Снеговик

    "А вверху летит летчик, беспристрастен и хмур..."  ("Кострома mon amour").


   Робкие блики зимнего солнышка, прорвавшись через рваную муть облачности, отскочив от серебра крыла и рваных хлопьев ваты, проносящихся мимо, настойчиво  пытались проникнуть в кабину самолёта, и скорее всего, преуспели бы в этом, не воспрепятствуй им кулёк, свёрнутый из газеты "Советский спорт", криво водружённый на голову командира; "Спокуха!" недовольно замычал во сне.
   Бортмеханик "Слесаря вызывали?", очнувшись от послеобеденной дрёмы и решившись-таки приступить к работе, вытаскивал из загашников сакральные артефакты: пачку "Беломора", предохранители  и плоскогубцы. "Вот тебе основные навигационные средства, сейчас начнём работу, а бугор пускай спит,- пробормотал он, - и хорошо: так он нам  не помешает, а мы с тобой пока наукой займёмся”.
 
    Прокуренный палец щёлкнул по клавише высокого напряжения, локатор недовольно пискнул, механик пустил  в экран струю табачного дыма. По зелёной глади поплыли  знаки каббалы: мутные зелёные пятна, провалы, точки и штрихи.   
  "Я сдох, - пробормотал во сне "Спокуха!", - летите как хотите, не забудьте только разбудить перед снижением".
 "Он сдох, но пока ещё тёпленький, - похабненько подмигнул Валентин; я кое-как слепил кривую ухмылку. Расшифровывать  его дурацкий юмор не было ни сил, ни времени.
   Запрещённый к применению автопилот, что пиратским образом, с помощью кустарных предохранителей и плоскогубцев, и, без особого  почтения к начальству и его запретам, возродил к жизни бортмеханик, большим подспорьем  не был.
    За ним тоже надо было приглядывать…


                …А лет за десять до того…

   Рукавицы и валенки давно промокли, "домашка" была даже не начата, отец мог в любой момент отыскать криминальный дневник, запрятанный в угол стола, завтра с утра надо было в школу… но упускать первый снег никак не хотелось, и снеговик был почти готов.  К нам присоединялись всё новые и новые помощники, кто-то принёс морковку для носа и угольки для глаз;  нашлась и  старая метла. Строителей становилось всё больше и больше; стихийно начатые кем-то снежки как-то незаметно перерастали во что-то серъёзное и грандиозное. Вдохновлённые  общим хороводом и весельем, продолжали присоединяться всё новые и новые помощники; каждый привносил свои ресурсы и идеи. Снеговик, вырастая на глазах и гордо вознося в осенние сумерки свою жестяную корону, казалось, стремился  достичь низких ноябрьских туч, щедро устилающих землю новым белоснежным покрывалом…



   А через десять лет, почти на этом самом месте, но, гораздо выше…


  "Вот, как выскочили мы из облачности, сразу посмотри налево, - "Слесаря вызывали?" наклонил автопилотом самолёт; робкое солнышко, так и не прорвавшееся к нам в кабину скрылось снова, только на этот раз - за клубами дыма, возносящегося от горизонта, - вот он, видишь, ЗапСиб…Маяковского в школе проходил?" 

   "Тут наука нехитрая: сейчас идём на Восток, курс берём по трассе, угол сноса я тебе померял, бери  поправку и двигайся прямо и вперёд, а это вот телезрение пока тебе ни к чему. Радиации от него много, толку мало,  так что пусть пока отдохнёт…и мы тоже ", -  локатор, лишившись высокого напряжения и, получив в виде компенсации лишь пачку "Беломора", что засунули ему в тубус , обиженно моргнул и провалился в примерно то же состояние, в котором находился наш кэп; Валентин продолжал свои немудрящие сентенции:
 "Прём точно от привода Барнаула, но, имей в виду - скоро, из-за расстояния он "сдохнет". а радиостанцию Красноярска мы пока не слышим. Так вот, на этот часик , пока не появилась на локаторе излучина Енисея, единственным твоим ориентиром будут только трубы вот этого ЗапСиба, металлургического, тудыть его в качель, комбината; про рабочего Хренова слышал?"

    Валентин, наслаждаясь возможностью щегольнуть предо мною знанием не только воздушной навигации, но и литературы, звучно и со смаком, потрясая кулаком и,  явно входя  в роль, завёл не вполне уместную декламацию: "Темно свинцовоночие и дождик толст, как жгут; сидят в грязи рабочие, промокший хлеб жуют…через четыре года тут будет город-сад"…."  "Как это называлось, помнишь? Во-во, все знают "Рассказ о Кузнецкстрое и людях Кузнецкстроя..." мало кто помнит, что полное название этого произведения…"….

