные шаги кажутся чужими, когда воздух давит на барабанные перепонки, и хочется закричать, только чтобы услышать хоть что-то.
Конан остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Солнце сюда почти не проникало — стены были слишком высоки, а улицы слишком узки. Только вверху, далеко-далеко, виднелась полоска неба, но и она казалась какой-то чужой, выцветшей.
Улицы Кхуруна были широкими, вымощенными чёрными плитами, между которыми кое-где пробивался песок. Плиты лежали ровно, без трещин, без сколов — будто их уложили вчера, а не тысячу лет назад.
Дома стояли плотно, стена к стене. Окна — тёмные провалы без стёкол — смотрели на пришельцев с немым укором. Кое-где сохранились двери — массивные, из тёмного дерева, покрытого резьбой. Резьба изображала всё тех же существ с длинными руками и узкими лицами.
Город не был разрушен. Он просто замер.
— Сколько же ему лет? — прошептал Ахмед.
— Тысяча, — ответил Имхотеп. — Или больше. Никто не знает точно. Некоторые говорят, что Кхурун стоял здесь ещё до того, как первые люди пришли в Стигию.
— До людей? — переспросил Неб, и голос его дрогнул.
— До людей, до Ахерона, до всего. Это место — одно из древнейших в мире.
Захир, дрожа всем телом, приказал разбить лагерь прямо на площади, недалеко от ворот. Он не хотел углубляться, пока не поймёт, что к чему. Но Конан знал: понимать тут нечего. Город уже взял их. Вопрос только в том, что он с ними сделает.
Площадь, на которой они остановились, была окружена колоннами. Высокими, стройными, с капителями в виде распустившихся цветов — но цветы эти были не здешними, не стигийскими. Они напоминали скорее те, что рисовали на древних вазах, найденных в руинах, старше самого времени.
В центре площади стоял колодец. Не действующий — просто каменное кольцо, уходящее в темноту. Конан заглянул внутрь. Дна не было видно. Только тьма и холод, поднимающийся оттуда, как дыхание спящего зверя.
— Не подходи близко, — сказал Имхотеп, подходя. — Эти колодцы ведут вниз. Туда, где спит Тот-Кто-Ждёт.
— Он под нами?
— И под нами, и везде. Город построен вокруг него. Он — центр. Остальное — только оболочка.
Конан отошёл от колодца. Холод отставал от него, как приставучая тень.
Пока остальные разбивали лагерь, Конан решил осмотреть окрестности. Он не любил сидеть на месте, когда вокруг могла таиться опасность.
Ахмед вызвался идти с ним.
— Один я быстрее, — сказал Конан.
— Я знаю. Но одному мне страшнее.
Конан усмехнулся.
— Тогда идём.
Они двинулись по главной улице, уходящей вглубь города. Дома здесь были выше, мрачнее. На некоторых сохранились вывески — странные символы, которых Конан никогда не видел.
— Что это за письмена? — спросил Ахмед.
— Не знаю. Древние. Старше всего, что я видел.
Они прошли мимо здания, похожего на храм. Вход в него был открыт, и оттуда тянуло тем же холодом, что и от колодца.
— Зайдём? — спросил Ахмед.
— Нет. Не время.
Они двинулись дальше. Улица привела их к ещё одной площади, меньше первой. В центре её стоял обелиск — высокий, чёрный, покрытый теми же письменами. У подножия обелиска лежали кости.
Много костей. Человеческих.
— Митра всемогущий, — прошептал Ахмед и перекрестился.
Конан подошёл ближе. Кости были старыми, выбеленными временем, но лежали они не хаотично — аккуратными рядами, будто их кто-то сложил.
— Жертвы, — сказал Конан. — Те, кто не смог выйти.
— Сколько же их?
— Много. Очень много.
Конан присел на корточки, рассматривая кости. Некоторые были сломаны, некоторые носили следы ударов. Но большинство выглядели так, будто люди просто легли и умерли — без борьбы, без агонии.
— Они не сопротивлялись, — сказал он. — Просто легли и уснули.
— Город забрал их, — прошептал Ахмед.
— Или они сами отдали себя.
Они постояли минуту, глядя на останки тех, кто пришёл сюда раньше. Потом Конан развернулся.
— Идём обратно. Здесь нечего смотреть.
— А если там есть выход? — спросил Ахмед.
— Выход там, откуда мы пришли. Пока.
Они вернулись в лагерь, когда солнце уже начало клониться к закату.
Ночью никто не спал.
Даже верблюды, привыкшие ко всему, жались друг к другу и тихо ревели. Братья-наёмники сидели у костра, сжимая ятаганы и то и дело оглядываясь на тени, пляшущие на стенах домов. Захир трясся в углу, бормоча молитвы сразу всем богам, которых знал, — Сету, Иштар, даже Митре, хотя был стигийцем.
Ахмед сидел рядом с Конаном, привалившись спиной к тюку с товарами. Его глаза были открыты, и он смотрел на противоположную стену площади, где тени сгущались особенно плотно.
— Ты видишь? — спросил он тихо.
— Что?
— Там. Они двигаются.
Конан присмотрелся. Тени действительно двигались. Не как обычные тени от костра — они текли, переливались, меняли форму. Иногда в их гуще проступали очертания лиц, рук, тел. Иногда — просто бесформенная масса, колышущаяся в такт неслышной музыке.
— Они здесь, — сказал Имхотеп. Он сидел у ларца, поглаживая его крышку. — Все, кто не смог уйти. Все, кто остался в городе навсегда. Они наблюдают. Ждут.
— Чего ждут? — спросил Неб, и голос его сорвался на писк.
— Нас. Или того, что мы принесли.
Он открыл ларец. Камень внутри пульсировал сильнее, чем раньше. Багровые прожилки двигались быстрее, и казалось, что внутри камня бьётся живое сердце.
— Он чувствует город, — сказал Имхотеп. — Он тянется к нему. Как ребёнок к матери.
— Или как ключ к замку, — добавил Конан.
— Или так.
Тени на стенах задвигались активнее. Несколько из них отделились от общей массы и поползли к лагерю. Они не спешили, двигались осторожно, как звери, пробующие прочность клетки.
Конан встал, вытащил меч.
— Не приближайтесь, — сказал он негромко, но так, что услышали все.
Тени остановились. Они висели в воздухе, колыхаясь, как водоросли в воде. Из их гущи проступило лицо. Человеческое. Старое, морщинистое, с глазами, полными тоски.
— Хаса-а-ан, — прошелестело оно. — Хаса-а-ан...
Саид вскочил, выронив ятаган.
— Брат! — закричал он. — Это ты?
Тень не ответила. Она просто смотрела на него глазами, в которых не было зрачков.
— Не подходи! — рявкнул Конан, но было поздно. Саид рванулся вперёд, протягивая руки к видению.
Тень метнулась к нему. На секунду они соприкоснулись, и Саид закричал — не от боли, от ужаса. Тень обвила его, как туман, и потащила к стене.
Конан прыгнул следом, рубанул мечом. Лезвие прошло сквозь тень, но там, где сталь касалась серой субстанции, та взвыла и отшатнулась. Саид упал на камни, кашляя и задыхаясь.
— Железо! — крикнул Имхотеп. — Они боятся железа!
Конан вытащил кинжал и швырнул его Саиду. Тот поймал дрожащей рукой и прижал к груди. Тени, окружавшие его, отпрянули, шипя, как змеи.
— Назад! — скомандовал Конан. — Все к костру! Железо в руки!
Они сбились в кучу, сжимая кто что — мечи, кинжалы, даже железные пряжки с ремней. Тени кружили вокруг, но не приближались. Железо жгло их, оставляло дымные следы на их бестелесных телах.
Так прошла ночь. На рассвете тени растаяли, втянулись обратно в стены, в землю, в колодец. Город снова замер.
Саид сидел у костра, глядя перед собой пустыми глазами. Его лицо было серым, как у покойника.
— Это был он, — твердил он. — Мой брат. Он звал меня.
— Это была тень, — сказал Конан. — Она приняла его облик.
— Нет. Это был он. Я чувствовал. Он там, в стене. Он страдает. И я должен...
— Ты должен сидеть здесь и не рыпаться, — оборвал его Конан. — Иначе окажешься рядом с ним.
Саид замолчал, но в его глазах зажглось что-то новое. Что-то, чего Конан не мог определить, но что ему очень не нравилось.
Утром Имхотеп объявил, что пора идти к статуе.
— Чем дольше мы здесь, тем сильнее город влияет на нас, — сказал он. — Саид уже наполовину там. Неб не спит третьи сутки. Ахмед видит сны наяву. Надо заканчивать.
— А если статуя убьёт нас? — спросил Захир.