   Трубы постепенно уходили назад. "На каждые десять минут полёта они должны отклоняться на десять примерно градусов, а как  скроются из вида, так включай снова локатор, ищи Енисей и настраивай радиокомпас на Красноярск, - Валя, прикурив новую папироску и плеснув мне в стакан лимонада, под свой излюбленный тост "За успешный исход нашего безнадёжного дела!", продолжал свои литературные сентенции, - понимаешь, поэт в самом названии дал нам намёк, - эта поэма ведь называется  "Рассказ рабочего Хренова..."!  То есть - хрен вам, потомки, а никакой не город-сад!”
   - Дальше за этими трубами, по излучине Томи увидишь Кемерово, сам город в чаду видно плохо, но две трубы "лисьи хвосты" (тоже химия какая-то) - один жёлтый, а второй зелёный; видно издалека; так вот, как они с ЗапСибом встанут по одной линии, так уже и Красноярск будет видно на горизонте и радиостанцию его слышно.
  -  А как же Красноярск я увижу, далеко же, вроде?
  -  Сам город, конечно, увидеть трудно, он тоже всегда в дыму, но такой точности и не надо. Ты увидишь КРАЗ (это не автомобиль, как можно подумать, а трубы  алюминиевого завода), и ТЭЦ, Переработка алюминия, она же экологичная, читал в газетах? Так вот, там экология такая, что за сто вёрст видно без локатора, а атмосфера -  на сигаретах экономить запросто. Курёха местным без надобности. Хотя… конечно, в наше время надо как можно больше курить…

  - Зачем оно, того…курить больше?
  - Чтоб сдохнуть побыстрее! В этом мире хорошего мало, долго задерживаться не резон; вешаться Боженька запрещает, грех, мол. Но выход всегда есть: кури больше и всё у тебя получится: и ласты быстрее склеишь, и удовольствие получишь и Пенсионный Фонд сбережёшь.
 К юмору механика привыкнуть было тяжело, но я старался.

  - А как же там местные-то всё-таки живут?
  - Живут…нормально живут…дышат через раз, да и всё; раз- дышат, раз-нет.

  "В Новокузнецке есть драмтеатр, там, перед входом стоят две пушки, вроде декорации. Приехал как-то раз большой партийный чин, а его никто и не встречает. Он разозлился, подошёл к одной пушке и кааак стрельнет! В ответ тишина, только где-то хлопнула форточка и старческий голос прошамкал:"Что случилось?"   Стрелявший и говорит:"Комиссия из Москвы приехала!".   Бабка (равнодушно так): " Аааа, а я подумала - колбасу привезли!"  И форточку закрыла. Начальник из другой пушки: Бах!  Та же бабка:"А сейчас что?" Ей в ответ :"Дык парткомиссия!" А она:"А что, с первого раза не попали?"
 

  Механик, сам, приходя в  восторг от собственного бородатого анекдота, заржал, клавиша локатора скрипнула, по экрану побежали белые всполохи, - ну вон он, Енисей впереди, а вот уже и трубы на горизонте показались. Тут заблудиться никак невозможно, зря ты свою навигацию в Самаркандском училище четыре года учил. Тут всё просто - лети по дыму от трубы к трубе и пригребёшь куда надо.
  - Михалыч, да не в Самаркандском, а Актюбинском…
  - Да какая разница - что там, что там пустыня…саксаул!
 
 Позывные Красноярска раздавались всё громче и громче в наушниках; "Спокуха!" скинул с головы колпак "Советского спорта".
  - Что, снижаемся уже? Валя, вы тут всё для победы сделали?
  - Угу, - отрапортовал механик, "бычкуя" "Беломор" и разливая по коричневым мутным "чеплашкам" остатки лимонада "Буратино".               



              А через сорок лет на том же самом месте…

   "Надо же, сколько лет прошло, а вот, гляди, - был бы он рядом со мной, так, наверное, сказать мог "Слесаря вызывали?", - почти ничего и не изменилось. Разве что самолёт побольше стал, и на смену "Буратино" пришла какая-то заморская радужная мерзость… а  тут как всё  дымило, так и продолжает… и дышат, наверное, так же, как и встарь…через раз…и на куреве экономят…".
 