— Не убьёт. Она не убивает. Она забирает. Это хуже.
Захир побледнел ещё больше, но спорить не стал.
Они оставили купца с верблюдами — он был слишком напуган, чтобы двигаться дальше, и только мешал бы. Саида пришлось взять с собой — оставлять его одного было опасно.
Они шли по улицам Кхуруна, и город менялся на глазах. Дома, казавшиеся вчера просто старыми, сегодня выглядели иначе — более зловещими, более... живыми. Окна теперь не просто смотрели — они следили. Двери не просто стояли — они ждали, когда кто-нибудь войдёт.
Ахмед вёл их, ориентируясь по своим снам. Он шёл уверенно, не колеблясь, хотя улицы петляли и пересекались самым причудливым образом.
— Откуда ты знаешь дорогу? — спросил Конан.
— Я вижу её, — ответил парень. — Как будто светящуюся линию на камнях. Она ведёт прямо к статуе.
— А я вижу только тени, — буркнул Саид.
— Потому что ты смотришь не туда.
Они вышли на площадь через час.
Она была огромна. Её размеры поражали воображение — здесь могла бы разместиться целая армия. По краям площади стояли чёрные колонны, покрытые барельефами, изображающими всё те же странные сцены: люди, приносящие жертвы существам с длинными руками и узкими лицами; процессии, уходящие в пасти гигантских змей; битвы, где воины сражались не с людьми, а с тенями.
В центре площади, на возвышении из чёрного камня, стояла статуя.
Она была точно такой, как во сне Ахмеда. Высотой с десятиэтажный храм, высеченная из единого куска тёмного, почти чёрного минерала, с прожилками, которые сейчас пульсировали слабым багровым светом. Её руки, слишком длинные, были сложены на груди. Её лицо, узкое, с высокими скулами и неестественно гладкой кожей, было повёрнуто к востоку. Глаза были закрыты.
— Великие боги, — прошептал Ахмед.
— Не боги, — покачал головой Имхотеп. — Другое.
Он подошёл к подножию статуи. Там, в камне, было углубление — точно такого же размера, как ларец, который он нёс.
— Сюда, — сказал старик. — Камень должен лечь сюда. И тогда всё кончится.
— Или начнётся, — тихо сказал Конан.
Но Имхотеп уже открывал ларец.
Глава 4. Открытые глаза
Имхотеп поднял камень над головой.
Багровые прожилки в нём пульсировали так сильно, что казалось — ещё мгновение, и он взорвётся. Свет от камня заливал лицо старика, делая его похожим на ожившую статую из того же чёрного минерала.
Старик что-то шептал на древнем языке, которого никто не понимал. Слова были гортанными, шипящими, полными звуков, которых нет в человеческой речи. Они вибрировали в воздухе, отдаваясь эхом от чёрных колонн и заставляя тени на стенах вздрагивать.
Конан стоял в пяти шагах, сжимая меч. Он не знал, чего ждать, но знал точно: если начнётся что-то плохое, он должен успеть вытащить старика. Или убить его, если старик сам превратится в проблему.
Ахмед и Неб замерли у края площади, готовые к любому повороту. Саид, всё ещё бледный после ночного происшествия, стоял чуть поодаль, сжимая ятаган дрожащими руками. Его глаза бегали по теням, которые сгущались по краям площади, как будто предчувствуя что-то.
Имхотеп опустил камень в углубление.
На секунду ничего не произошло.
Тишина стала абсолютной. Даже ветер, который до этого едва слышно шелестел между колонн, замер. Казалось, сам город затаил дыхание.
А потом статуя открыла глаза.
Это были не глаза в привычном смысле. Глазницы статуи, гладкие и пустые тысячу лет, вдруг заполнились багровым светом. Он лился из них, как расплавленный металл, заливая площадь кровавым заревом. Свет был настолько ярким, что Конану пришлось зажмуриться.
И в то же мгновение он услышал голос.
Не снаружи — внутри головы.
Ты пришёл.
Это не было вопросом. Это было утверждением. Голос звучал одновременно везде и нигде, заполняя сознание так, что собственные мысли казались чужими, навязанными.
Ты пришёл, чтобы отдать.
— Я пришёл вернуть то, что принадлежит тебе, — сказал Имхотеп, и его голос прозвучал жалко и тихо по сравнению с этим внутренним рёвом.
Вернуть. Да. Ты сделал то, что должно. Но ты привёл и других.
Багровый свет метнулся от статуи к людям, стоящим на площади. Конан почувствовал, как что-то скользнуло по его разуму, как холодная рука слепца, ощупывающая лицо. Он стиснул зубы и шагнул назад, вырываясь. Метка на его руке, старая, из Велуции, вдруг запульсировала в ответ — но не болью, а глухой, древней яростью.
Ахмед вскрикнул и упал на колени, схватившись за голову. Из его рта вырвался сдавленный стон — не боли, а узнавания. Свет, исходящий от статуи, казалось, нашёл в нём что-то родственное.
Неб замер, глядя перед собой пустыми глазами. Его губы шевелились, беззвучно повторяя какие-то слова.
Саид попятился, его лицо исказил ужас. Ятаган выпал из ослабевших пальцев и со звоном ударился о камень.
Сильные, — продолжал голос. — Сильные души. Особенно этот.
Свет остановился на Конане. Киммериец почувствовал, как внутри него что-то откликается — не страх, не слабость, а та самая глухая, древняя ярость, что жила в нём с детства.
Ты нёс печать. Другую. Сломал её. Интересно.
— Заткнись, — рявкнул Конан. — Мы пришли вернуть камень. Бери и отпускай нас.
Отпустить? Зачем? Вы пришли сами. Вы — мои гости.
— Мы не гости, — вмешался Ахмед, поднимаясь с колен. Его лицо было мокрым от слёз, но глаза горели. — Мы пришли по своей воле. И уйдём по своей.
Ты — другое дело, — голос обратился к нему. — Ты слышал меня с детства. Ты всегда был ближе, чем другие. Останься.
— Нет.
Ответ был твёрдым, без колебаний.
Тишина. А потом статуя… усмехнулась. Беззвучно, но Конан почему-то знал это точно.
Посмотрим.
И тогда из-за колонн, из тени домов, из провалов окон начали выползать они.
Тени.
Конан видел их раньше — в подземельях Валтино, у реки, в лесу. Но те были лишь отголосками, слабыми подобиями. Эти были настоящими.
Они поднимались из камня, как дым из тлеющего костра. Принимали формы людей, но искажённые, неправильные. Слишком длинные руки. Слишком широкие плечи. Лица, на которых не было черт — только гладкая серая кожа и тёмные провалы глаз.
Их были десятки. Сотни. Они заполняли площадь, окружая маленькую группу живых плотным кольцом. Они не двигались, не нападали — просто стояли и смотрели. Ждали.
— Имхотеп! — закричал Конан. — Делай что-нибудь!
Старик стоял у подножия статуи, глядя на камень, который теперь светился вровень с глазами колосса. Его лицо было спокойно, почти блаженно.
— Всё идёт как должно, — сказал он. — Они приветствуют нас.
— Кто?
— Те, кто остался. Те, кто ждал. Те, кто питал статую всё это время. Они были здесь всегда. Просто мы их не видели.
Одна из теней приблизилась к Ахмеду. Парень, всё ещё стоя на том же месте, поднял голову и посмотрел на неё. И вдруг его лицо изменилось. Ужас исчез, сменившись чем-то похожим на узнавание.
— Отец? — прошептал он.
Тень не ответила. Но её рука, длинная и бестелесная, протянулась к нему, коснулась плеча. Ахмед не отшатнулся.
— Нет! — заорал Конан, бросаясь к нему. — Не слушай!
Он отшвырнул парня в сторону, и тень, потеряв контакт, зашипела, отпрянув. Но вокруг них уже смыкалось кольцо.
— Мечи! — крикнул Конан. — Рубите их! Железо должно работать!
Саид, опомнившись, вскинул ятаган. Первый удар пришёлся по ближайшей тени. Лезвие прошло сквозь неё, но там, где металл коснулся серой субстанции, тень взвыла и отшатнулась, оставляя за собой дымный след.
— Работает! — закричал Саид.
— Держитесь вместе! — скомандовал Конан. — Не дайте им разделить нас!
Он встал в центр, Ахмед и Неб за его спиной, Саид с боку. Тени наступали медленно, осторожно, как звери, пробующие прочность клетки. Они не боялись, но чувствовали сталь.
— Имхотеп! — снова крикнул Конан. — Заканчивай свой ритуал и веди нас отсюда!
Старик не отвечал. Он стоял, прижав ладони к камню, и что-то шептал. Камень пульсировал всё быстрее, и глаза статуи горели всё ярче.
Он не уйдёт, — раздался голос в голове Конана. — Он останется со мной. Как и вы все.
— Я ни с кем не остаюсь, — прорычал Конан. — Я ухожу, когда хочу.
Он шагнул вперёд, разрывая кольцо теней одним движением меча. Две из них рассыпались, даже не успев взвыть. Третья отпрянула, но тут же бросилась на него сзади. Конан развернулся, принял удар на клинок, и тень, коснувшись стали, зашипела и растаяла.
— К выходу! — крикнул он. — Прорываемся!
Они двинулись назад, к краю площади, откуда пришли. Но улица, по которой они вошли, исчезла. На её месте стояла глухая стена, покрытая всё теми же барельефами.
— Тупик! — закричал Неб.
— Тогда будем драться здесь, — ответил Конан.
Он встал спиной к стене, меч наготове. Рядом встал Саид. Ахмед, трясущийся, но держащий лук, натянул тетиву. Неб, единственный без оружия, забился в угол, сжимая в руках железную пряжку, которую сорвал с ремня.
Тени приближались. Их стало ещё больше. Они заполнили всю площадь, подступали со всех сторон. Конан видел в их гуще лица — лица тех, кто когда-то был людьми. Стигийцы, туранцы, замoрийцы, даже один киммериец в углу — его собственный земляк, погибший здесь неизвестно когда.
— Держись, — сказал он Ахмеду. — Сейчас будет жарко.
И тогда свет статуи изменился.
Багровое зарево вдруг сменилось ослепительно-белым. Глаза колосса широко распахнулись, и из них ударили два луча, пронзившие площадь насквозь.
Тени замерли. А потом начали таять.
Не как дым — как воск на огне. Они текли, теряли форму, и их субстанция втягивалась обратно в камень, в стены, в саму землю. Через минуту площадь опустела.
Конан повернулся к статуе.
Она смотрела прямо на него. И в этом взгляде не было ни злобы, ни доброты — только бесконечное, древнее спокойствие.
Ты свободен, — сказал голос. — Ты вернул мне часть меня. Я отпускаю вас. Но запомни: когда я позову снова — ты услышишь. Всегда.
— Я не приду.
Посмотрим.
Имхотеп стоял у подножия статуи, всё ещё касаясь камня. Но его глаза были закрыты, а тело — неподвижно.
— Старик, — позвал Конан. — Идём.
Ответа не было.
Киммериец подошёл ближе. Имхотеп был мёртв. Мёртв уже несколько минут — его кожа успела посереть, а черты лица заостриться. Но на губах застыла улыбка.
— Он остался, — тихо сказал Ахмед. — Добровольно.
— Дурак, — бросил Конан. — Но это его выбор.
— Он сделал то, что считал правильным, — возразил Ахмед. — Он вернул камень. Он закончил свой путь.
— И что нам теперь с этим делать?
— Уходить. Пока город не передумал.
Они повернулись к выходу. Улица, ведущая к воротам, снова была на месте — будто и не исчезала.
Конан посмотрел на статую в последний раз. Её глаза всё ещё светились, но свет этот был уже не багровым, а мягким, почти успокаивающим.
— Прощай, — сказал он.
И они пошли.
Саид шёл последним. Он оглядывался на статую, на стены, на тени, которые снова начинали сгущаться по углам.
— Хасан, — прошептал он. — Прости меня.
— Идём, — позвал Конан. — Не оглядывайся.
— Я должен был его спасти.
— Ты не мог. Никто не мог.
— Но он мой брат.
— Был. Теперь он часть этого города. Как и многие до него.
Саид замолчал. Он шёл, опустив голову, и больше не оглядывался.
Они вышли к воротам, где их ждал перепуганный Захир. Купец, увидев их, едва не заплакал от облегчения.
— Где Имхотеп? — спросил он.
— Остался.
— Как остался?
— Так. Идём. Надо уходить.
Караван тронулся в обратный путь. Город остался за спиной — чёрный, молчаливый, вечный.
Конан обернулся только раз, уже у самого выхода из ворот. Статуя всё ещё стояла на своём месте. Её глаза были закрыты.
Но он знал: она видит их. Всегда будет видеть.
— Прощай, — повторил он. — Навсегда.
И вышел в пустыню.
Глава 5. Цена возвращения
Они вышли из ворот Кхуруна, когда солнце уже клонилось к закату.
Город остался за спиной — чёрный, молчаливый, неподвижный. Но Конан знал: он не спит. Он ждёт. Как ждал тысячу лет. Как будет ждать ещё столько же.
Захир встретил их у ворот. Купец был бледен, трясся мелкой дрожью и то и дело оглядывался на стены, будто ожидая, что они сейчас рухнут или из них полезут тени.
— Где Имхотеп? — спросил он, увидев, что старика нет.
— Остался, — коротко ответил Конан.
— Как остался? Почему?
— Его выбор.
Захир хотел спросить ещё, но, взглянув на лица вышедших, осекся. Конан прошёл к верблюдам, проверил воду. Оставалось на два дня, может, три, если экономить.
— Уходим, — сказал он. — Сейчас.
— А ночевать? — робко спросил Захир.
— Здесь не ночуют. Здесь уходят.
Караван тронулся в обратный путь, даже не разбив лагеря. Люди шли молча, не оглядываясь. Каждый чувствовал спиной взгляд города — тяжёлый, древний, неотвязный.
Пустыня встретила их привычным зноем и тишиной. Но теперь в этой тишине чудилось что-то новое. Будто сам песок прислушивался к ним, провожал взглядом, ждал, когда они остановятся, чтобы накрыть с головой.
Ахмед ехал молча, опустив голову. Конан заметил, что парень то и дело трёт плечо — то самое, которого коснулась тень, принявшая облик его отца.
— Болит? — спросил он, поравнявшись.
— Нет. Холодно. Внутри. Как будто там кусок льда.
— Покажи.
Ахмед закатал рукав. На плече, там, где была рука тени, теперь темнело пятно — не синяк, не ожог, а что-то другое. Кожа казалась чуть сероватой, почти незаметно, но Конан сразу вспомнил метку, которую носил сам после встречи с Архитектором.
— Это пройдёт? — спросил парень.
— Не знаю.
Он не хотел врать. Ахмед и так выглядел так, будто развалится от одного неосторожного слова.
— А у тебя? — спросил Ахмед, кивая на руку Конана. — Твоя старая метка... она изменилась?
Конан посмотрел на своё запястье. Старый шрам, оставшийся после Велуции, действительно выглядел иначе. Он побледнел, стал почти незаметным на загорелой коже.
— Спокойно, — сказал он. — Спокойнее, чем было.
— Значит, город как-то повлиял на неё?
— Может быть. А может, просто время пришло.
Ахмед кивнул, но в его глазах не было уверенности.
Первую ночь в пустыне после Кхуруна они провели без костра. Конан запретил разводить огонь — мало ли кто мог увидеть их. Сидели в темноте, прижавшись друг к другу, слушая вой шакалов и собственное дыхание.
Саид не спал. Он сидел, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад, как маятник. Глаза его были открыты, но смотрели в никуда.
— Хасан, — бормотал он иногда. — Хасан, прости меня.
Конан подошёл к нему.
— Эй, — сказал он. — Ты как?
Саид поднял голову. В свете звёзд его лицо казалось серым, измождённым.
— Я слышу его, — сказал он. — Всё время. Он зовёт меня. Говорит, что ему холодно. Говорит, что я должен вернуться.
— Не слушай. Это не он.
— А кто?
— Город. Он играет с тобой. Хочет, чтобы ты вернулся.
— А если я хочу вернуться?
Конан посмотрел на него долгим взглядом.
— Тогда ты умрёшь. Или станешь одним из них. Выбирай.
Саид замолчал. Его раскачивания стали медленнее, но не прекратились.
— У меня никого не осталось, — сказал он тихо. — Брат был единственным. Мы всегда были вместе. С детства.
— Я знаю. Но он мёртв. А ты жив.
— Зачем мне жить?
— Не знаю. Но это твой выбор. Хочешь умереть — умрёшь. Хочешь жить — будешь жить.
Саид посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то человеческое.
— А ты? У тебя были потери?
— Были. Много.
— И что ты делал?
— Шёл дальше.
Саид кивнул. Больше он ничего не сказал.
На второй день пути они наткнулись на следы.
Сначала Конан подумал, что это очередной мираж. Но когда подъехал ближе, понял: это было реально.
Посреди пустыни, на песке, лежали вещи. Обувь, одежда, разбитый бурдюк. Всё старое, выцветшее, полуистлевшее. А вокруг — следы, ведущие в никуда.
— Что это? — спросил Ахмед.