   Путь лежал в обратную строну, и вскоре должны были показаться (теперь уже слева) - трубы ЗапСиба, а знаменитые "лисьи хвосты" - справа.
  И теперь уже я попытался бы впечатлить его литературной эрудицией:
   "И дым отечества нам сладок и приятен", - оно всегда тут вспоминается, на этом самом месте. А ещё - когда едешь вдоль Томи от Юрги до Кемерова:
 
  Пастораль заливных лугов, излучины  притоков, зелень лесов и благостная тишина деревень, речушки и ручейки, по грибным распадкам сбегающие к половодью…и вдруг, как-то сразу, резко и без предупреждения - пыль промзон, разбитые дороги, вонь и копоть  трубопроводов и запылённых котлов и "Дом  (почему-то) Культуры" с пошарпанными колоннами и покосившимися воротами, а там - свадьба и гости в белых рубашках; они вышли на крыльцо покурить, а невдалеке видны "лисьи хвосты" (химия какая-то), и ты удивляешься - а зачем тут курить-то, и потом вспоминаешь бортмеханика Михалыча: В наше время надо курить как можно больше…

   "Впрочем нет, - пихнул бы я его в бок, - посмотри, тут кое-что всё-таки тут меняется". И мы бы вспомнили Семёныча и его "Обнажённые раны земли...." Конечно, него это было совсем о другом и о других неземных стараниях, но лучше никак не назовёшь открытую добычу угля, карьеры, недавно появившиеся в этих краях. К этому привыкнуть невозможно, это - как содрать с живого существа кожу и наблюдать корчи и муки. Там, далеко внизу - открытые раны, чёрный снег, и люди, в своих домишках, и тщетных  надеждах ютятся у краёв этих циклических провалов. "А вверху летит лётчик, беспристрастен и хмур…"

   И я рассказал бы ему, и он бы впечатлился ( и потянулся за "Беломором" - то ли чтобы перебить тошноту, то ли ускорить свой путь "Туда",  рассказал бы ему об отвратительном  крематорном чаде, чаде, исходящем от какого-то нового полуподпольного завода, том чаде, что теперь стелется  вдоль грязных улиц Юрги, тех улиц, что когда-то утопали  в цветах и зелени и где, стоило только распахнуть окно, вмиг, терпкой кленовой горечью начинало кружить голову. И казалось - так будет всегда. 

   И я рассказал бы ему о тех, что когда-то ходили со мной в школу и писали сочинения о прекрасном будущем; сделавшимися теперь большими начальниками, что на вопрос - как же они всё это допустили, ведь они во власти и  могли бы что-то сделать, отмахиваются и отвечают одно: "Ты не понимаешь, в какой стране живёшь…".

   И Валентин сказал бы мне, что я, и впрямь, этого не понимаю. И был бы он не прав: я всё прекрасно понимаю и я это этого ждал и предвидел.

  Тогда, полсотни лет назад, я проснулся специально пораньше. Мне нужно было  приладить снеговику на нос  морковку, уложенную  с вечера  в портфель.  Я вышел пораньше, и всё было, вроде бы, на своих местах, но кое-что изменилось.Всё было на месте. Не было одного: снеговика. Он был разбит. Уничтожен. Торжественно и злорадостно.
 
   На снегу оставались  только метла, угольки глаз и забытое кем-то ведёрко. Наверное, он помешал каким-то злым мальчикам.

   А потом эти злые мальчики выросли…

  …Впрочем, может быть, это были и не мальчики. Возле моего дома был цветник, его обычно делали в мае, и каждый год  к лету уже вытаптывали. И я всё время удивлялся: там же два метра лишних пройти, ну зачем же через газон-то, кто же тут топчется-то? И была мне однажды удача: после того, как хозяин клумбы снова всё заботливо перекопал и восстановил, мне-таки удалось выловить злодея-разрушителя.
 
   К моему безграничному изумлению это оказался не местный хулиган или упившийся в стельку работяга.  И даже не безобидный, хотя и страшноватый городской дурачок, что время от времени, распугивая добропорядочную публику, с воем и матерками носился по улицам Юрги.

  Это был очень хороший человек, одни из отцов города, и  мой добрый знакомый.  В наглаженном костюме, с букетом цветов и свёртком подарков, в  начищенных штиблетах, и галстуке, он шёл с празднования  Дня Победы. Мы победили. Он остановился перед недавно выкопанным газоном, плюнул, грязно выругался, и проложил   своими лаковыми ботинками первую тропинку по   свежевысаженным  цветам. Ему так было удобнее…


   Царствие Небесное мамочке, она часто любила повторять:"Господи, прости нас, дураков!"

 И она была права.

 Что же это мы натворили? И что продолжаем творить? И что ещё натворим?