— Те, кто был здесь до нас, — ответил Конан. — И не дошёл.
— Сколько им лет?
— Не знаю. Много.
Захир, увидев это, побледнел ещё больше и начал бормотать молитвы. Саид спрыгнул с верблюда и подошёл к вещам. Он поднял какой-то амулет, посмотрел на него и вдруг закричал.
— Это Хасана! — закричал он. — Это его!
Конан подошёл, взял амулет. Обычная безделушка, какие носят многие наёмники.
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
— Я знаю. Я чувствую. Он был здесь. Он шёл этой дорогой.
— Хасан пропал в пустыне, а не в городе? Но тогда это не его вещи.
— Нет. Его. Я знаю.
Саид схватил амулет и прижал к груди.
— Нам надо уходить, — сказал Конан Ахмеду. — Быстрее.
Они тронулись дальше, но Саид ехал последним, то и дело оглядываясь на вещи, оставленные в пустыне.
На вторую ночь Неб сошёл с ума.
Он сидел у костра, бормоча что-то на древнем языке, который выучил у Имхотепа. Сначала никто не обращал внимания — мало ли что бормочет парень после всего пережитого. Но потом его голос стал громче, слова — отчётливее, и в них слышались те самые шипящие звуки, что издавала статуя.
— Неб, — позвал его Ахмед. — Эй, Неб, очнись.
Парень не ответил. Он смотрел прямо перед собой, и в его глазах отражался багровый свет — хотя костёр горел обычным жёлтым пламенем.
— Он зовёт, — прошептал Неб. — Он зовёт меня. Я должен вернуться.
— Нет, — твёрдо сказал Конан, подходя. — Ты останешься здесь.
— Ты не понимаешь. Он говорит со мной. Он говорит, что я нужен ему. Что я — его сын.
— Твой отец был жрецом в храме, а не демоном в камне.
— Откуда ты знаешь? — Неб вдруг резко повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то чужое. — Откуда ты знаешь, кто мой отец? Я сам не знаю. Я вырос в храме, меня воспитали жрецы. У меня никогда не было отца. А теперь он зовёт меня. И я пойду.
Он вскочил и бросился в пустыню, не разбирая дороги.
— Стоять! — крикнул Конан, но парень уже скрылся в темноте.
Конан бросился за ним, но следы обрывались через сотню шагов — будто Неб провалился под землю или растворился в воздухе.
Киммериец вернулся усталый, злой.
— Город забрал его, — прошептал Саид. — Как Хасана. Как всех.
— Город, — поправил Конан, — забрал то, что принадлежало ему. Неб был учеником жреца. Он касался камня. Он слышал голос дольше всех.
— А мы? — спросил Ахмед. — Мы слышали.
— Мы слышали, но не ответили. Пока.
Он посмотрел на свою руку. Метка молчала. Но он знал, что это ненадолго.
На третий день Саид перестал разговаривать.
Он просто ехал на верблюде, глядя перед собой пустыми глазами. Иногда он улыбался — странной, отсутствующей улыбкой. Иногда что-то шептал.
К вечеру он заговорил.
— Хасан говорит, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Он говорит, что там хорошо. Там нет боли. Там нет страха. Там только покой.
— Саид, — позвал его Конан. — Очнись.
— Он зовёт меня. Я должен идти.
— Нет. Ты останешься здесь.
— Ты не понимаешь. Он мой брат. Мы вместе с детства. Я не могу без него.
— Он мёртв. А ты жив. Живи.
Саид посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то человеческое.
— А если я не хочу жить без него?
— Тогда умрёшь. Но не сегодня.
Саид замолчал. До вечера он больше не произнёс ни слова.
А ночью он ушёл.
Конан проснулся от тишины. Саида не было. Его верблюд стоял на месте, навьюченный. Следы вели в пустыню — и обрывались, как и все остальные.
— Он ушёл к нему, — тихо сказал Ахмед.
— Да.
— Почему они не могут уйти? Почему город забирает их?
— Потому что они слабые. Потому что они слушают. Потому что они верят.
— А мы?
— Мы сильнее. Или упрямее. Пока.
На четвёртый день они увидели всадников.
Их было человек двадцать — стигийские воины на быстрых конях, в лёгких доспехах, с ятаганами и луками. Они окружили караван молча, без криков, без угроз.
Из их рядов выехал человек в чёрном плаще, с лицом, изрезанным шрамами. Он посмотрел на Захира, потом на Конана.
— Вы были в Кхуруне, — сказал он. Это был не вопрос.
— Кто ты? — спросил Захир дрожащим голосом.
— Меня зовут Сети. Я — Хранитель Границы. Моя задача — не пускать людей туда, откуда они не вернутся. И встречать тех, кто вернулся.
— Мы вернулись, — сказал Конан. — Что дальше?
Сети посмотрел на него долгим взглядом. Его глаза скользнули по руке Конана, задержались на старом шраме.
— Ты уже был помечен раньше, — сказал он. — Другой меткой. Другим местом. Ты знаешь, что это такое.
— Знаю.
— Тогда знай и то: новая метка не исчезнет. Она будет с тобой всегда. Иногда она будет молчать годами. Иногда — звать. Искушение вернуться будет расти.
— А если не поддаваться?
— Тогда сможешь жить. Как я.
Сети протянул руку и откинул рукав. На его запястье темнел такой же серый отпечаток, как у Ахмеда.
— Я был там сорок лет назад. Вышел. До сих пор слышу. Но не иду.
— Как ты держишься?
— Помню, что там — не жизнь. Там — только ожидание. А я хочу жить.
Он махнул рукой, и всадники расступились, освобождая дорогу.
— Ступайте. И не возвращайтесь сюда никогда.
Караван тронулся. Конан, проезжая мимо Сети, остановился на секунду.
— Ты тоже был там?
Сети не ответил. Но его рука, лежавшая на луке седла, дрогнула, и на мгновение Конан увидел в его глазах тот самый багровый отсвет.
— Ступай, — повторил Хранитель. — И не оглядывайся.
Они вышли к Сулю через три дня.
Захир расплатился сполна, не торгуясь. Он так спешил избавиться от своих спутников, что едва не выкинул кошель с золотом в руки Конана, лишь бы они ушли быстрее.
— Никогда больше, — бормотал он. — Никогда в жизни не пойду в пустыню. Ни за какие деньги.
Конан взял золото, пересчитал.
— Тут меньше, чем договаривались.
— Оставь себе, — махнул рукой Захир. — Мне ничего не нужно. Только убирайтесь.
Он развернулся и почти побежал в город, даже не попрощавшись.
Ахмед смотрел ему вслед.
— Он не переживёт эту ночь, — сказал он.
— Переживёт, — ответил Конан. — Такие, как он, всегда выживают. Они слишком боятся смерти, чтобы умереть.
— А мы? Мы выжили?
Конан посмотрел на него.
— Мы — да. А они... — он кивнул в сторону пустыни, где остались Хасан, Саид, Неб, Сенмут и Имхотеп. — Они сделали свой выбор.
Они пошли в порт, искать корабль, который отвезёт их подальше от Стигии. Вдаль от чёрного города, от статуи, от голоса, который ещё долго будет звучать в их головах.
Конан знал: это не конец. Только пауза.
Но пока он жив, он будет драться. И не позволит никакой древней твари забрать его душу.
Ни в этом мире, ни в следующем.
Глава 6. Шёпот песка
Они ушли из Стигии на торговом судне, идущем в Замору.
Корабль был старым, скрипучим, пропахшим рыбой и потом, но Конану было всё равно. Главное — ветер дул в нужную сторону, а стигийский берег таял за кормой, превращаясь в тонкую полоску между морем и небом.
Ахмед стоял у борта, глядя на воду. За те дни, что прошли после Кхуруна, он почти не разговаривал. Метка на его плече не росла, но и не исчезала. Иногда, когда парень думал, что на него никто не смотрит, он тёр это место, как застарелую рану.
Конан подошёл и встал рядом.
— Пройдёт, — сказал он.
— Ты сам в это веришь?
— Нет. Но легче, когда говоришь.
Ахмед усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
— Я вижу его иногда. Во сне. Город. Статую. Она не злая, понимаешь? Она просто... ждёт. И мне кажется, что если я вернусь, там будет хорошо. Тихо. Без боли.
— Это ловушка, — твёрдо сказал Конан. — Она так работает. Не болью, не страхом — покоем. Самая хитрая ловушка.
— Я знаю. Но от этого не легче.
— Никто не говорил, что будет легко.
Они замолчали. Где-то в трюме заржал верблюд, которого везли на продажу. Чайки кричали над мачтами. Жизнь шла своим чередом.
Капитан судна, старый замoриец с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, подошёл к ним.
— Вы те, кто были в пустыне? — спросил он, оглядывая их с ног до головы.
— Были, — ответил Конан.
— Я слышал истории. О городе, которого нет. О статуе, которая смотрит. О людях, которые уходят и не возвращаются.
— Истории, — усмехнулся Конан. — В Заморе любят истории.
— В Заморе любят правду, — возразил капитан. — Правду, на которой можно заработать. Если вы видели то, о чём говорят, — это может стоить денег.
— Мы ничего не видели, — отрезал Конан. — Мы просто наёмники, которые сделали свою работу.
Капитан посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл глаза на Ахмеда, задержался на его руке, которую парень бессознательно тёр.
— Как знаете, — сказал он и отошёл.
— Он понял, — тихо сказал Ахмед. — Я видел его взгляд.
— Понял. Но ему нужны деньги, а не правда. Он не выдаст.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я тоже иногда нуждаюсь в деньгах, а не в правде.
Ахмед кивнул, но в его глазах осталась тревога.
— А если он расскажет кому-то?
— Кому? В Заморе каждый второй рассказывает истории. Никто не поверит.
— А если поверят?
— Тогда придётся драться. Или бежать. Я умею и то, и другое.
Ночью Конан не мог уснуть.
Он лежал на палубе, глядя на звёзды, и думал о Кхуруне. О статуе. О голосе, который звучал в его голове. О метке, которая всё ещё была на его руке, хоть и побледнела.
Рядом завозился Ахмед.
— Не спишь? — спросил он.
— Нет.
— Я тоже. Всё время кажется, что кто-то зовёт. Не голосом — чем-то другим. Как будто ниточка внутри натягивается.
— Знакомо.
— Ты тоже это чувствуешь?
— Иногда. Но я научился не обращать внимания.
— Как?
— Занял голову другим. Дракой, вином, женщинами. Всем, что отвлекает.
— Помогает?
— Пока да.
Ахмед помолчал.
— А если не поможет?
— Тогда будешь искать другой способ. Или сдашься. Но я не собираюсь сдаваться.
— Почему?
— Потому что я — киммериец. Мы не сдаёмся.
Ахмед усмехнулся.
— Хорошая философия.
— Работает.
Где-то вдалеке, за горизонтом, на востоке, что-то сверкнуло. Конан посмотрел туда. Там была Стигия. Там был Кхурун. Там была статуя.
— Думаешь, он действительно ждёт? — спросил Ахмед.
— Кто?
— Тот-Кто-Ждёт.
Конан помолчал.
— Думаю, да. Он всегда ждёт. Это его природа.
— И что будет, когда он дождётся?
— Не знаю. И знать не хочу.
Ахмед кивнул.
— Я тоже.
Они замолчали. Корабль мерно покачивался на волнах. Вода шептала о чём-то своём.
В Замору они прибыли через две недели.
Город Шадизар встретил их привычным шумом, вонью и блеском. Конан бывал здесь раньше и знал, что в этом городе можно найти всё — от дешёвой девки до древнего артефакта, от верного друга до ножа в спину.
Ахмед смотрел по сторонам с любопытством ребёнка. Для него, выросшего в туранских степях, Шадизар был настоящим чудом.
— Здесь можно жить, — сказал он.
— Можно, — согласился Конан. — Если не жалеть жизни.
Они сняли комнату в дешёвом трактире на окраине. Хозяин, толстый замoриец с хитрыми глазками, взял плату вперёд и не задавал лишних вопросов. Таких постояльцев, как Конан, в Шадизаре было много — угрюмые наёмники, которым нужно где-то переждать между работой.
Конан планировал залечь на дно на пару недель, дать Ахмеду прийти в себя, а потом искать новую работу. Деньги у них ещё были — плата Захира позволила бы прожить месяц-другой без особых забот.
— Я пойду осмотрю город, — сказал Ахмед на второй день.
— Иди. Но будь осторожен. Здесь не степь.
— Я понял.
Ахмед ушёл. Конан остался в трактире, пил вино и слушал пьяные разговоры. Всё было спокойно.
До ночи.
Конан проснулся от тишины. Соседняя койка была пуста, одеяло скомкано. Дверь приоткрыта.
Киммериец выругался, натянул штаны, схватил меч и выскочил наружу.
Ночь была тёплой, звёздной. Улицы Шадизара не спали — где-то играла музыка, где-то ссорились пьяные, где-то тихо переговаривались воры. Конан бежал по переулкам, не зная, куда направляется, но чувствуя каким-то внутренним чутьём, куда мог пойти Ахмед.
Он нашёл его через час, на краю города, у старого высохшего колодца. Парень стоял на коленях, глядя в чёрную пустоту, и шептал.
— Ахмед!
Тот не отозвался. Конан подошёл, схватил его за плечо и развернул к себе. Глаза парня были открыты, но смотрели сквозь. В них отражался не свет звёзд — багровое свечение, которого не было вокруг.
— Город, — прошептал он. — Он зовёт. Я слышу.
— Здесь нет города. Это Шадизар.
— Не этот. Тот. Кхурун. Он ближе, чем кажется.
Конан встряхнул его. Ахмед моргнул, и взгляд его прояснился. Багровый отсвет исчез, сменившись обычными, человеческими глазами.
— Что... что я здесь делаю?
— Ты хотел вернуться. Только что говорил про город.
Ахмед посмотрел на свои руки, на колени, на колодец. В его глазах появился ужас.
— Я не помню. Я просто лёг спать, а потом... я не помню. Я шёл, но не чувствовал ног. Я слышал голос, но не мог остановиться.
— Тень, — сказал Конан. — Она всё ещё в тебе. И она сильнее, чем я думал.
Он поднял парня и повёл обратно в трактир. Всю дорогу Ахмед молчал, но Конан чувствовал, как тот дрожит.
В трактире Конан налил ему вина. Ахмед пил жадно, расплескивая.
— Что со мной? — спросил он. — Почему я не могу забыть?
— Потому что ты слышал его. По-настоящему. Сильнее других.
— И что мне делать?
— Не знаю. Я не лекарь.
— А что бы ты делал на моём месте?
Конан помолчал.
— Искал бы того, кто знает больше.
— Где?
— В горах, к востоку отсюда. Говорят, там живёт отшельник. Он знает о таких вещах больше, чем все жрецы Стигии вместе взятые.
— Ты пойдёшь со мной?
— Я сказал — пойду.
Ахмед посмотрел на него. В его глазах была благодарность.
— Спасибо.
— Не за что. Я тоже хочу знать, можно ли от этого избавиться.
Наутро они собрали вещи и вышли из Шадизара. Солнце только начинало подниматься над горизонтом.
Впереди были горы.
Дорога в горы заняла три дня.
Чем выше они поднимались, тем холоднее становился воздух, тем реже попадались деревья. Тропа вилась между скал, иногда пропадая совсем, и тогда приходилось искать обходные пути.
На второй день Ахмед спросил:
— Откуда ты знаешь этого человека? Ты был у него раньше?
— Нет. Но слышал о нём. В Заморе много говорят. Иногда среди болтовни попадается правда.
— А если это ловушка?
— Тогда будем драться.
— С колдуном?
— Колдуны тоже умирают, если им отрубить голову.
Ахмед усмехнулся, впервые за несколько дней.
— Ты не боишься ничего?
— Боюсь. Но боюсь не колдунов.
— А чего?
Конан помолчал.
— Того, что однажды проснусь и не пойму, где я. И кто я. И чей голос в моей голове — мой или не мой.
Ахмед посмотрел на него с новым выражением.
— Ты тоже слышишь? До сих пор?
— Иногда. Не город — тот, другой. Из старого дела. Он молчит годами, а потом вдруг напоминает о себе.
— И что ты делаешь?
— Пью. Дерусь. Иду в новое дело. Всё, что угодно, лишь бы не слушать.
— Помогает?
— Пока да.
Они шли молча. Солнце клонилось к закату, окрашивая горы в багровые тона.
Хижина отшельника
На третий день, на склоне, поросшем корявым кустарником, они увидели хижину.
Она была сложена из камня, прилеплена к скале так, что казалась её частью. Из трубы вился дымок. Дверь была закрыта.
Конан постучал рукоятью меча.
— Входи, — раздался голос. Скрипучий, как старые петли.
Они вошли.
Внутри было темно, только очаг давал немного света. У огня сидел человек. Старый, сгорбленный, с длинной седой бородой и глазами, которые в полумраке светились зеленоватым.
— Конан из Киммерии, — сказал он, не поворачивая головы. — Я ждал тебя.
— Откуда ты знаешь меня?
— Знаю. Как знаю, что ты привёл мальчика с меткой. Покажи, — он кивнул Ахмеду.
Ахмед стянул рубаху. Метка на его плече теперь была видна чётко — серое пятно, от которого расходились тонкие линии, похожие на корни. В полумраке хижины она слабо светилась тем же багровым светом, что и статуя.
Старик подошёл, посмотрел, потрогал. Его пальцы были холодными, как у покойника. Ахмед вздрогнул, но стерпел.
— Кхурун, — сказал старик. — Чёрный Колосс. Ты был там и вернулся. Редкость.
— Вы знаете этот город? — спросил Ахмед.
— Знаю. Я был там триста лет назад.
Конан и Ахмед переглянулись.
— Триста лет? — переспросил Конан. — Ты шутишь?
— Я не шучу, — старик усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы. — Я тоже был помечен. Тоже носил эту дрянь. И тоже боролся. Как видишь, небезуспешно.
— Как вы избавились? — спросил Ахмед с надеждой.
— Я не избавился, — старик покачал головой. — Я научился жить. Метка не исчезла. Она просто... уснула. И будить её нельзя. Никогда.
— А если она проснётся?
— Тогда ты вернёшься в город. И останешься там навсегда. Как те, кто был до тебя.
Ахмед побледнел.
— Есть способ, — продолжал старик. — Тяжёлый. Не все выдерживают.
— Какой? — спросил Конан.
— Надо вернуться в город. Добровольно. Войти в статую. И встретиться с Тем-Кто-Ждёт лицом к лицу. Если ты сможешь посмотреть ему в глаза и не сдаться — метка исчезнет. Он отпустит тебя по-настоящему. Если нет — останешься там навсегда.
— Это безумие, — сказал Конан.
— Это единственный путь. Я сам так сделал. Как видишь, я здесь.
— Но вы сказали, метка осталась!
— Осталась, но перестала быть проклятием. Теперь это просто шрам. Напоминание. Но зов исчез.
Ахмед молчал долго. Потом поднял голову.
— Я пойду.
— Нет, — отрезал Конан.
— Это моя жизнь, — твёрдо сказал парень. — И мой выбор. Ты сам говорил: драться, пока не сдохнешь. Я хочу драться до конца.
— Ты не понимаешь. Это не драка. Это... это другое.
— Я понимаю. Но я не хочу жить с этим. Не хочу просыпаться по ночам и слышать голос. Не хочу бояться, что однажды уйду во сне и не вернусь. Я хочу быть свободным.
Конан смотрел на него. Впервые за всё время он видел в этом парне не испуганного юнца, а воина. Настоящего.
— Я пойду с тобой.
— Не надо. Это мой бой.
— Я сказал — пойду. И не обсуждается.
Ахмед хотел возразить, но встретил взгляд Конана и понял: спорить бесполезно.
Старик усмехнулся.
— Хорошо. Тогда слушайте. Чтобы войти в город, вам не нужно пересекать пустыню. Есть другой путь.
Он подошёл к стене, отодвинул циновку. За ней был проход, уходящий в темноту.
— Что это? — спросил Конан.
— Дорога. Короткая. Опасная. Ведёт прямо в сердце Кхуруна. Идти придётся три дня. Там нет ни солнца, ни луны, только тьма и то, что в ней живёт. Но если вы дойдёте — выйдете прямо к подножию статуи.
Конан посмотрел в чёрный провал. Оттуда тянуло холодом — тем самым, что они чувствовали в городе.
— Ты пойдёшь с нами?
— Нет. Моё время ушло. Я сделал свой выбор триста лет назад. Теперь ваша очередь.
Он протянул Ахмеду небольшой амулет — камень на кожаном шнурке.
— Это поможет не потерять себя. Носи, не снимай. И помни: когда войдёте, не слушайте голоса. Не смотрите в глаза теням. Идите прямо к статуе. Только так.
Ахмед надел амулет.
— Идём, — сказал Конан и шагнул во тьму.
Ахмед, помедлив секунду, последовал за ним.
Старик смотрел им вслед, пока темнота не поглотила их фигуры.
— Удачи, — прошептал он. — Она вам понадобится.
Глава 7. Дорога в темноте
Тьма была абсолютной.
Конан шёл первым, выставив меч перед собой. Он не видел ничего, даже собственной руки, но чувствовал под ногами камень — ровный, холодный, будто тысячелетиями полированный бесчисленными шагами.
Ахмед дышал за спиной. Его дыхание было неровным, сбивчивым, но он не жаловался.
— Сколько мы уже идём? — спросил парень.
— Час. Может, два. Здесь нет времени.
— Я чувствую их. Тени. Они рядом.
— Не смотри. Иди вперёд.
Они шли молча. Тишина давила на уши. Иногда Конану казалось, что он слышит шёпот — множество голосов, говорящих одновременно на разных языках. Он не вслушивался. Старик предупредил: не слушать.
Через несколько часов ходьбы (а может, минут — время здесь текло иначе) туннель расширился. Конан нащупал стену — она стала шершавой, покрытой выступами, похожими на барельефы.
— Здесь что-то есть, — сказал он. — Ощупай стену.
Ахмед провёл рукой по камню.
— Рисунки, — сказал он. — Как в городе. Люди... и те существа. Они поклоняются статуе.
— Значит, мы на правильном пути.
Они пошли дальше. Туннель то сужался, то расширялся, иногда раздваивался, и тогда приходилось выбирать наугад. Конан ориентировался по холоду — тот, что исходил от статуи, становился сильнее, когда они приближались к цели.
Ахмед вдруг остановился.
— Там что-то есть, — прошептал он. — Впереди. Смотрит на нас.
— Не смотри в ответ. Иди за мной.
Они двинулись дальше. Конан чувствовал взгляд — тяжёлый, древний, нечеловеческий. Но он не поддавался искушению посмотреть в ответ.
Через час (или день — кто знает) взгляд исчез.
— Оно ушло, — сказал Ахмед.
— Или просто ждёт впереди.
На второй день Ахмед начал сдавать.
Он спотыкался, дышал тяжело, и Конан чувствовал, как парень то и дело касается амулета на шее, проверяя, на месте ли.
— Остановимся, — сказал Конан.
— Нет. Я могу идти.
— Сейчас не можешь. Сядем на час.
Они опустились прямо на каменный пол. Воды у них не было — старик сказал, что в этой дороге не пьют. Здесь другие законы.
— Я слышу его, — прошептал Ахмед. — Отца. Он говорит со мной.
— Это не он.
— Я знаю. Но голос такой же. И он говорит то, что отец говорил мне перед смертью. «Не уходи, сынок. Останься со мной. Мне страшно одному». Откуда тени это знают?
— Они знают всё, что в твоей голове. Твои страхи, твои воспоминания, твою боль. Этим и кормятся.
— А что они делают с теми, кто поддаётся?
— Забирают. Навсегда.
Ахмед замолчал. Конан чувствовал, что парень дрожит, но не от холода — здесь было прохладно, но не холодно.
— Я боюсь, — сказал Ахмед тихо. — Не смерти. Того, что не выдержу. Что останусь там навсегда.
— Не останешься.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Потому что ты боишься. Тот, кто не боится, — уже мёртв. А ты живой. Значит, будешь драться.
Ахмед помолчал, потом спросил:
— А ты боялся? Когда нёс свою метку?
Конан ответил не сразу.
— Боялся. Каждую ночь. Особенно когда она просыпалась и звала. Я не спал по трое суток, только чтобы не видеть сны.
— Как ты справился?
— Злостью. Яростью. Сказал себе: если эта тварь хочет меня, пусть приходит и берёт сама. Но я не приду к ней. Никогда.
— И она не пришла?
— Пришла. В конце. Я стоял на берегу реки, и тени шли на меня. Я чувствовал, как она тянется ко мне, как хочет войти. Но я ударил её тем, что у меня было. Не мечом — волей. Сказал: «Нет». И она отступила. Ненадолго, но отступила.
— А потом?
— Потом я нашёл ведьму в Велуции. Она помогла. Но главное сделал я сам. Потому что никто не может победить твоего внутреннего демона, кроме тебя.
Ахмед кивнул, будто принимая что-то важное.
— Вставай, — сказал Конан. — Пора.
Они пошли дальше.
На второй день голоса стали громче.
Конан слышал их теперь постоянно — шёпот, зовущий по имени, обещающий покой, тишину, конец боли. Он знал, что это ловушка, но игнорировать становилось всё труднее.
— Конан, — позвал Ахмед. — Ты слышишь?
— Слышу.
— Что они говорят тебе?
— Обещают покой. Говорят, что я устал. Что могу отдохнуть.
— А тебе?
— Мне — отца. И мать. И сестру, которую я потерял в детстве.
Конан посмотрел на него.
— Не слушай. Это не они.
— Я знаю. Но голоса такие настоящие. Я почти вижу их.
— Смотри на амулет. Он поможет.
Ахмед коснулся камня на шее. Тот был холодным, но в его глубине мерцал слабый свет.
— Работает, — сказал он. — Когда я касаюсь его, голоса стихают.
— Хорошо. Тогда держись за него.
Они пошли дальше. Туннель становился всё шире, потолок поднимался всё выше. Вокруг начали появляться огромные залы, колонны, арки. Это был уже не туннель — подземный город.
— Мы близко, — сказал Конан.
— Откуда ты знаешь?
— Холод сильнее. И свет.
Действительно, впереди, далеко-далеко, появилось слабое багровое свечение. То самое, что они видели в глазах статуи.
— Это он, — прошептал Ахмед. — Он ждёт.
— Помни: не смотри в глаза. Иди прямо к нему. И не слушай голоса.
Они двинулись вперёд.
На третий день тьма начала редеть.
Не то чтобы стало светло — просто чёрный цвет сменился густым серым, а потом, вдалеке, показался слабый багровый свет.
— Мы близко, — сказал Конан.
— Я чувствую его. Статую. Она ждёт.
— Помни: не смотри в глаза. Иди прямо к ней. И не слушай голоса.
Они вышли из туннеля в огромный зал. Конан узнал его — это было то самое место, куда они попали в прошлый раз, площадь перед Чёрным Колоссом.
Статуя стояла на прежнем месте. Её глаза были закрыты, но багровый свет лился из-под век, как будто внутри горел огонь. Камень, который Имхотеп вставил в неё, теперь светился вровень с глазами, и от него расходились тонкие линии, похожие на кровеносные сосуды.
Площадь была пуста. Ни теней, ни людей, ни звука.
— Почему они не выходят? — прошептал Ахмед.
— Ждут. Смотрят.
— Кого?
— Тебя.
Ахмед сглотнул. Его рука снова потянулась к амулету.
— Что мне делать?
— Иди к статуе. Я буду рядом.
Они медленно двинулись к центру площади. С каждым шагом свет становился ярче, воздух — плотнее. Конан чувствовал, как метка на его руке, старая, из Велуции, начала пульсировать — впервые за много месяцев. Но это была не боль, не зов — просто напоминание. Ты уже был здесь. Ты знаешь, что делать.
Ты вернулся, — раздался голос. Тот самый, что звучал в голове в прошлый раз. — Я знал, что ты вернёшься.
— Я не за себя, — сказал Конан. — За парня.
Он тоже мой. Он носит мою метку. Он пришёл сам.
— Я пришёл, — твёрдо сказал Ахмед. — Я хочу смотреть тебе в глаза.
Тишина. А потом статуя открыла глаза.
Багровый свет хлынул из них, заливая всё вокруг. Ахмед замер, глядя прямо в бездонные провалы. Конан отвернулся, зажмурился, но даже сквозь закрытые веки видел этот свет.
— Смотри на меня, — прошептал Ахмед. — Я здесь. Я не боюсь.
Свет стал невыносимым. Конан чувствовал, как земля под ногами дрожит. Как стены вокруг начинают двигаться. Как тени выползают из-за колонн, приближаясь к ним.
Смотри на меня, — повторил голос, теперь обращаясь к Ахмеду. — Смотри и слушай.
И Ахмед смотрел.
Конан не знал, сколько это длилось. Мгновение? Час? Вечность? Он стоял, прикрыв глаза, сжимая меч, готовый к любому исходу. Тени приблизились вплотную, окружили их плотным кольцом. Они тянули свои бестелесные руки, шептали, звали, обещали покой.
Но Конан не слушал. Он ждал.
И вдруг он услышал голос Ахмеда. Не крик, не стон — тихий, спокойный голос.
— Ты не получишь меня. Я — свободный человек. Я не твой.
Свет дрогнул. Тени замерли.
А потом свет погас.
Конан открыл глаза.
Ахмед стоял на коленях у подножия статуи. Его лицо было мокрым от слёз, но глаза — ясные, человеческие, без тени безумия. Багровый отсвет исчез, сменившись обычным светом — от факелов, от звёзд, от жизни.
— Вставай, — сказал Конан.
Ахмед поднялся. На его плече, там, где была метка, теперь не было ничего — только чистая, здоровая кожа.
— Оно ушло, — сказал он. — Я смотрел ему в глаза и сказал: «Ты не получишь меня». И оно отступило.
— Я знал, что ты сможешь.
— Спасибо, — Ахмед посмотрел на Конана. — Если бы не ты...
— Если бы не я, ты бы сдох в пустыне. Но ты сам выбрал драться. Не благодари.
Они повернулись к выходу. Тени расступались перед ними, не решаясь приблизиться. Город отпускал их.
На этот раз — навсегда.
У выхода с площади Ахмед обернулся.
— Можно посмотреть на неё? В последний раз?
— Смотри. Но недолго.
Ахмед посмотрел на статую. Её глаза были закрыты. Багровый свет погас. Она просто стояла — огромная, древняя, молчаливая.
— Кто ты? — спросил он тихо.
Ответа не было.
— Ты не злой, — сказал Ахмед. — Ты просто другой. Но я не твой. Никогда не буду твоим.
Статуя молчала.
— Прощай, — сказал Ахмед и отвернулся.
Они пошли к выходу. Туннель встретил их тьмой, но теперь это была просто тьма — без холода, без голосов, без теней.
Конан шёл первым, и впервые за много дней чувствовал, что груз на его плечах стал легче.
Они выйдут. Они вернутся. Они будут жить.
А Чёрный Колосс останется здесь — ждать. Всегда ждать.
Но не их.
Глава 8. Свободные
Они вышли из Кхуруна через те же ворота, в которые вошли в первый раз.
Город остался за спиной — чёрный, молчаливый, но теперь уже не давящий. Конан чувствовал это кожей: проклятие отпустило их. Оба были чисты.
Ахмед шёл легко, без той тяжести, что тащил в себе последние недели. Иногда он оглядывался, но не со страхом, а с каким-то странным любопытством.
— Знаешь, — сказал он, когда они отошли на безопасное расстояние, — там, внутри, когда я смотрел в его глаза... я увидел всё. Всю его историю. Как он пришёл сюда, как его заперли, как он ждал. Тысячу лет. Один.
— И тебе его жалко?
— Нет. Он не человек. Он вообще не живое существо в нашем понимании. Но я понял одну вещь.
— Какую?
— Он не злой. Он просто... другой. Как ветер. Как песок. Он не может быть добрым или злым. Он просто есть.
— И что это меняет?
— Всё. Если бы он был злым, я бы его ненавидел. А так... я просто принимаю, что он есть. И иду дальше.
Конан хмыкнул.
— Для парня, который едва не остался там навсегда, ты слишком философски настроен.
— Прости. Я просто... освободился. Впервые за долгое время могу думать не о метке, не о голосе, а о чём-то другом. Например, о том, что мы будем есть.
Конан усмехнулся.
— Это правильные мысли.
Пустыня после освобождения
Они шли по пустыне три дня. Без проводника, без карты, но с чувством направления, которое не подводило. Конан знал: город выпустил их, и пустыня больше не враг.
На четвёртый день они вышли к оазису. Тому самому, где отдыхали после первого побега.
Вода была холодной, финики — сладкими. Ахмед пил так, будто не пил никогда в жизни. Конан сидел у ручья, глядя на своё отражение.
Метка на его руке, та, что осталась после Велуции, была на месте. Но под ней больше не проступало новой бледности. Старая рана — да. Новая — исчезла.
— Ты тоже свободен, — сказал Ахмед, заметив его взгляд.
— Похоже на то.
— Значит, мы квиты.
— Ага.
Они помолчали. Где-то вдалеке завыл шакал. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона — совсем как глаза статуи.
— Куда теперь? — спросил Ахмед.
— В Замору. Заберём вещи, получим плату за караван. А там видно будет.
— Я с тобой.
— Я уже понял.
Они пошли дальше. Пустыня провожала их шелестом песка и криками птиц. Впереди был Шадизар, позади — Кхурун.
Между ними — свобода.
В Шадизар они вернулись через неделю.
Город встретил их привычным шумом, вонью и блеском. Конан чувствовал себя почти дома — насколько вообще можно чувствовать себя дома в воровском логове.
В трактире их ждал сюрприз.
За столом, заказав вино и мясо, сидел старик-отшельник. Тот самый, из горной хижины.
— Вы быстро, — сказал он, не поднимая глаз от кружки. — Я думал, вы не вернётесь.
— Ты следил за нами? — спросил Конан, садясь напротив.
— Следил? Нет. Просто знал, что у вас получится. Такие, как вы, не ломаются.
— Такие, как мы? — переспросил Ахмед.
— Помеченные. Те, кто прошёл через тьму и вышел живым. Таких мало. Очень мало. Но вы теперь в их числе.
Он поднял голову, и Конан впервые увидел его глаза без зелёного свечения. Обычные, старческие, с лёгкой поволокой.
— Я тоже был там. Триста лет назад. Только тогда город назывался иначе. И статуя выглядела по-другому. Но суть та же.
— Ты хочешь сказать, что город меняется? — спросил Ахмед.
— Город живёт. Он подстраивается под тех, кто в него входит. Для вас он был таким. Для других будет иным. Но суть остаётся.
— И что нам теперь делать? — спросил Конан.
— Жить. Это самое трудное. Помните: вы не такие, как все. Вы видели то, чего не видят другие. Это даёт силу. Но и отнимает покой. Навсегда.
Он встал, бросил на стол монету и направился к выходу.
— Куда ты? — окликнул его Конан.
— Домой. В горы. Там, где тихо. Где никто не спрашивает, откуда у меня эти глаза.
У двери он обернулся.
— Береги его, северянин. Такие парни, как он, — редкость.
И вышел.
Ахмед смотрел на дверь, потом на Конана.
— Он прав? Мы теперь другие?
— Были другими с того момента, как вошли в город. Просто не знали этого.
— И что теперь?
— А то же, что и раньше. Жить, драться, пить, любить. Разница только в том, что теперь мы знаем: тьма есть. И она не дремлет.
Конан поднял кружку.
— За свободу.
— За свободу, — ответил Ахмед.
Они выпили.
Прощание
Прошло полгода.
Конан стоял на пристани Шадизара, глядя на корабли в гавани. Ветер трепал его чёрные волосы, солёные брызги летели в лицо.
Ахмед стоял рядом.
— Ты уверен, что не хочешь остаться? — спросил он.
— Не могу, — ответил Конан. — Мне нужно двигаться. Если я остановлюсь, меня догонит то, от чего я бегу.
— От чего ты бежишь?
— Не знаю. Может, от себя. Может, от статуи. Может, от того, что будет, когда я перестану драться.
— А если там, куда ты идёшь, будет хуже?
— Тогда буду драться там.
Ахмед усмехнулся.
— Ты не меняешься.
— Зачем? Я и так хорош.
Они помолчали.
— Я нашёл дело, — сказал Ахмед. — Буду охранять караваны. Здесь, в Заморе. Платят неплохо, а риск меньше, чем с тобой.
— Рад за тебя.
— И девушку нашёл. Местную, из хорошей семьи. Говорит, что я ей нравлюсь.
— Ты ей нравишься, потому что ты живой. А живых здесь мало.
Ахмед кивнул.
— Ты вернёшься?
— Всегда возвращаюсь.
Они обнялись на прощание. По-мужски, коротко, без лишних слов.
Конан шагнул на трап корабля. Ахмед смотрел ему вслед, пока судно не скрылось за горизонтом.
В открытом море
Конан стоял на палубе, глядя на бескрайнюю воду. Впереди была Вендия, новые земли, новые битвы.
Метка на его руке была спокойна. Она не звала, не жгла, не шептала. Просто напоминала.
Иногда по ночам он просыпался от холода. Ему казалось, что в темноте каюты стоят они — те, кто остался в городе навсегда. Но, приглядевшись, видел только тени от качающейся лампы.
Он знал: Чёрный Колосс не забыл его. И никогда не забудет.
Но и он не забудет.
Где-то в глубине Стигийской пустыни, в городе, которого нет на картах, статуя стояла на своём месте. Её глаза были закрыты. Но под веками, в темноте, всё ещё теплился багровый свет.
Она ждала.
Она всегда ждёт.
Но Конан больше не придёт.
Он свободен.
Эпилог
Прошёл год.
Конан сидел в таверне в вендийском порту, потягивая кислое вино и слушая пьяные разговоры матросов. За окном шумело море, пахло рыбой, солью и дешёвыми духами.
Жизнь шла своим чередом. Новые лица, новые драки, новые женщины. Он успел побывать в трёх стычках с местными разбойниками, заработать немного золота и потратить его в два счёта.
Иногда он вспоминал Ахмеда. Хороший парень. Надеюсь, у него всё хорошо. Надеюсь, его девушка не сбежала с каким-нибудь купцом. Надеюсь, он не слышит голосов.
Иногда он вспоминал Кхурун. Статую. Голос.
Но теперь это были просто воспоминания. Без боли, без страха, без зова.
Метка на его руке была спокойна. Она не звала, не жгла, не шептала. Просто напоминала — тонкой бледной линией на загорелой коже.
Иногда по ночам он просыпался от холода. Ему казалось, что в темноте каюты стоят они — те, кто остался в городе навсегда. Хасан, Саид, Неб, Имхотеп. Они смотрели на него пустыми глазами и тянули руки.
Но, приглядевшись, он видел только тени от качающейся лампы.
Он знал: Чёрный Колосс не забыл его. И никогда не забудет.
Но и он не забудет.
Киммериец допил вино, бросил на стол монету и вышел в ночь.
Впереди ждали новые приключения, новые битвы, новые тени.
Он был Конаном. Варваром. Воином.
Конан-варвар из киммерии. черный колосс
© Copyright: Николай Чуклинов, 2026
Свидетельство о публикации №226021601408
Свидетельство о публикации №226021601408
Рецензии
Что это было не поняли, но отвязались, слава Богу.
Вообще, Конан для меня научная загадка. Грубое нарушение закона сохранения энергии.
Итак энергия у млекопитающих берётся от сжигания органических веществ - жиров и углеводов. Сжигание - это соединение с кислородом, в результате которого образуется вода, углекислый газ и энергия.
Так вот. Жиры и углеводы берутся из пищи, а кислород из атмосферы. Кислорода вокруг много. Но его ещё нужно добыть. Для добычи кислорода у человека есть специальный орган - лёгкие. Если лёгкие здоровые, то количество кислорода в минуту зависит от жизненной ёмкости лёгких. У здорового мужчины это пять - пять с половиной литров.
И всё. Этим ограничена возможность получения энергии. У Конана гора мышц. А мышцы это потребители энергии. Чем больше мышц, тем больше требуется кислорода. Но откуда Конан его берёт? Вот загадка!
Обычно качки - люди наделённые горой мышц испытывают хроническое кислородное голодание. При нагрузке они быстро выдыхаются, вплоть до обморока. Мозг в условиях дефицита кислорода работает плохо.
Вот вам известна хоть одна фамилия качка-учёного? Качка-философа? Качка-писателя?
Вот и мне не известна. Качки тупые, ибо мозгу не хватает кислорода, и он отключает все функции, кроме жизненно необходимых - примитивных - пожрать и поржать.
Теоретически у Конана должна быть плохая выносливость, и плохая соображалка. Настоящий герой должен быть похожим на товарища Сухова, или на Саида, или на Чапаева. Сухонький, жилистый, умный, сообразительный, честный.
Михаил Сидорович 18.02.2026 17:08 • Заявить о нарушении
Вообще, Конан для меня научная загадка. Грубое нарушение закона сохранения энергии.
Итак энергия у млекопитающих берётся от сжигания органических веществ - жиров и углеводов. Сжигание - это соединение с кислородом, в результате которого образуется вода, углекислый газ и энергия.
Так вот. Жиры и углеводы берутся из пищи, а кислород из атмосферы. Кислорода вокруг много. Но его ещё нужно добыть. Для добычи кислорода у человека есть специальный орган - лёгкие. Если лёгкие здоровые, то количество кислорода в минуту зависит от жизненной ёмкости лёгких. У здорового мужчины это пять - пять с половиной литров.
И всё. Этим ограничена возможность получения энергии. У Конана гора мышц. А мышцы это потребители энергии. Чем больше мышц, тем больше требуется кислорода. Но откуда Конан его берёт? Вот загадка!
Обычно качки - люди наделённые горой мышц испытывают хроническое кислородное голодание. При нагрузке они быстро выдыхаются, вплоть до обморока. Мозг в условиях дефицита кислорода работает плохо.
Вот вам известна хоть одна фамилия качка-учёного? Качка-философа? Качка-писателя?
Вот и мне не известна. Качки тупые, ибо мозгу не хватает кислорода, и он отключает все функции, кроме жизненно необходимых - примитивных - пожрать и поржать.
Теоретически у Конана должна быть плохая выносливость, и плохая соображалка. Настоящий герой должен быть похожим на товарища Сухова, или на Саида, или на Чапаева. Сухонький, жилистый, умный, сообразительный, честный.
Михаил Сидорович 18.02.2026 17:08 • Заявить о нарушении